Любовь от гробовой доски

— Ты слишком умная, — сказал он. — Это подозрительно.

Аделаида Викторовна смотрела на него снизу вверх. В глазах — спокойствие и легкое превосходство.

— Ладно, — сказал Квон. — Живи.

Собака сдержанно и по-деловому лизнула его в руку, а потом чинно вернулась на свое место.

Квон открыл ежедневник. Взглянул на записи. «Вымя говяжье, сушеное. Птичье молоко, две коробки». Ниже, вчерашним числом, он добавил: «Корм для собак, премиум, беззерновой. Игрушка — канат с узлами (Кира принесла, старый порвался)».

Он взял ручку, подумал, дописал: «Антропоморфизм — не диагноз».

Посмотрел на написанное.

И зачеркнул.

Потому что если бы это был диагноз, то болели уже двое: Лебедева и он сам. А Аделаида Викторовна Кладбище, судя по всему, была единственным здоровым существом в этом кабинете.

Он закрыл ежедневник. Собака спала, положив голову на лапы. В кабинете было тихо. Квон сидел, смотрел на нее и думал о том, что сегодня после работы нужно будет купить не только вымя, но и еще одну коробку «Птичьего молока». Потому что вчера Кира съела последнюю конфету, а Светлана Петровна, кажется, тоже к ним пристрастилась. И потому что это не имеет ровно никакого отношения к антропоморфизму.

Глава 10

Квон заработался допоздна.

Такое случалось нечасто - он старался выстраивать график так, чтобы к восьми-девяти быть дома, с собакой, ужином и документалкой про пингвинов. Но сегодня с утра позвонил заказчик из областной администрации: умер важный человек, похороны завтра в одиннадцать, нужен полный пакет, и чтобы всё было идеально. Квон провел полдня на телефоне, согласовывая крематорий, кладбище и транспорт. Потом, задержавшись на два часа, приехал поставщик с новыми образцами ритуальных принадлежностей. Потом Светлана Петровна ушла, а Квон остался разбирать бумаги, накопившиеся за неделю.

К девяти вечера он понял, что сил ехать домой и готовить ужин нет. Заказал доставку из «Якитории» — суши, роллы, мисо-суп. Аделаиде Викторовне взял кусок куриного филе без соли, который он разогрел в микроволновке.

Он сидел за столом, ел палочками и листал договоры. Аделаида Викторовна лежала на своем пледе в углу, жевала филе и иногда поглядывала на Квона. В кабинете горела только настольная лампа — желтый круг света на столе, остальная комната тонула в полумраке. Квон предпочитал так работать, когда задерживался: от верхнего света уставали глаза, да и атмосфера была другой, более камерной, располагающей к тишине.

Окна его кабинета выходили на улицу, но плотные шторы были задернуты. Снаружи, если смотреть со стороны, кабинет казался почти темным — только узкая полоска света по краю штор, и ту заметишь, только если знаешь, куда смотреть.

Квон допил остывший кофе, отставил кружку. Взял следующий договор.

В коридоре послышались быстрые нервные шаги. Квон поднял голову и прислушался. Шли не из тамбура, а со стороны лестницы и правого крыла. Кира, конечно. Квон вернулся к бумагам.

Дверь в приемную с грохотом распахнулась.

Квон дернулся, а рука непроизвольно потянулась к ящику стола, где лежал травмат. Аделаида Викторовна вскочила и зарычала.

В проеме стояла Кира.

Лицо белое, глаза вытаращены, волосы торчат во все стороны. Футболка мокрая под мышками и у ворота, сама Лебедева дышит тяжело, как после спринта. Вцепилась в дверной косяк обеими руками, пальцы побелели от напряжения.

— ТАМ ЧТО-ТО ЕСТЬ! — Выдохнула она шепотом. Не криком, именно шепотом, но таким напряженным, что голос срывался на шипение.

Квон замер. Аделаида Викторовна перестала рычать, но шерсть на загривке все еще стояла дыбом. Собака посмотрела на Киру, потом перевела взгляд в коридор, откуда она прибежала.

— Что? — спросил Квон спокойно. Руку от ящика убрал.

— Там, — Кира махнула рукой куда-то в сторону, не оборачиваясь. — В вашем зале. Там что-то есть, я слышала.

— В каком зале?

— Ну где вы гробы выставляете. В демонстрационном. Я через стенку работала, свет выключила, собиралась домой, и вдруг... — она запнулась, сглатывая. — Оттуда какие-то звуки.

Квон посмотрел на нее, как на форменную дебилку.

— Звуки? — переспросил он.

— Да! Шорох. Стук. И... — Кира понизила голос до совсем еле слышного шепота. — Я не знаю, какое-то движение, будто кто-то там ходит. Или... ну, вы понимаете.

— Не понимаю, — сказал Квон.

— Ну, там же гробы, — Кира посмотрела на него с таким выражением, будто объяснял очевидное. — А в гробах... мало ли.

Квон вздохнул.

Жизнь научила его одному: никакой загробной жизни нет, призраков нет, ни-че-го нет. За пятнадцать лет в похоронном бизнесе он видел покойников в самых разных состояниях — от мирно усопших стариков до тех, кого привозили ночью в состоянии, близком к мясному фаршу категории «Г». И ни один из них не встал, не заговорил, не подал признаков жизни. Ни разу.

А вот живые — другое дело. Среди живых встречается удручающе огромное количество долбоебов, мудаков и тупорезов. И некоторые из них способны на такое, что никакой потусторонний ужас не сравнится.

— Лебедева, — сказал Квон. — В мире нет призраков.

— Откуда вы знаете?

— Пятнадцать лет работаю с мертвыми, ни один еще не пожаловался на качество обслуживания.

— Это не аргумент.

— Это единственный аргумент, который мне нужен.

Кира не уходила. Стояла в дверях, переминаясь с ноги на ногу и поглядывала в коридор. Аделаида Викторовна подошла к ней, понюхала ноги. Кира инстинктивно прижалась к косяку.

— Если не призраки, — сказала она, — то кто? Кто-то мог залезть - воры или вандалы или... малолетние дебилы. Вы же сами говорили, что у вас там окна во двор, и по пожарной лестнице влезть — раз плюнуть.

Квон задумался: это уже было разумно.

Демонстрационный зал находился в торце здания, окна действительно выходили во двор. Там и правда была старая ржавая пожарная лестница, и залезть по ней ничего не стоило. В зале стояли образцы гробов, венков и ритуальных принадлежностей. Не то чтобы это была лакомая добыча для воров — кому нужен гроб, даже дубовый, с ручной резьбой? Но вандалы — другое дело. Или бомжи, которые ищут, где переночевать. Такое уже случалось пару раз за эти пятнадцать лет.

— Ладно, — сказал Квон. — Проверим.

Он встал из-за стола, надел куртку — в коридоре было прохладно, взял ключи и телефон. Аделаида Викторовна встала рядом, готовая следовать.

— Вы со мной? — спросил Квон у Киры.

— Я? — Кира побледнела еще сильнее. — Я... да. Конечно. Но я сзади.

— Как хотите.

Квон вышел в приемную, прошел через тамбур в коридор. Аделаида Викторовна цокала когтями следом. Кира плелась сзади, держась за рукав куртки Квона.

— Отпустите, — сказал Квон.

— Не могу, — честно призналась Кира. — Ноги не слушаются.

— Тогда держитесь за собаку.

Кира посмотрела на Аделаиду - собака шла уверенно, голова поднята, уши торчком.

— Аделаида Викторовна, — сказала Кира, перехватывая ее за ошейник. — Вы пойдете со мной? Мне как-то спокойнее с вами.

Собака повела ухом, но не остановилась.

— Это потому что она угонщику горло чуть не выгрызла? — спросил Квон, не оборачиваясь.

— Нет, — быстро сказала Кира. — Это потому что она замечательная дама и внушает доверие. Угонщик тут вообще ни при чем.

Квон не стал спорить.

Демонстрационный зал находился в конце коридора, за двустворчатой дверью. Квон шел первым, подсвечивая себе фонариком на телефоне. Аделаида Викторовна — справа, Кира сзади, вцепившись в ее ошейник.

У двери Квон остановился и прислушался.

Тишина.

— Что именно вы слышали? — спросил он негромко.

— Шорох и стук. Будто кто-то ходит и задевает что-то. И еще... — Кира сглотнула. — Будто кто-то дышит.

Квон толкнул дверь.

Зал был темным, окна выходили во двор, фонари с той стороны не горели — опять надо было вызвать электрика. Шторы не задернуты, но света снаружи почти не было, только слабый отсвет от дальнего фонаря за забором. Внутри сплошная чернота.

Квон поднял телефон, повел лучом фонарика. Свет выхватил ряд гробов вдоль стены — дуб, орех, сосна, крышки закрыты. Венки на подставках, баннеры с образцами памятников. Всё на своих местах.

— Свет где? — шепотом спросила Кира из-за спины.

— Выключатель в конце зала, — сказал Квон.

— А... а почему вы не щелкнете здесь, у входа?

— Потому что выключатель в конце зала, — повторил Квон. — Здесь, у входа, его никогда не было. Проводка с шестидесятых, не переделывали.

Кира издала звук, похожий на сдавленный писк.

Квон двинулся вперед. Медленно, лучом фонаря, проверяя пространство. Справа — стеллажи с каталогами, слева — витрины с образцами обивочных тканей. Впереди — ряд гробов, а за ними, у дальней стены, выключатель.

Аделаида Викторовна шла рядом, когти цокали по кафелю. Кира семенила сзади, не отпуская ошейник. Собака двигалась ровно, без напряжения. Квон отметил это: если бы в зале был посторонний, она бы уже подала сигнал.

Они прошли половину зала. Луч фонарика скользнул по гробу из массива дуба — новинка, поставили на прошлой неделе, дорогой, с ручной резьбой и шелковой обивкой.

Крышка была открыта.

Квон остановился. Навел фонарик.

В гробу лежал человек.

Старый, грязный, в рваной куртке, поверх которой намотаны какие-то тряпки. Лицо не разобрать — в тени, под бородой и спутанными волосами. Глаза закрыты, рот приоткрыт.

Кира этого еще не видела — стояла за спиной Квона. Но заметила, что луч фонарика замер на одном месте, и напряглась.

— Что там? — шепотом спросила она.

— Человек, — сказал Квон.

— Живой? — Голос сорвался на фальцет.

— Не знаю.

Квон шагнул ближе, Аделаида Викторовна пошла за ним, Кира дернулась, потянула ее за ошейник, но собака не остановилась. Кира осталась стоять на месте, выпустив ошейник.

Квон подошел к гробу, навел фонарик на лицо. Человек зашевелился.

Кира увидела движение.

И заорала.

Это был визг, каким обычно орут девчонки в фильмах ужасов, когда маньяк выскакивает из шкафа. Высокий, заливистый, полный животного ужаса. Квон даже вздрогнул, не столько от страха, а скорее от неожиданности.

Кира орала, пятясь, споткнулась о подставку с венком, взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, но не удержалась — глаза закатились, ноги подкосились, и она начала валиться назад.

Квон успел.

Широко шагнул обратно, подхватил Киру под мышки, не давая ей рухнуть головой на кафель. Кира весила немного - тощая, почти невесомая, но Квону все равно пришлось напрячься, чтобы удержать ее и не уронить.

— Лебедева, — сказал Квон, перехватывая ее удобнее. — Лебедева, очнитесь.

Кира не реагировала. Голова свесилась набок, лицо белое, дыхание поверхностное.

Человек в гробу зашевелился, сел. Поморгал, посмотрел на Квона мутными глазами. Изо рта пахнуло перегаром — даже с расстояния в метр.

— А? — сказал человек. — Что?

— Вы кто? — спросил Квон.

— Я? — человек почесал затылок, задумался. — Я Вася.

— Вася, вы зачем в гробу?

— А че? — Вася осмотрелся, будто только сейчас понял, где находится. — Тепло тут, а на улице холодно. А тут окно открыто было, я и залез.

Квон смотрел на него.

Пьяный бомж.

Просто пьяный бомж, который нашел открытое окно и решил, что гроб — отличное место для ночлега. Мягко, наверное, внутри. Шелковая обивка, тепло.

— Окно? — переспросил Квон.

— Ага, — кивнул Вася. — Там, в конце. Не закрыто, я через него, а тут темно, я не видел, куда лезу. А когда увидел — уже поздно было. И очень уж спать хотелось.

Квон припомнил: днем сотрудники проветривали зал, наверное, забыли закрыть. Или закрыли плохо, и ветром открыло. Старое здание, окна неплотные.

Он перевел взгляд на Киру. Та был без сознания, но дышала уже ровнее.

— Аделаида, — сказал Квон. — Сидеть.

Собака села у ног, не сводя глаз с Васи.

Квон вытащил телефон, вызвал полицию. Объяснил ситуацию: пьяный мужчина проник в помещение, лежал в демонстрационном гробу, соседка в обмороке.

Потом аккуратно опустил Киру на пол, прислонив спиной к стене, похлопал по щекам.

— Лебедева. Кира.

Кира застонала, повела головой и открыла глаза. Посмотрела на Квона.

— Я умерла? — спросила она сипло.

— Нет.

— А кто умер?

— Никто.

— А почему я лежу?

— Вы упали в обморок.

Кира поморгала, потом села, оглядываясь. Увидела Васю, который сидел в гробу и с интересом наблюдал за происходящим, почесывая живот. Воняло от него на половину залы перегаром, немытым телом и чем-то кислым.

— Это... — Кира подняла палец, ткнув в сторону Васи. — Это что?

— Бомж, — сказал Квон. — Залез через окно. Спать.

Кира смотрела на Васю. Вася смотрел на Киру. Помолчали.

— Он в гробу спал? — спросила Кира.

— В гробу, — подтвердил Квон.

— А я... я думала...

— Я знаю, что вы думали.

Кира закрыла лицо руками, плечи затряслись. Квон сначала решил, что она плачет, но потом понял — женщина смеется. Сдавленно, нервно, со всхлипами, но смеется.

— Боже, — простонала Кира из-под ладоней. — Боже, какой позор. Я обосралась от бомжа, я в обморок упала от бомжа. Я — ведущая свадеб, организатор мероприятий, человек, который умеет держать зал, — я упала в обморок, потому что бомж спал в гробу.

— Вы не знали, что это бомж, — сказал Квон.

— Я визжала, — продолжила Кира, не слушая. — Я визжала как малолетняя девчонка, да я вцепилась в вашу собаку. Я думала, что там... я думала...

— Лебедева, — Квон положил руку ей на плечо. — Хватит. Вы живы, все живы. Бомжа сейчас заберут. Всё в порядке.

Кира убрала руки от лица - глаза красные, щеки мокрые — то ли от смеха, то ли от пережитого ужаса. Посмотрела на Квона.

— Вы меня подняли? — спросила она.

— Подхватил, — поправил Квон. — Вы падали, я подхватил.

— А если бы вы не подхватили, я бы головой об кафель?

— Да.

Кира посмотрела на кафель, потом на Квона.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что.

Приехала полиция. Двое молодых ребят в форме, посмотрели на Васю, посмотрели на гроб, составили протокол. Вася не сопротивлялся и даже помогал — сам назвал себя, сам рассказал, как залез. Окно закрыли, зафиксировали. Сказали, что завтра нужно будет прийти в отделение, написать заявление.

Квон проводил полицию, запер дверь и вернулся в зал.

Кира все так же сидела на полу, прислонившись к стене. Аделаида Викторовна лежала рядом, положив голову ей на колено. Кира машинально гладила ее и смотрела в одну точку.

— Едем домой, — сказал Квон. — Я вас подвезу.

— Я на своей машине, — сказала Кира.

— Оставите здесь, завтра заберете.

Кира подумала, потом кивнула. Встала, опираясь на стену - ноги слушались не очень.

— Аделаида Викторовна, — сказала она собаке. — Вы меня проводите?

Собака встала, тряхнув головой.

Квон закрыл зал, еще раз проверил окна. Выключил свет в коридоре, взял ключи. Кира плелась сзади, держась за Аделаиду.

В машине Квон открыл заднюю дверь. Аделаида Викторовна запрыгнула на свое место, улеглась. Кира села рядом, обняла собаку, положила голову ей на загривок.

— Аделаида Викторовна, — сказала она глухо. — У меня, кажется, случился микроинсульт. Или миниинфаркт. Или что там вообще бывает от страха.

Собака лизнула ее в ухо.

— Вы меня слышите? — Кира подняла голову, посмотрела на собаку. — Я говорю: я, может быть, сейчас умру от последствий испуга, а вы меня в ухо лижете.

Аделаида Викторовна посмотрела на нее, вздохнула и положила голову ей на колено.

— Вот, — сказала Кира, поглаживая жесткую шерсть. — Хоть кто-то меня понимает. А Виктор Олегович, — она понизила голос, но в тишине салона Квон слышал всё, — Виктор Олегович даже не улыбнулся. Стоял над гробом, как над покойником, никаких эмоций. Хотя я могла умереть от страха.

— Вы не могли умереть от страха, — сказал Квон, трогаясь с места.

— А вот и могла, у меня сердце слабое.

— Вы пьете по три литра кофе в день и работаете по шестнадцать часов. Если у вас что-то и слабое, то не сердце.

Кира хотела возразить, но не нашлось чем.

Квон ехал по ночной Москве, смотрел на дорогу. В зеркале заднего вида видел Киру, которая сидела, обняв собаку, и что-то шептала ей про микроинфаркты и несправедливость жизни. Аделаида Викторовна терпела, иногда вздыхала.

Квон вспомнил, как Кира визжала. По-девчоночьи высоко и заливисто. Как побелела, закатив глаза, и начала падать. Как Квон подхватил ее, почувствовав под руками хрупкие плечи и легкое тело.

И как потом Кира, сидя на полу в демонстрационном зале, закрывала лицо руками и смеялась.

Квон тихо хмыкнул.

— Вы что-то сказали? — спросила Кира с заднего сиденья.

— Нет.

— Я слышала, вы хмыкнули.

— Вам показалось.

Квон смотрел на дорогу, но уголки губ поднялись. Он снова вспомнил, как Кира визжала, и сдерживал смех. Но в конце концов не удержался — хмыкнул еще раз, громче.

— Виктор Олегович! — Кира привстала, заглянула через спинку переднего сиденья. — Вы смеетесь! Я же вижу, вы смеетесь!

— Нет.

— Вы хмыкаете!

— Я кашляю.

— Вы кашляете, когда смеетесь! Это нечестно! Я пережила стресс, я могла умереть, а вы смеетесь над моим страхом!

— Я не над страхом, — сказал Квон. — Я над тем, как вы визжали.

Кира села обратно. Помолчала.

— Я визжала, — сказала она тихо. — Как девчонка.

— Да.

— Я опозорена.

— Вы живы, это главное.

Кира помолчала еще минуту, потом сказала:

— А вы правда смеетесь?

Квон посмотрел в зеркало. Кира сидела, обняв собаку, и смотрела на него с удивлением и странной теплотой.

— Немного, — признался Квон.

И тихо засмеялся. Коротко, сдавленно, но в голос. Кира смотрела на него через зеркало заднего вида и улыбалась.

Аделаида Викторовна вздохнула. Посмотрела на Квона, потом на Киру. Во взгляде читалось: «Ну наконец-то. Всего-то нужно было напугать соседку до обморока и найти бомжа в гробу».

Квон высадил Киру у ее дома. Та вышла из машины, постояла, держась за дверцу.

— Виктор Олегович, — сказала она. — Спасибо, что подвезли, и за то, что подхватили. Я серьезно.

— Не за что, — сказал Квон.

— Завтра я приду за кофе. Можно?

— Можно.

— И Аделаиде Викторовне принесу что-нибудь. За поддержку.

Собака высунула морду в окно, посмотрела на Киру.

— До завтра, — сказала Кира, погладила ее по голове. — Вы замечательная дама. Спокойной ночи.

Она захлопнула дверь и пошла к подъезду. Квон смотрел ей вслед, пока фигура не скрылась за дверью. Потом перевел взгляд на собаку.

— Ну, Аделаида Викторовна Кладбище, — сказал он. — Как вам сегодняшний вечер?

Собака посмотрела на него, вздохнула и улеглась на сиденье, положив голову на лапы.

— Я тоже, — сказал Квон. — Не знаю.

Он выехал со двора, влился в ночной поток. В зеркале заднего вида отражались огни города. На заднем сиденье сопела собака. Квон ехал домой, и на лице у него была улыбка. Не хмыканье, не усмешка — настоящая, пусть и не широкая, улыбка.

Он подумал, что сегодняшний вечер был странным.

И, как ни странно, неплохим.

Глава 11

К Новому году Квон относился с профессиональным спокойствием человека, который видел слишком много смертей, чтобы придавать значение календарным вехам. Люди умирали двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю — и тридцать первого, и первого, и в любые другие дни, уж он-то знал. За пятнадцать лет был год, когда под бой курантов он стоял на кладбище с фонариком и следил, чтобы клиента в могилу уложили аккуратно, без эксцессов. Ночные захоронки не спрашивают, праздник сегодня или будни.

Так что мандаринами, елкой и оливье Квон не заморачивался. В квартире стояла тишина, на кухне — обычный ужин, на столе — бутылка хорошего коньяка, которую он открыл бы, если бы захотел. Или не открыл бы, какая разница.

Другое дело — Лебедева.

Для Киры декабрь был адом. Квон понял это числа двадцатого, когда соседка влетела в кабинет с кружкой-термосом объемом почти литр — приперла ее в начале декабря, не спросив, поставила на тумбу рядом с кофемашиной и с тех пор использовала по назначению, выпивая за утро столько кофе, что хватило бы на целый взвод.

— Доброе утро! — рявкнула Кира, врываясь в приемную. Голос был севший, хриплый, но бодрый. — Аделаида Викторовна, привет! Виктор Олегович, я сегодня без разговоров, у меня через сорок минут выезд в область, надо доехать, пока пробок нет.

Она уже заливала молоко в кофемашину, засыпала зерна и давила кнопки. Движения быстрые, дерганые, пальцы дрожат от усталости и кофеина.

Квон сидел за столом, пил свой эспрессо, глядя на Киру.

— Вы спали сегодня? — спросил он.

— А? — Кира обернулась. — Да, часа три. Нормально. У меня вчера корпоратив в «Ритце», потом выездная регистрация, потом...

Она махнула рукой, не договорив. Кофе сварился, Кира налила его в свою литровую кружку, щедро добавила корицы, бухнув едва ли не половину баночки. Квон смотрел на это с ужасом, который старался не показывать.

— Вы так корицу изведете, — сказал он.

— Куплю новую, — Кира отхлебнула, обожглась и зашипела. — Завтра. Или послезавтра. Недели через две. Я сейчас вообще не помню, какой сегодня день.

— Двадцать третье.

— Двадцать третье? — Кира округлила глаза. — А мне казалось, двадцать пятое. Ну, значит, у меня еще два дня до пика, хорошо.

Она допила половину кружки, поставила ее на стол, подошла к Аделаиде - собака лежала на пледе и смотрела на нее. Кира присела на корточки.

— Аделаида Викторовна, — сказала она, поглаживая жесткую шерсть. — У меня сегодня корпоратив в логистической компании. Тема — «Снегурочка на складе». Я должна в костюме, собственно, Снегурочки, проводить конкурсы среди грузчиков. Что вы думаете?

Аделаида Викторовна посмотрела на нее. Моргнула.

— Я тоже считаю, что это идиотизм, — сказала Кира. — Но клиент заплатил. И заплатил хорошо. Так что я — Снегурочка, но с посохом Деда Мороза и мешком. И с конкурсом «Кто быстрее соберет паллету».

— Вы же не грузчик, — заметил Квон.

— А я и не буду собирать, я буду судить и раздавать призы. Всё честно.

Она встала, допила залпом кофе, на ходу взяла из вазочки и сунула в рот печенье, которое Квон теперь покупал специально для нее.

— Спасибо, Виктор Олегович, я побежала. Вечером еще один корпоратив, в технопарке, потом репетиция на завтра. Завтра у меня три мероприятия.

— Три? — переспросил Квон.

— Утром детский утренник, день — корпоратив в банке, вечер — свадьба. Свадьба двадцать четвертого декабря. Кто женится двадцать четвертого декабря?

— Безумцы, — сказал Квон.

— Или люди, у которых другого окна нет, — вздохнула Кира. — Ладно, я побежала. Аделаида Викторовна, я вечером зайду. Можно?

Собака махнула хвостом.

Кира исчезла так же быстро, как появилась. Хлопнула дверь приемной, потом входная. Квон остался сидеть, смотреть на кружку-термос, которую Кира не убрала, оставив на тумбе рядом с кофемашиной.

Квон посмотрел на Аделаиду.

— Она себя убьет, — сказал он.

Собака вздохнула.

— Я серьезно. Три мероприятия в день, три часа сна, литр кофе. Она не ест вообще, я за ней наблюдаю. Она забегает, пьет кофе, хватает печенье — и всё. Печенье — это не еда.

Аделаида Викторовна подняла голову, посмотрела на него. Взгляд был красноречивым: «И что ты сделаешь?»

Квон ничего не ответил. Но на следующий день, когда Кира влетела в кабинет в восьмом часу утра — она начала приходить раньше, чтобы всё успевать, — на столе рядом с кофемашиной стоял пакет.

— Это что? — спросила Кира, замирая.

— Сэндвичи, — сказал Квон, не поднимая головы от ежедневника. — Светлана Петровна заказала лишние. Не пропадать же.

Кира заглянула в пакет. Там было два сэндвича с курицей и сыром, на свежем хлебе, с салатом. Квон купил их утром в пекарне через дорогу.

— Светлана Петровна заказала сэндвичи? — переспросила Кира. — В семь утра?

— Она рано приходит, — сказал Квон. — Ешьте, не стойте.

Кира посмотрела на него. Квон чувствовал взгляд, но глаз не поднимал. Сделал вид, что читает договор, в который уже смотрел пятнадцать минут.

— Спасибо, — сказала Кира тихо.

И съела оба сэндвича за три минуты, запивая кофе. Квон видел краем глаза, как быстро она глотает, почти не прожевывая. Как дрожат ее пальцы, когда разворачивают упаковку.

На следующий день Квон купил не сэндвичи, а два бургера. Потому что сэндвичи Кира съедала за минуту, а бургеры — дольше, да и они горячие, мяса больше. В пекарне через дорогу бургеров не было, пришлось заехать в сетевую бургерную по пути на работу. Квон стоял в очереди в семь утра, среди людей, которые брали кофе с собой, и чувствовал себя идиотом. Но бургеры купил.