Любовь от гробовой доски

— Ты вчера была молодец, — сказал Квон. — Но на работе молчи, никому ни слова.

Аделаида Викторовна не ответила, но Квон знал, что она поняла. Она вообще многое понимала. Иногда слишком многое для собаки.

Он припарковался на своем месте у конторы без пяти одиннадцать. Вышел, открыл заднюю дверь. Аделаида Викторовна спрыгнула на асфальт, огляделась. У правого крыльца стояла незнакомая машина — белый «Фольксваген», чистый, не грузовой. Квон мельком глянул и забыл.

Он открыл дверь в приемную ключом — Светлана Петровна уже была на месте, слышались голоса. Аделаида Викторовна вошла следом, привычно обогнула стулья и направилась к кабинету. Квон — за ней.

— Доброе утро, Виктор Олегович, — сказала Светлана Петровна из-за стола. В голосе — легкое беспокойство. — Вы как?

— Нормально, — сказал Квон. — Задержался.

Светлана Петровна не стала спрашивать почему. Она работала с Квоном двенадцать лет и знала: если нужно будет, скажет сам. Если нет — не скажет никогда.

Квон прошел в кабинет, Аделаида Викторовна следовала за ним. Собака сразу направилась к своему месту в угол у окна, где лежал сложенный плед. Улеглась, положила голову на передние лапы, прикрыла глаза. Вид был такой, будто она здесь всю ночь проработала, а не спала на мягкой лежанке.

Квон сел за стол, открыл ежедневник. До встречи с поставщиком оставалось несколько минут. Успеет просмотреть договоры, подготовить вопросы по новым моделям. Он открыл папку, достал бумаги, углубился в чтение.

Почти сразу он услышал знакомые быстрые шаги на лестнице. Лебедева.

Квон не поднял головы. Он знал, что Кира зайдет через минуту — за кофе, за печеньем, и с новостями. Как всегда. Но сегодня шаги были какими-то другими, более напряженными, что ли. И дверь в приемную открылась не с обычным треском, а осторожно, с паузой.

— Виктор Олегович? — голос Киры донесся из приемной.

— Здесь, — сказал Квон.

Кира появилась в дверях кабинета. Стояла на пороге, не заходя. На ней была ярко-желтая футболка с надписью «Жених, одумайся!» и мятые джинсы. Волосы торчали во все стороны, под глазами залегли тени. Но взгляд был встревоженным.

— Вы живы? — спросила Кира.

Квон поднял голову. Посмотрел на нее.

— Жив, — сказал он. — А что?

— Вы на работу опоздали, — Кира вошла в кабинет, но не села на свой обычный стул у стены, а замерла посередине. — За все месяцы, что я тут обретаюсь, вы не опаздывали ни разу. Ни разу, Виктор Олегович. Я пришла в восемь двадцать — никого нет. В девять — никого. Я Светлане Петровне позвонила, она сказала, что вы будете, но не знает когда. Я подумала...

Она замолчала, потирая переносицу.

— Вы заболели? — спросила наконец она. — Или что случилось?

Квон смотрел на нее: Лебедева была взволнована. По-настоящему, не притворялась. Ее профессиональная маска, которая обычно держалась безотказно, здесь, в кабинете, дала трещину. Квон видел это по пальцам, которые Кира сцепила в замок и теперь нервно перебирала, по тому, как она переминалась с ноги на ногу, не решаясь сесть.

Квон мог бы соврать. Сказать, что был в гостях, засиделся допоздна, проспал. Просто, чисто, без лишних вопросов. Кира бы поверила — зачем ей не верить?

Но Квон был невыспавшимся. И ему, неожиданно для себя, захотелось похвастаться собакой.

— На меня ночью напали, — сказал Квон.

Кира замерла, перестала перебирать пальцами.

— Что? — переспросила она тихо.

— На заправке. Двое, хотели машину угнать. Я заправлялся, они подошли. Молодые, в капюшонах. Типичный гоп-стоп.

Кира упала на стул. Буквально рухнула, как подкошенная. Вылупилась на Квона во все глаза.

— А вы? — спросила она. — Вы как? Вас не...

— Я в порядке, — сказал Квон. — Одного Аделаида Викторовна взяла за горло. Второго держал я.

Тишина.

Кира перевела взгляд на собаку. Аделаида Викторовна лежала в углу, положив голову на лапы. Глаза закрыты, дышит ровно. Ничего не выдавало в ней ночного бойца.

— Она? — спросила Кира севшим на полтона голосом.

— Она, — сказал Квон. — Прыгнула через окно, вцепилась. Пока я второго держал, она первого нейтрализовала. Потом приехали скорая и полиция.

Кира сидела, глядя на собаку. Потом медленно поднялась и подошла к ней. Присела на корточки.

— Аделаида Викторовна, — сказала она тихо. — Вы герой. Вы настоящий герой.

Собака открыла один глаз, посмотрела на Киру. Вздохнула.

Кира полезла в карман джинсов и достала пакетик. Квон узнал упаковку — сушеное говяжье вымя. Пахло от него, конечно, специфически: сушеным мясом, жиром и еще чем-то, что Квон предпочитал не идентифицировать.

— Я вам сегодня гостинец принесла, — сказала Кира, разрывая пакет. — Вы заслужили.

Она протянула руку с куском. Аделаида Викторовна посмотрела на угощение, потом на Квона. Тот кивнул. Собака взяла вымя аккуратно, почти не касаясь зубами пальцев Киры и принялась жевать.

— Красиво берет, — сказала Кира, глядя на нее. — Интеллигентная собака.

Она вернулась к столу, взяла из коробки конфету «Птичье молоко», развернула, отправила в рот. Жевала задумчиво, глядя в пол.

— Виктор Олегович, — сказала она, прожевав. — У Аделаиды Викторовны есть фамилия?

— Что? — Квон не понял.

— Фамилия. Ну, у нас же есть имя, отчество. А фамилии нет. Это непорядок.

Квон смотрел на нее. Кира жевала уже вторую конфету, глаза блестели. Взволнованность ушла, сменилась чем-то другим, живым и быстрым, что обычно вылезало из нее, когда она на ходу придумывала какую-нибудь дичь.

— Вы предлагаете? — спросил Квон.

— Кладбище, — сказала Кира без паузы. — Аделаида Викторовна Кладбище. Великолепно звучит.

Квон моргнул.

— Кладбище? — переспросил он.

— Ну а что? — Кира развела руками. — Она у вас с кладбища, вы у нас похоронщик, она вчера, по сути, на кладбище работала, если тот мужик не выживет. Какая ещё фамилия может быть? Иванова? Петрова? Нет, Виктор Олегович. Только Кладбище. Это судьба.

Она сказала это с такой серьезностью, будто обсуждала не фамилию собаки, а вопрос жизни и смерти. Желтая футболка, мятые джинсы, конфета во рту, а лицо сосредоточенное, почти торжественное.

Квон смотрел на нее. На эту странную, шумную, вечно лезущую не в свое дело женщину, которая за несколько месяцев стала частью его утреннего ритуала так же неотвратимо, как кофе. Которая переживала, когда Квон опаздывал, приносила собаке сушеное вымя и придумывала ей фамилии.

— Кладбище, — повторил Квон.

— Кладбище, — твердо сказала Кира.

Квон представил: Аделаида Викторовна Кладбище. Ветеринарная карта, паспорт собаки, клеймо. Если вдруг спросят — откуда такая фамилия. «С кладбища, — скажет он. — Мы ее там нашли».

И представил, как это звучит. Серьезно, даже торжественно. Как у старой дворянской семьи, у которой родовое поместье примыкает к погосту. Как у тех самых дореволюционных фамилий, которые носили архитекторы, строившие храмы, и смотрители, жившие при кладбищах.

Он хмыкнул.

Кира жевала конфету и смотрела на него. Квон хмыкнул еще раз. Потом прижал кулак к губам и тихо засмеялся.

Смех вышел сдавленным, коротким, больше похожим на кашель. Но это был смех. Квон не смеялся уже... он не помнил, когда смеялся в последний раз. Не усмехался, не хмыкал — именно смеялся. Коротко, тихо, сдавленно, но от души.

Он убрал кулак ото рта, выдохнул. Посмотрел на Киру.

Та сидела с открытым ртом, недожеванная конфета виднелась между зубов. Она смотрела на Квона так, будто перед ней только что стена рухнула, или памятник ожил, или еще что-то столь же невероятное.

— Виктор Олегович, — сказала Кира осторожно. — Вы... вы смеетесь?

— Нет, — сказал Квон, вытирая глаза — глаза, черт возьми, защипало. — Просто кашлянул.

— Это был смех.

— Это была отрыжка.

— Отрыжка не звучит как «хы-хы-хы».

— Я не издавал «хы-хы-хы».

— Издавали. Я слышала. — Кира откинулась на спинку стула, проглотила конфету. — Виктор Олегович, вы смеетесь. Я от вас улыбки-то не видела за несколько месяцев. А тут — смех. Над моей идеей про фамилию.

— Я не смеялся, — сказал Квон, возвращая лицу обычное выражение. — Просто представил, как она будет выглядеть на табличке. Аделаида Кладбище. Как персонаж Гоголя.

— Вот! — Кира вскочила, заходила по кабинету. — Вот именно! Гоголь, Вий, мистика, кладбище, ритуал — это же ваш профиль! Это же идеально! Аделаида Викторовна Кладбище. Я завтра же закажу ей именную бирку для ошейника. Сделаем нормально, из латуни, гравировка. Чтобы все знали, с кем имеют дело.

Квон посмотрел на собаку. Аделаида Викторовна дожевала вымя, облизала усы. Посмотрела на Квона. В ее взгляде не было ничего, кроме спокойствия. Фамилия ей, кажется, была безразлична. Или, наоборот, нравилась — кто их разберет этих собак.

— Не надо бирки, — сказал Квон.

— Почему?

— Потому что у нее и так на ошейнике все есть. Как Аделаида.

— А на бирке будет Аделаида Викторовна Кладбище. Это уважение. К ней. К ее подвигу.

— Какому подвигу?

— Она ночью на заправке, — Кира понизила голос до шепота, хотя в кабинете, кроме них и собаки, никого не было, — вцепилась в горло бандиту. Это подвиг, Виктор Олегович. За это медали дают.

— Собакам не дают медалей.

— А надо бы. — Кира подошла к Аделаиде, присела. — Аделаида Викторовна Кладбище. Вы — героиня. Я вами горжусь.

Собака посмотрела на него. Потом перевела взгляд на Квона. В глазах читалось: «Убери ее. Забери меня. Сделай же ты хоть что-нибудь».

Квон не убрал. Он сидел за столом, смотрел на Киру, которая сидела на корточках перед собакой и что-то шептала ей про подвиги и героизм, и чувствовал, что в груди все еще теплится остаток странного, давно забытого ощущения, которое люди называют весельем.

— Лебедева, — сказал он. — У вас встреча во сколько?

— В двенадцать, — не оборачиваясь, ответила Кира. — Успею.

— Тогда сделайте кофе. Сегодня вы варите.

Кира обернулась, посмотрела на Квона. Улыбнулась быстро, по-своему, живо.

— Легко, Виктор Олегович. Вам какой?

— Эспрессо.

— А мне бы латте. С корицей. Я себе сама сделаю, вы не беспокойтесь.

Она встала, прошла к кофемашине. Аделаида Викторовна смотрела на Квона с облегчением. Квон поймал ее взгляд и слегка приподнял уголок губ — не улыбка, так, обозначение.

Собака положила голову обратно на лапы и закрыла глаза.

Квон открыл ежедневник. Встреча с поставщиком через несколько минут. Нужно подготовиться. Но вместо этого он сидел и смотрел, как Кира возится с кофемашиной: как засыпает зерна, как ждет, пока взобьется молоко. Как посыпает корицей пенку для себя, и как ставит кружку на подставку, а не на папку с договорами.

— Виктор Олегович, — сказала Кира, подавая эспрессо. — Вы сегодня какой-то другой.

— Какой? — спросил Квон, принимая чашку.

— Не знаю. — Кира задумалась. — Мягче, что ли. Или... не то слово.

— Выспавшийся? — подсказал Квон.

— Вы не выспались, вы сами сказали. — Кира отхлебнула латте, автоматически слизнула пенку с верхней губы. — Нет. Другой. И это хорошо.

Квон не ответил. Он пил кофе, смотрел в окно, чувствуя на ногах тяжелую голову Аделаиды Викторовны — она переползла к его креслу, как только Кира отошла. Собака вздыхала во сне. Кира допивала кофе, поглядывая на часы. Светлана Петровна в приемной разговаривала с кем-то по телефону.

Было обычное утро. Почти обычное. За исключением того, что Квон опоздал, впустил в свой кабинет человека, который придумал его собаке фамилию, и засмеялся над этим. Над фамилией для собаки, господи.

«Ты становишься мягким, Виктор Олегович, — сказал он себе. — Совсем мягким».

Аделаида Викторовна Кладбище вздохнула во сне и дернула лапой. Квон опустил руку, погладил жесткую шерсть. Собака затихла.

Кира поставила пустую кружку на подставку, открыла коробку с конфетами, взяла еще одну — на этот раз трюфель. Посмотрела на Квона, потом на собаку.

— Виктор Олегович, — сказала она. — А можно я Аделаиде Викторовне Кладбище завтра еще вымени принесу? У меня осталось две упаковки, а я собакой обзавестись пока не могу, а пропадет же.

— Можно, — сказал Квон.

— И конфеты у вас почти закончились. Может, я принесу? Я сегодня вечером в магазине буду, куплю «Птичье молоко», вы же их не едите, а Светлане Петровне нравится. Или вы против?

— Я не против, — сказал Квон.

Кира кивнула и вышла. Хлопнула дверь приемной. Тишина.

Квон сидел, пил кофе, гладил собаку.

«Ты впустил ее, — подумал он. — Впустил в свою жизнь. Сначала кофе, потом печенье, потом собака, потом фамилия. Что дальше?»

Он не знал. И, кажется, не очень хотел знать. Потому что в груди все еще было тепло от того дурацкого, давно забытого смеха, и это тепло мешало думать о границах, которые он так долго и тщательно выстраивал.

— Аделаида Викторовна Кладбище, — сказал он тихо, пробуя на вкус.

Собака открыла один глаз, посмотрела на него. Потом закрыла обратно.

— Я тоже, — сказал Квон. — Не знаю.

Он допил кофе, убрал чашку, открыл ежедневник. Через несколько минут должен был прийти поставщик.

Квон Виктор Олегович, владелец похоронного бюро «Ритуал», человек с репутацией и связями, мужчина, который не смеялся уже бог знает сколько лет, сидел за столом, смотрел в ежедневник и думал о том, что сегодня после работы нужно заехать в зоомагазин за новой упаковкой сушеного вымени. Потому что завтра придет Лебедева и принесет свое, а про запас тоже нужно, чтобы было. Мало ли.

Он взял ручку, открыл заметки в ежедневнике. Написал: «Вымя говяжье, сушеное. Птичье молоко, две коробки».

Посмотрел на написанное. Убрал ручку.

— Идиот, — сказал он себе. Но без злости.

Аделаида Викторовна Кладбище спала у его ног, положив голову на лапы. В кабинете было тихо.

И это было хорошо.

Глава 9

Квон заметил это не сразу. Сначала списал на обычную трескотню — Кира всегда много говорила, с собакой или без нее. Но где-то через неделю после ночного происшествия до него дошло: соседка разговаривает с Аделаидой Викторовной так, будто та не собака, а полноценный участник беседы. И не в том дебильно-сюсюкающем формате, которым страдают некоторые владельцы, тут Квон бы просто встал и выставил Киру за дверь, невзирая на конфеты и кофе. Нет. Кира общалась с собакой как с очень солидной, умной, слегка замученной жизнью дамой, которой по какому-то странному выверту судьбы досталось тело ризеншнауцера.

Это открытие Квон сделал в среду, около девяти утра.

Кира зашла, как всегда, без стука, сразу прошла к кофемашине, на ходу рассказывая о вчерашнем корпоративе в технопарке. Аделаида Викторовна лежала на своем пледе в углу, положив голову на передние лапы, глаза прикрыты, но уши насторожены — не спала, слушала.

— ...и этот идиот-тамада, которого наняли до меня, обещал им лазерное шоу, — Кира засыпала зерна, нажала кнопку. — Лазерное шоу, Карл, в бизнес-центре, где пожарка на дым срабатывает быстрее, чем невеста встает в стойку на слово «скидка». Я прихожу, а там уже декоратор плачет, потому что ее цветы задымились от тест-прогона. А этот клоун с лазерной указкой...

Она говорила быстро, жестикулируя свободной рукой, но при этом периодически поглядывала на Аделаиду, словно проверяла, слушает ли она.

Кофе сварился. Кира налила себе латте, посыпала корицей и сделала глоток. Повернулась к собаке.

— Аделаида Викторовна, вы бы видели эти цветы. Орхидеи. Капризные, как мой бывший. Им всего-то нужно было не дымить, как впрочем и ему. Но нет.

Аделаида Викторовна открыла один глаз. Посмотрела на Киру. Закрыла.

— Вот и я о том же, — сказала Кира, кивая, будто собака только что выдала развернутый комментарий. — Орхидеи вообще не для корпоративов. Это цветы для кабинета начальника, для статуса. А на массовое мероприятие нужно что-то попроще. Но клиентке объяснить невозможно. Она увидела в интернете...

Квон сидел за столом, делал вид, что читает договор. На самом деле смотрел в одну точку и пытался понять: Кира реально ведет диалог с собакой или это такая форма монолога, когда человеку проще говорить, если рядом есть живое ухо?

— ...я ей говорю: «Орхидеи завянут через два часа, у них корни в прозрачных горшках, им нужен свет, а у вас в зале будет полумрак». А она: «Но это же красиво». — Кира отхлебнула кофе, вздохнула. — Аделаида Викторовна, что вы думаете о женщинах, которые красоту ставят выше здравого смысла?

Аделаида Викторовна не шевельнулась.

— Молчите? — Кира склонила голову, всматриваясь в собаку. — Дипломатично. Я понимаю. Вы — дама, вам неудобно осуждать других дам. Хотя, по-моему, орхидеи на корпоративе — это преступление против флористики. И против моего бюджета, потому что я потом эти цветы за свой счет заменяла.

Она прошла к стулу у стены, села, вытянув ноги. Пила кофе, смотрела на Аделаиду. Собака лежала с закрытыми глазами, но хвост ее один раз коротко стукнул по полу.

— Согласны? — обрадовалась Кира. — Я знала, что вы меня поддерживаете. Вы — единственная женщина в этом здании, которая меня понимает.

— Светлана Петровна вас тоже понимает, — заметил Квон, не поднимая головы.

— Светлана Петровна — ангел, — сказала Кира. — Но она не видела тех орхидей. А Аделаида Викторовна — увидела бы и всё поняла. У нее нюх на безвкусицу.

Квон поднял глаза. Посмотрел на Киру, потом на собаку. Аделаида Викторовна лежала с непроницаемым выражением морды, но Квон готов был поклясться, что в ее глазах мелькнуло что-то вроде усталого согласия.

«Они сговорились», — подумал Квон. И вернулся к договору.

А через два дня случился эпизод, который Квон запомнил надолго.

Он проводил встречу с клиентами — пожилой парой, потерявшей сына. Мужчина держался, женщина беззвучно плакала в платок. Квон тихо проговаривал детали, пока разбирал документы, оформлял заказ на закрытый гроб и кремацию. Аделаида Викторовна, как всегда, лежала в углу, не мешая.

В середине разговора дверь приемной тихо открылась — Кира заглянула, увидела клиентов, поняла, что не вовремя. Но вместо того чтобы сразу уйти, присела на корточки у порога, помахала рукой Аделаиде. Собака подняла голову, посмотрела на нее. Кира сложила ладони вместе, изобразила молящегося, потом показала пальцем на кофемашину — мол, я потом, ладно? Аделаида Викторовна смотрела на него секунду, потом медленно, с достоинством, опустила голову обратно на лапы.

Кира кивнула, как будто получила разрешение, и бесшумно исчезла.

Клиенты ничего не заметили. Квон заметил всё.

После того как пара ушла, он сидел за столом и смотрел на собаку.

— Ты ей разрешила зайти попозже? — спросил он.

Аделаида Викторовна посмотрела на него. Взгляд был спокойным, даже снисходительным. «Ты же видел», — говорил этот взгляд.

— Ты не начальник в этом кабинете, — сказал Квон. — Я начальник.

Собака закрыла глаза.

Квону показалось, что она усмехнулась.

Он не стал спорить.

Но настоящий спектакль развернулся в пятницу.

Кира пришла в плохом настроении. Квон понял это сразу по тому, как открылась дверь: без обычного распахивания, медленно, и по голосу, звучащему без привычной утренней бодрости.

— Доброе утро, — сказала Кира тихо.

Прошла к кофемашине, сварила кофе. Сегодня — без корицы. Села на стул, откинулась, закрыв глаза.

Аделаида Викторовна подняла голову. Посмотрела на нее.

— Клиентка, — сказала Кира, не открывая глаз. — Свадьба через три недели. Решила, что хочет тематическую церемонию в стиле «Великий Гэтсби». Джаз, перья, шампанское рекой. Бюджет — как на детский утренник в ДК.

Пауза. Аделаида Викторовна не двигалась.

— Я ей объясняю: «Великий Гэтсби» — это дорого. Очень дорого. Аренда зала в стиле ар-деко, костюмы, живая музыка, антураж. Она говорит: «А можно недорого? Ну, просто чтобы было похоже».

Кира открыла глаза, повернула голову к собаке.

— Аделаида Викторовна, вы как думаете: можно сделать «Великого Гэтсби» недорого?

Собака смотрела на нее не моргая.

— Я тоже так думаю, — сказала Кира. — Нельзя. Но она настаивает. Говорит: «Вы же профессионал, придумайте что-нибудь». Я ей предлагаю заменить живую музыку на фонограмму, перья — на бумажные помпоны, шампанское — на игристое из пластиковых бутылок. Она говорит: «Это не то». Я говорю: «Так и бюджет не тот». Она обиделась. Сказала, что подумает, не нанять ли другого организатора.

Кира допила кофе, поставила кружку на стол.

— Другого организатора, — повторила она. — За три недели. Которая сделает ей «Великого Гэтсби» на бюджет детского утренника.

Аделаида Викторовна неспеша с достоинством встала, подошла к Кире, села напротив и положила тяжелую голову ей на колено.

Кира замерла, посмотрела на собаку.

— Это вы меня утешаете? — спросила она.

Аделаида Викторовна громко, протяжно и как-то очень по-человечески вздохнула.

— Спасибо, — сказала Кира тихо, погладила ее по голове. — Вы правы, она вернется. Через неделю обзвонит всех организаторов в городе, поймет, что цены везде одинаковые, а я еще и скидку сделала, потому что мне идея-то понравилась. Она вернется. А я сделаю ей «Гэтсби» из того, что есть, и она будет счастлива. Потому что главное на свадьбе — не джаз и не перья, а чтобы невеста не плакала.

Собака слушала, не перебивая. Когда Кира закончила, она лизнула ее в подбородок шершавым языком и вернулась на свое место. Улеглась и положила голову на лапы.

— Спасибо, Аделаида Викторовна, — сказала Кира. — Вы — лучший психотерапевт в этом городе.

Квон смотрел на всё это из-за стола. У него было ощущение, что он сидит в приемном покое местной дурки. И врач в этой дурке — Аделаида Викторовна Кладбище. А пациент — Лебедева, которая приходит на сеансы каждое утро, рассказывает о своих проблемах, получает одобрение или осуждение взглядом, иногда — лизанием в подбородок, и уходит успокоенная.

— Лебедева, — сказал Квон.

— А? — Кира обернулась, будто только что вспомнила, что в кабинете есть еще один человек.

— Вы в порядке?

— Да, — Кира кивнула. — Всё нормально. Просто утро тяжелое. Аделаида Викторовна меня успокоила.

Квон посмотрел на собаку. Аделаида Викторовна лежала с видом человека, который только что провел сложную психотерапевтическую сессию и теперь заслужил отдых.

— Она у вас вообще по какому профилю? — спросила Кира, проследив его взгляд. — Психиатр? Невролог? Или просто мудрая женщина, которая всё понимает?

— Она собака, — сказал Квон.

— Виктор Олегович, — Кира посмотрела на него с укоризной. — Вы же видели, что сейчас произошло. Разве это поведение простой собаки?

— Это поведение собаки, которую вы кормили сушеным выменем и бычьими корнями. Она вас идентифицирует как источник пищи. А вы для нее — объект, который этот источник приносит. Всё остальное — антропоморфизм.

— Антропоморфизм, — повторила Кира, усмехнувшись. — Виктор Олегович, вы бы в ежедневнике записали: «Сегодня Кира пришла расстроенный, Аделаида Викторовна ее утешила, а я сказал слово “антропоморфизм”». Это же классика. Вы — холодный рационалист, я — творческая натура, собака — мудрый посредник. Как в плохом фильме.

— Я не холодный, — сказал Квон.

— Вы даже не улыбнулись, когда Аделаида Викторовна меня лизнула. Это было трогательно. Я чуть не прослезилась. А вы сидели с каменным лицом.

— Я думал.

— Вы даже кофе себе не налили. У вас чашка пустая стояла.

Квон посмотрел на кружку. Действительно пустая.

Он действительно не пил кофе — просто сидел и наблюдал, как Кира разговаривает с собакой, а собака — с Кирой.

— Ладно, — сказал Квон. — Было трогательно.

Кира расплылась в улыбке.

— Я знала, что вы не железный.

— Не испытывайте мое терпение.

— Не буду. — Кира встала, потянулась. — Спасибо за кофе. И за психотерапию. Аделаида Викторовна, я к вам вечером зайду, хорошо? Принесу что-нибудь вкусное.

Собака открыла один глаз, посмотрела на Киру и закрыла.

Кира вышла. Квон остался в кабинете один, если не считать собаку.

— Ты с ней сговорилась, — сказал он Аделаиде. — Ты специально ее утешаешь, чтобы она приносила вкусняшки.

Собака не ответила.

Но хвост ее один раз стукнул по полу.

— Я всё вижу, — сказал Квон. — Ты меня не проведешь.

Аделаида Викторовна вздохнула, перевернулась на другой бок, демонстрируя полное равнодушие к его словам. Квон смотрел на нее, и в голову лезли крамольные мысли: а что, если Кира права? Что, если это действительно не просто собака? Пятнадцать лет в ритуальном бизнесе, он видел много странного, но чтобы собака работала психотерапевтом — такого еще не было.

— Иди сюда, — сказал он.

Аделаида Викторовна не двинулась.

— Иди сюда, я сказал.

Собака встала, подошла, села рядом, положила голову ему на колено. Квон погладил жесткую шерсть.