Любовь от гробовой доски

— Вы ответили на вопрос, который не предполагал честного ответа. Когда женщина спрашивает: «Я важнее собаки?», правильный ответ — «Ты важнее всего на свете». Даже если это неправда.

— Я не умею врать в таких вещах.

— А зря. — Кира отстранилась, оценивая результат. — Хорошо, почти не видно. Держитесь до вечера, потом мылом смоете. И постарайтесь не трогать.

Квон достал из ящика маленькое зеркало, которое держал на всякий случай проверить не застряло ли что-то между зубов. Синяк был скрыт почти полностью, только под глазом оставался легкий сероватый оттенок.

— Неплохо, — сказал Квон.

— Я профессионал, — ответила Кира, убирая косметичку в рюкзак. — Можете пользоваться, если что. Косметичка всегда со мной.

— Спасибо.

— Не за что. — Кира открыла контейнер с сырниками и достала ложку. — Теперь завтракать будем?

Квон кивнул. Кира уселась на стул, начав есть. Аделаида Викторовна подошла, села рядом, наблюдая за процессом.

— Вам нельзя, — сказала Кира, жуя. — Творог с сахаром, ванилин. Вы потом будете страдать. Но я вам в следующий раз без сахара принесу, хорошо?

Собака вздохнула, но не ушла. Положила голову ей на колено.

— Она вас простила, — сказал Квон.

— Она меня еще утром простила. Я ей обещала вымя принести, забыла вчера. Аделаида Викторовна, я сегодня занесу, честное слово. У меня в офисе лежит, специально для вас.

Собака мотнула хвостом.

Квон сидел за столом, глядя на эту картину. Кира ест сырники, гладит собаку, рассказывает, что сегодня у нее встреча с новым клиентом — свадьба в стиле «бохо-шик», и она волнуется, потому что раньше такое не делала, но клиентка внесла хороший депозит, так что придется разбираться на ходу. Квон слушал, кивал, иногда вставлял замечания.

Лицо под консилером не болело. Или болело, но он перестал замечать.

Встреча с поставщиком прошла нормально. Тот ничего не заметил, или не подал виду. Квон обсудил новые модели, согласовал цены, проводил гостя.

Вернувшись в кабинет, сел за стол. Аделаида Викторовна лежала на своем месте.

— Знаешь, — сказал Квон. — Лебедева сегодня была права. Профессионально.

Собака не ответила. Но хвост стукнул по полу.

— Не в смысле косметики. В смысле... — Квон замолчал, подбирая слова. — В смысле того, что иногда лучше соврать, чем говорить правду.

Аделаида Викторовна подняла голову, посмотрела на него красноречивым взглядом: «Ты только сейчас это понял?»

— Я знаю, — сказал Квон. — Просто... — он потер лицо, осторожно, чтобы не смазать консилер. — Просто мне надоело притворяться. Я не хочу ни с кем просыпаться по утрам. Я не хочу смотреть сериалы под одним пледом. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Но когда я говорю это прямо, меня бьют по лицу.

Собака смотрела на него. Не осуждала, но и не жалела.

— Я не жалуюсь, — сказал Квон. — Я констатирую.

Он открыл ежедневник. На завтра — два выезда, звонок в крематорий, встреча с ритуальным агентом. Внизу страницы, в заметках, было написано: «Конфеты — Птичье молоко — закончились. Купить».

Квон посмотрел на запись. Вспомнил, как Кира сегодня открыла тумбочку под кофемашиной, нашла пустую коробку и вздохнула. Сказала: «Ничего, я завтра принесу новую. Мне всё равно в магазин».

Взял ручку, добавил в заметки: «Спросить у Киры, купила ли конфеты».

Закрыл ежедневник.

Аделаида Викторовна вздохнула и закрыла глаза. Квон сидел, смотрел в окно, чувствуя на лице чужой консилер, и думал о том, что он не соврал про собаку — и за это получил по лицу. А в следующий раз, наверное, соврет. Потому что получать по лицу неприятно, а Кира права: иногда лучше врать.

Но с Аделаидой Викторовной он врать не будет. Собака — это серьезно. Это не та область, где можно идти на компромиссы.

Он опустил руку и погладил жесткую шерсть, собака приоткрыла глаз, посмотрев на него, снова закрыла.

— Вот и хорошо, — сказал Квон. — Сидим.

В кабинете было тихо. За окном начинало темнеть. Квон работал, чувствуя на ногах тяжелую голову, и думал о том, что завтра утром Кира принесет сырники без сахара для собаки и новые конфеты для себя.