Роковой реванш

Дядя Фрэнки открыл Санни целый Новый Мир, гораздо красочнее того, что он знал раньше. Оказалось, тети не всегда бывают старые и злые, есть еще и молодые, добрые и красивые. Санни знал их по именам и узнавал даже по голосу в телефонной трубке, Мария, Донна, Лиана, Моника и Клаудия. Особенно он любил Клаудию, и когда имел выбор, всегда предпочитал ее для игр или походов куда-нибудь по серьезным делам, например, за мороженным. Еще Фрэнки познакомил его с другими большими дядями, те были, конечно, не такими сильными и большими как сам Фрэнки, но все-таки сильными и большими по сравнению с другими дядями. Имен у них не было, точнее, имена были, но какие-то странные, как слова, которые Санни знал и раньше, например, Бутерброд, Рыжий, Тюфяк, Два Пальца, Облом, Доктор, Брат Номер Один и Брат Номер Два, Злой Гарри, Шляпа, там еще много, всех не запомнить. А папу все звали Босс и Санни сразу почувствовал, что все его боятся, хотя чего его бояться? Он же такой добрый и покупает все, что ни попросишь.

Первый раз, кто есть на самом деле его отец, он узнал в школе, когда учительница, знакомясь с классом, попросила каждого встать и сказать, кем работает его отец, мамы ее почему-то не интересовали.

- Его папа – мафиози! - заорал кто-то сзади из одноклассников и загоготал, прежде чем Санни успел открыть рот и сказать, что строитель, как научили дома.

Смех этот был одинокий и глупый, потому как воцарилась гробовая тишина в классе, но учительница поспешила опросить следующего ученика.

Хорошо, что он получил уважение в школе в тот день, раз и навсегда, плохо, что отец впервые дал сильную затрещину со словами, - Ты что, сам за себя ответить на вопрос не можешь?

И откуда он все, всегда, знал?

Детей бить плохо, конечно, но эффективно, Санни запомнил этот урок и никому не позволял слово ляпнуть при нем про него никогда. Все, что говорил отец, Санни усваивал раз и навсегда, как будто поставив самоцель, не повторять ему дважды.

Нет, он не был с ним груб, ни разу сильно не ударил, насколько он помнил, но одного его грозного взгляда всегда было достаточно. Санни боялся его. А боялся, потому что видел, как здоровые сильные мужики лепечут перед ним как младенцы, стоило отцу повысить голос. Точнее, даже не повысить, а медленно так, внушительно, с расстановкой, как будто идиоту, объяснить, - Я кому говорил, не брать эти копейки. Сколько он должен? Ну так пусть ровно столько и отдаст, или ты не знаешь, что делать? Не делай из себя, а следовательно, из меня, крохобора. Иначе я покажу, на твоем примере, что делают в таком случае уважающие себя люди.

Санни любил отца и боялся до смерти. Так бывает в итальянских семьях.

Он, конечно же, занимался спортом, американским футболом, куда его буквально притащил школьный тренер, обративший внимание на его физические данные. Но Санни ленился «пахать», как требовал от него тренер, он и так был самый лучший в команде, а потому, чуть ли не каждый день слышал, как бездарно закапывает свой талант в землю. Особые успехи в спорте его не интересовали, он давно знал, кем он будет. А будет он приемником Тонни Скиолаччи6

4. Тонни Скиолаччи.

Тонни Скиолаччи родился и вырос в маленькой деревне острова Сицилия, в дальнем конце острова от Палермо. Он был старший сын среди восьми сестер и братьев, потому работал больше всех на виноградниках, с самого детства. Ему казалось, что он родился и вырос под лозой. Скорей бы братья подросли, всегда думал он, выполняя очередное поручение отца. Но даже когда они подросли до того возраста, с которого он работал как проклятый, отец всегда, первым делом, кричал его имя, видимо, по привычке.

- И что сразу Тонни? - ворчал он, выйдя за дверь, чтобы отец не слышал, направляясь выполнять поручение, - Других, что ли, нет у него детей?

Только мама, казалось ему, любит его по-настоящему, а отец народил его как раба. Но мама была кроткая, молчаливая, ни смея перечить властному отцу. Лишь по ночам она приходила к нему, чтобы погладить по голове и подоткнуть одеяло. Затем она рожала братика или сестру и приходила все реже и реже.

С ранней юности ему очень нравилась соседка Нателла, на которую он засматривался через невысокую плетенную из виноградной лозы изгородь, но о ней приходилось лишь мечтать, потому как он с детства знал, что женой его будет Мария Манчини из соседней деревни, о чем их отцы сговорились с самого их детства.

Мы не знаем, правда это или нет, но поговаривали, что отец Марии Манчини, Марио, самолично участвовал в казни диктатора Дуче Муссолини и под его подушкой до сих пор лежит кусок веревки, на которой того повесили. Говорят, что Марио долго охотился за Муссолини чтобы отомстить за смерть отца, вендетта до сих пор в почете в тех местах. С тех пор Марио Манчини пользовался почетом и уважением, что позволило ему стать со временем, своего рода, феодалом и землевладельцем в тех местах. Не было в их деревне магазина, кафе, иль ресторана, где бы он не участвовал, так или иначе. За его дочками, еще тремя, кроме Марии, увивались куча ухажеров, потому как всем было известно уже давно, что Мария предназначена Тонни Скиолаччи. Сделано это было с хитрым умыслом, Марио давно, наперед, так как первой выйти замуж должна старшая дочь семьи, открыв тем самым дорогу остальным. Тем не менее Мария росла высокой, стройной, красивой девочкой, с черными, густыми, вьющимися волосами и огромными черными глазами, о чем все уши прожужжали заранее Тонни все вокруг, особенно тетушки, знающие уже его судьбу, но Тонни считал красивой только Нателлу. Нателла же, часто замечая его вожделенные взгляды на нее из-за виноградной лозы изгороди, лишь убыстряла шаг, зная, как и вся деревня, семейную судьбу Тонни Скиолаччи.

Будущий дом их, совместно двумя семьями, давно строился одиноко в красивом месте на холме, аккурат между их деревнями. Но Тонни казалось, что он один его строил целую вечность, познав еще и профессию строителя. Место для дома, конечно, было выбрано идеальное. В стороне от дороги, но так, что было видно ее издалека, кто по ней двигается, еще видно вдалеке окраину села Манчини. По другую сторону от дома был довольно ровный пологий уходящий вниз склон, повернувшийся к солнцу, сплошь поросший кустарником с красивым и огромным валуном посередине.

Тонни помнил, как ему, еще подростку, отец вместе с будущим тестем, поочередно прикладываясь к курдюку с вином, взахлеб рассказывали, показывая пальцами то в одну сторону, то в другую, где будет стоять его дом, какой красивый вид будет вид из окна, какая счастливая жизнь у него будет и сколько внуков и внучат он им должен за это, и кого как назовет в первую очередь, потом вторую, и третью. Всю жизнь расписали они ему, примерно, до середины.

Затем они пошли до валуна, легко, вдвоем, так закинули его наверх на камень, что чуть не перекинули на другую сторону.

- Оглянись, сынок, - гордо сказал отец, - Вокруг будет твой виноградник, отличное место, поверь моему опыту.

Манчини радостно поддакивал, прикладываясь к курдюку, а Тонни не очень-то радовался, прикидывая, исходя уже из своего малолетнего опыта, не по годам, это сколько же кустарника придётся ему выкорчевывать.

Но, в конце концов, дом был построен, виноградник рос в перспективе, большая веселая свадьба на две деревни сыграна, родился первенец, крепкий малыш, нареченный Санни, в честь деда, как и договаривались.

Казалось, жизнь Тонни будет размеренной и счастливой, как обещали, если не вмешается, например, Нателла или еще какое-нибудь случайное несчастье. Кое и произошло, как вы уже догадываетесь.

Свидетелей не было, никто не знает точно, как это произошло, но однажды вечером, Тонни в слезах и маленьким сынишкой на руках, прибежал в дом Манчини с ужасной вестью, что Мария выстрелила в себя из ружья.

Первыми, прибежавшие ее два брата в дом, увидели ее мертвую, лежащую в спальне у кровати, с ужасной раной снизу в голову и ружьем между рук и ног.

Ружье было в каждом доме, от волков и не только. У Тонни была старая курковая двустволка, подарок отца, оставшаяся еще от деда.

- Коли ты назвал моего внука в честь деда, пусть оно потом ему и достанется, - так сказал отец, торжественно вручая ружье Тонни, в день их новоселья.

Неделю, после похорон, оставив сына у родителей, пропил, не выходя из дома, Тонни. Явился, угрюмый, осунувшийся, заросший щетиной и как будто глухой, с твердым решением, что уедет в Америку к двоюродному брату отца, заберет с собой Санни. Как ни уговаривали его мама и тетушки, оставить хотя бы маленького Санни, пока не подрастет, он был непреклонен. Нет, Санни поедет и ним. И все.

Лишь, бывший властный отец не сказал ему ни слова против. Резко постаревший, он понимал, что братья Манчини не будут жить рядом спокойно и несчастья могут продолжиться.

По совету отца, Санни, перед отъездом, явился в семью Манчини и у отца попросил разрешения уехать с сыном в Америку, так как жизнь ему стала ненавистна в этих местах, где все напоминает о Марии. Делать было нечего, и он получил Благословление, так как все понимали, что он уедет все равно, так или иначе.

Санни было три с половиной года, когда он увидел Статую Свободы.

А в это время в семье Манчини продолжались несчастья. Как оказалось, последний их ребёнок рождался преждевременно и в муках для матери. Врачи решились на операцию, чтобы спасти хотя бы одну жизнь. Но усилия их были безуспешны. Закрыв глаза мертвой матери, они бросили в таз с отходами мертвый плод. Лишь чернокожий уборщик, после их ухода, услышал крик младенца.

Марио Манчини, переживая смерть жены, которую действительно любил и которая одарила его прекрасными детьми, три девочки и три мальчика, смотрел на этот плод, еле-еле похожего на мальчика, не испытывал к нему ни любви, ни ненависти, ни жалости, абсолютное безразличие, выживет он или нет. Прогнозы врачей были неутешительны, плод, так они его называли, был слишком слаб и далеко не выношен. Марио, несмотря на свое влияние на все что происходит в деревне, просто отвернулся и ушел. Но ему позвонили через день и сообщили, что сын его жив и будете ли его забирать вообще?

Марио Манчини был человек влиятельный и задумывался уже о своей политической карьере. Тут смерть жены, матери седьмого ребенка, хочешь ты того или не хочешь, выносит все твои переживания на публику. Вроде бы надо радоваться, что сын твой выжил, но Марио лишь делал вид, что радуется. Он дал ему имя не как обычно, в честь дедушек или отцов, нет, он дал ему далеко не итальянское имя, а сразу американское, Майкл, в переводе это означало Рука Бога. Если честно, Марио думал или может, надеялся, что этот недоношенный сученок не выживет.

Но Майкл выжил и рос ребенком необычным.

Во-первых, он очень долго не разговаривал, лет до пяти и Марио решил, что это результат родовой травмы и тот растет дебилом.

Во-вторых, Майкл был ребенком невысоким и субтильным несмотря на то, что все остальные в его семье были людьми крупными и широкими в кости, даже три его сестры.

В-третьих, с раннего детства он полюбил убивать. Сначала он ловил кузнечиков и отрывал им лапки, затем загнал мышь в угол и забил ее тяпкой и ходил потом по дому, выискивая еще мышей, как кот, но с тяпкой. А как-то раз, соседи нашли у себя в огороде свою кошку с перерезанным горлом и вскрытым животом. Все, соседи и семья Манчини сразу заподозрили его, но он молчал, как рыба, на все вопросы, опять став немым на некоторое время. Тогда Марио впервые выпорол его ремнем, а затем окончательно плюнул на его воспитание.

5. Америка.

Как Тонни Скиолаччи стал главой одного из самых могущественных кланов Нью-Йорка мы рассказывать не станем, это другая, длинная история. Добавим лишь, что впоследствии, один из младших братьев Марии Манчини приехал под его начало и покровительство, убив в окрестностях Палермо несколько человек и подавшись от полиции в бега. Звали его Майкл и он стал самым близким его другом и подчиненным, уже опытным и матерым киллером. Тонни ценил его больше всех из своих людей и поручал самые важные дела и в самом крайнем случае, боясь потерять его жизнь или свободу по мелкому делу. Они даже редко виделись, специально, чтобы Майкл не отсвечивал спецслужбам, следивших за Боссом. Не будем забывать об их близких родственных связях, к тому же. Тонни подарил ему, с молодой беременной женой, дом в итальянском квартале, где располагалась небольшая пекарня и булочная на первом этаже и квартира на втором, чтобы у него был небольшой семейный бизнес. Это было очень удобно, не нужно постоянно содержать его, можно было отмыть небольшие суммы денег, было прикрытие от полиции и еще немало важно – он всегда был под рукой, в любой момент, в одном и том же месте.

Санни Скиолаччи было очень комфортно в Нью-Йорке. Он рос самым уважаемым, априори, среди друзей и одноклассников. Красивая внешность, хорошая машина и ареол мафии делала его еще более красивым и желанным в глазах девушек, чем он беззастенчиво пользовался, как любой бы из нас на его месте. Занятие футболом добавляло ему друзей и внимания, в разы. Количество его личных болельщиков, особенно болельщиц на футбольных полях, во время матчей, росло по нарастающей, судя по шуму на трибунах, когда он получал мяч или сносил кого-нибудь жестким силовым приемом.

Так как рос он без мамы, отец больше не женился, а бывал дома лишь утром или днем, и то, не каждый день, Санни рано начал гулять по барам, ночным клубам и всяким другим увеселительным заведениям. Всегда его кто-то куда-то тащил потусоваться или он сам кого-нибудь из друзей, обычно из команды. Старался избегать только те места, где мог случайно встретиться с отцом, но их было немного. Тонни был консервативен, ходил только в заведения, принадлежащих ему, в основном, через подставных людей или бары и клубы близких друзей. Одну из маленьких пиццерий, почти без вывески, незаметной с дороги, они называли, даже офис, под названием Сицилия.

Виделись они все реже, по мере взросления. Санни старался приходить домой не сильно за полночь, так как ночью или под утро, обычно приезжал отец. Утром Санни уезжал в колледж, потом тренировка, приходил домой, когда Тонни уже выспался и уехал по своим делам, а следовательно, можно смело отправляться по своим, развлекаться.

Чаще всего они виделись дома, между колледжем и тренировкой. Разговор был примерно одинаков.

- Привет, па.

- Привет, сынок, как учеба?

- Нормально.

- Когда игра? На этот раз, обязательно приеду.

- В это воскресенье. Да ты уже сколько раз обещал.

- А ты возьми, да заедь за мной в офис, чтобы я не забыл и деваться было некуда, как выполнить обещание.

- Я лучше позвоню туда дяде Фрэнки, мы за час до игры, минимум, собираемся.

- Или так.

- Подкинешь на бензин?

- Буду уходить, оставлю. Последнюю как сыграли?

- Продули. Чуть – чуть.

- Вот и хорошо, что не приехал. Ладно, в воскресенье принесу вам удачу.

- Окей, не помешает, важная игра.

- Разогрей из холодильника, только что привезли твою любимую лазанью, от Фрэнки.

- Спасибо, па.

То, что привезли что-нибудь вкусненькое от Фрэнки, Санни уже знал, так как видел на входе в дом большую черную машину, ожидающую отца. Два итальянца сидели в салоне, один, наверно, самый здоровый из них, ожидал у машины, опершись огромным задом об переднее черное, блистающее чистотой крыло.

Санни увидел в окно, что у двери на улице лежит газета и вышел за ней.

- Привет, Санни, - не глядя на него, а поворачивая медленно огромную голову, в черной шляпе, то вправо, то влево, просматривая улицу, громко пробасил здоровяк.

- Привет, Бутерброд, - махнул рукой Санни.

- Как сыграли?

- Продули, - недовольно растягивал слова Санни.

Малыш Фрэнки был для Тонни самым близким другом, консилере, секретарем, личным помощником, поваром, правой рукой, левой рукой, нянькой его сына в детстве. Жил он на втором этаже итальянского кафе под названием Сицилия. Посетители были одни и те же люди и называли это место, особенно по телефону всегда по-разному – офис, контора, нора, у Фрэнки, у Малыша, на Родине. Делалось это из конспирации, чтобы прослушивающие, вдруг, копы не поняли, где мы, давай, вечером встретимся и все обсудим. Если в кафе, случайно, заходили случайные посетители им становилось крайне неуютно от наступившей тишины и неприятных взглядах угрюмых мужчин в черных пиджаках, и они быстро обычно ретировались. Те, кто жил по соседству, не ходили в, казалось бы, удобно расположенное кафе с хорошей кухней, зная, что посторонним там не место.

6. У Фрэнки.

Малышом, в насмешку, Фрэнки называли за его размеры, в килограммах и в роста-сантиметрах они были примерно одинаковы, 195 на 195, плюс – минус. Малышом называли или самые близкие или самые отчаянные, остальные уважительно Фрэнки, так как боялись его, вслед за Тонни, больше остальных.

Санни же был уверен, что добрее человека, в этой жизни, никого нет. Как будто он заменил ему мать, потому что Тонни, как говорится, часто таскал маленького сына на работу. Была у него, конечно и няня, но Санни не любил с ней оставаться, а клянчил у отца, чтобы он взял его с собой. А вот в кафе у Фрэнки он практически и вырос, у которого было пять дочерей, а тот, как все мужчины мечтал о сыне, которого Санни удачно и заменил.

Так что, Тонни, получается, всегда везло, то его не убили, по нелепой случайности, пару раз, то близкий родственник оказался лучшим киллером-профессионалом, то у лучшего друга растут целых пять нянек для маленького сынишки. Няню пришлось уволить за ненадобностью, со временем. Так что, Санни был самым маленьким, но уважаемым, посетителем этого странного кафе, сначала под столами, потом наравне, и наконец, над. Все остальные вечно ему потакали, угощали и дарили игрушки, как бы заранее взятки, чтобы он их запомнил с самого детства с хорошей стороны. Маленький Босс - закрепилась за ним кличка, когда Тонни не слышал.

Фрэнки, весь день, с большими перерывами, конечно, проводил у кухонной огромной плиты, сразу за барной стойкой, но стены между ними не было. В этом помещении первого этажа вообще не было стен, если не считать уборных комнат. Он вечно что-то жарил, парил и варил, выкрикивая иногда имена или клички тех посетителей, кому хотел сказать что-нибудь. Человек, несведущий, был бы поражен иерархией отношений между поваром и гостями этого кафе.

- Два Пальца, - кричал Фрэнки в зал.

- Да, - тут же подходил один из посетителей.

- Мешай соус, закипит, убавь на единицу. Пойду покурю.

- Тюфяк.

- Что?

- Почисти эту картошку и лук.

- А где эти чертовы братья остолопы?

- Еще не было.

- Ну так найдите мне их быстро, почти обед уже.

Власть менялась, только когда входил Тонни. Не совсем менялась, лишь громкость переводил на единицу Фрэнки, как жар кухонной плиты.

С женой, Фрэнки, может быть, наверное, глядя со стороны, верится нам, повезло. Может, она там лупит его, как Сидорову козу, чужая семья - потемки, откуда нам знать? А так, внешне, она была абсолютный антипод мужа, в плане, маленькая и хрупкая, килограммов чуть за сорок. Повезло, что она разбавила наследственностью, для девочек, буквально, тяжелую кровь мужа. Лишь черты лица выдавали несомненное его родство с дочерями. Жила она, как тень, в квартире над кафе, видели ее очень редко, молчаливую, проходившую мимо, глядя в пол, лишь кивая на приветствия, как будто не хотела знать посетителей в лицо, чтобы не опознать потом в полицейском участке. Есть у нас сомнения, знала ли она другой язык, кроме итальянского.

Дочки его, единственные постоянные посетительницы кафе женского пола, они же – официантки, посудомойщицы, поломойки, модельеры и модели, психотерапевты и дизайнеры, мотиваторы повара кафе. Возраст вместе укладывался в 9 – 17 лет. Было бы их больше, если бы Фрэнки не утратил надежду на сына.

Опять же, Тонни повезло, более надежную, например, официантку, которая, может подобрать, краем уха, фразу, оброненную Боссом мафии, и тут же потерять ее безвозвратно, не сыскать в целом мире. Омерта. Нет, это не имя, закон молчания, а имена были по возрастанию со старшей – Моника, Донна, Мария, Лиана, Клаудия.

Был, однажды, такой момент, что Микки Два Пальца сидел в кафе, и Тонни ему внятно объяснял, что нужно сделать. Просто, Микки такой человек, ему нужно точно, все и досконально объяснить, что, где, когда и во сколько по времени, нужно это дело сделать, тогда проблем не будет. Будет результат. В этом сомнений нет, если не перепутает.

Для примера, ему не сказали, чтобы он проверил патроны, которые пихает в револьвер. В итоге Микки Заноза превратился в Микки Два Пальца. Тоже, знаете себе, прогресс.

Санни, малой еще, не видный из-за стола, шел мимо, в кафе, ему перегородила огромная нога Микки, упирающаяся в следующий стул. Он мог бы перелезть или обойти, но он чувствовал себя сыном папы, которого все боятся и потому, толкая, сказал, - Убери.

В любой другой момент Микки, несомненно, убрал бы ногу, но в тот он слушал лишь самого Босса, а две его половинки мозга могли работать эффективно лишь в одном направлении и он не слышал маленького Санни из-под стола и даже не чувствовал, как его ногу толкают.

- Пусти, я кому сказал, - теребил его штанину маленький Санни безрезультатно.

Тогда, маленький Санни, обозлившись, как бык на корриде, отошел, метра на два, дабы разогнаться, и показал всю свою прыть, за что его и оценил будущий тренер. Он попал носком своего ботинка в самую косточку ноги над туфлей.

- Ой, - не от боли, конечно, а скорее от неожиданности, ляпнул Микки Два пальца.

Тонни не любил, когда его перебивают, но сразу увидел, что к чему, когда Микки заглянул под стол.

- Пни его в ответ, - сказал Тонни Микки.

Микки, какой бы не был глупый человек, сразу почувствовал неладное, как затравленный зверь включает все свои недюжинные способности в минуты опасности, он пнул Санни под жопу так, чтобы это выглядело жестковато, но не слишком больно.

- Ай, ты че? – кинулся колошматить кулачками его бесчувственные колени маленький Санни.

- Не так, - возразил Тонни.

Фрэнки из кухни тоже почувствовав неладное возникшим напряжением и тишиной, вырос за спиной Микки. Стало даже темновато, так он загородил свет от окна.

- Я хочу, - медленно, но верно, втолковал в голову Микки Два Пальца слова, Тонни, - Чтобы этот сопляк приземлился вон у той двери, после твоего пинка, - показал он на входную. Кто-то из парней поближе тут же догадался перевернуть табличку со словом Открыто на Закрыто, наружу.

Я не видел такого удара с Финала Лиги Чемпионов. Как будто Мюллер, Пеле и Марадона, все вместе подошли к этому штрафному удару, так сильно метился и волновался Микки.

Это выглядело глупо, но его можно понять, не каждый день бьешь такой пенальти. Попасть во входную дверь сыном Босса мафии… Было далековато.

Такого горестного лица у Фрэнки не видел еще никто. Как будто на глазах у антилопы лев поймал ее детеныша, она не умеет плакать, лишь знает, что спасти из этих клыков его невозможно.

Но, Микки Два Пальца справился, не хуже любого из этих звезд спорта. Приподняв брыкающегося Маленького Босса двумя оставшимися пальцами за шкирку, он под зад отправил правой ногой снаряд так точно и аккуратно, что Санни лишь ботиночками, скользя по полу, задел дверь.

Санни, сначала инстинктивно заорал и заплакал, но тут же вспомнил, что нельзя, и насупился, вытирая кулачком слезы. Микки обогнал Фрэнки к нему, чтобы убедится, что тот в порядке.

Еще один урок выучил Санни, что нельзя неуважительно относится к старшим, при отце.

7. Обычный вечер, продолжение.

Майк, выйдя из своего бара, пошел дальше, обычным, частым маршрутом по Пятой улице, где почти в каждом доме был бар, кафе или ресторан, избегая некоторых, но обязательно заходя в другие, задерживаясь, от нескольких минут, до нескольких часов. Бобби, естественно, как тень следовал следом, но не выдавая себя, как его спутника. Со стороны казалось, что два человека гуляют независимо друг от друга, а то, что они заходят в одну и ту же дверь, лишь совпадение.

Майк обычно садился за стойку бара или прорывался к ней, если было тесно, без проблем. Его пропускали, узнавая или не узнавая, к нему подсаживались, стремились пообщаться, сразу, первым делом, угощали выпивкой. Он никого не чурался, охотно отвечал на вопросы и общался как кандидат на выборы в сенаторы. Пил, чем угощают, но если подсевший к нему собеседник был чем-нибудь неприятен, он делал малозаметный знак Бобби и тот исчезал, как по мановению волшебной палочки. Если же человек вел себя прилично и выглядел достойно, Майк делал ему шикарное предложение:

- Слушай, Джэк, ты приятный человек, я бы посидел с тобой еще, но меня ждут люди, какая-то презентация опять, ты заходи в мой бар, Чемпион по Нижней, возле Пятой, спроси у бармена Билли меня, и он угостит тебя выпивкой, пока я не появлюсь. А бываю я каждый вечер, если в городе.