Любовь от гробовой доски

— Останусь, — сказал Квон.

Кира кивнула, не открывая глаз. Через минуту дыхание стало ровнее — она уснула.

Квон сидел, смотрел на нее. На бледное лицо, на острые скулы, на впалые щеки. На руки, которые всегда двигались, жестикулировали, — сейчас они лежали поверх одеяла неподвижно, тонкие, с длинными пальцами.

«Ты могла умереть, — подумал Квон. — Просто умереть в коридоре».

Он выдохнул, откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

В палате было тихо. Капельница капала ровно, за окном — серое зимнее небо. Квон сидел, слушал дыхание Киры и думал о том, что сегодня успел выбрать гроб, подобрать могилу, оформить всё в голове и передумать.

Потому что пульс.

Потому что Аделаида Викторовна ткнула носом в ухо.

Потому что он, Виктор Олегович Квон, человек, который пятнадцать лет работает со смертью, вдруг понял, что не хочет хоронить эту шумную, тощую, вечно спешащую соседку.

Не сейчас.

Не сегодня.

Никогда.

— Лебедева, — сказал он тихо.

Кира не ответила, видимо спала.

— Выживайте, — сказал Квон. — Я гроб без вас кому-нибудь другому продам.

Он усмехнулся собственной шутке. Достал телефон, написал Светлане Петровне: «Документы заберу после праздников. Кира в больнице, я у нее.».

Светлана Петровна ответила через минуту: «Что случилось?»

Квон написал: «Истощение. Жить будет».

Светлана Петровна: «Слава богу. Передайте ей, пусть выздоравливает. Я завтра заеду, гостинцев привезу».

Квон убрал телефон. Посмотрел на спящую Киру. На тумбочке стоял пакет с фруктами. Квон вытащил мандарин, почистил и съел. Сок был сладким, праздничным. За окном уже начинало темнеть — зимний день короток, как чужое терпение.

— Второе января, — сказал Квон вслух. — Новый год, блядь.

Кира не проснулась. Квон сидел рядом, чистил мандарины, слушал тишину больницы и думал о том, что сегодня он почти потерял человека, который за несколько месяцев стал частью его жизни.

И это открытие было не менее страшным, чем тело в коридоре.

Глава 13

Выписали Киру в пятницу, ближе к обеду.

Квон узнал об этом в одиннадцать утра, когда телефон пиликнул сообщением: «Свободна! Еду домой. Спасибо за мандарины, они меня спасли». Квон посмотрел на экран, хмыкнул и убрал телефон в карман. Аделаида Викторовна, лежавшая на пледе в углу, подняла голову, повела ухом.

— Лебедеву выписали, — сказал Квон. — Живая.

Собака мотнула хвостом и снова уложила голову на лапы.

День прошел обычно. Два звонка от родственников клиентов, встреча с ритуальным агентом с юга Москвы — тот привозил образцы новых памятников, обсуждали цены. Квон работал до шести, потом закрыл офис и поехал домой.

В понедельник утром он приехал на работу в обычное время — без пятнадцати восемь. Открыл дверь, снял пальто, прошел в кабинет. Аделаида Викторовна, как всегда, устроилась на своем месте, положила голову на лапы.

В восемь двадцать раздался знакомый топот на лестнице.

Квон не поднял головы. Услышал, как открылась дверь в приемную, потом в кабинет. Шаги — быстрые, но уже не такие нервные, как раньше. Более уверенные, что ли.

— Доброе утро! — Голос Киры был ровным, без надрыва. — Виктор Олегович, я за кофе.

Квон поднял глаза. Кира стояла в дверях. Не в дверях кабинета — в дверях приемной, потому что дальше не прошла, ждала. Это было ново.

— Заходите, — сказал Квон.

Кира прошла к кофемашине. Квон заметил, что движения стали спокойнее, руки не дрожат. Лицо уже не бледное, а нормальное, с легким румянцем. Под глазами все еще тени, но уже не мертвенно черные. Обычная усталость, а не истощение.

— Как вы? — спросил Квон.

— Хорошо, — Кира засыпала зерна и нажала кнопку. — Спала, ела, гуляла. Врач сказал: месяц щадящего режима. Потом, если анализы хорошие, можно выходить на полную.

— Щадящий режим — это что?

— Спать не меньше семи часов, есть три раза в день. Кофе — не больше двух чашек. И никаких ночных смен.

— Вы держитесь?

— Пытаюсь. — Кира усмехнулась, добавила молоко, посыпала кофе корицей. — Честно, пытаюсь. Первые два дня было сложно. Я просыпалась в шесть утра и не знала, что делать. Привыкла все время куда-то бежать, а тут никуда не надо.

— Привыкли?

— Начала привыкать. Гуляю по району, смотрю по сторонам. Оказывается, вокруг много чего есть. Я раньше только дорогу от дома до офиса знала. И то - ночью.

Она отхлебнула кофе, села на свой стул у стены. Квон заметил: раньше Кира садилась на стул, если была не в ресурсе и хотела просто посидеть. В кресло она падала, когда была на взводе и нужно было выговориться. Сейчас она спокойно села на стул.

— Виктор Олегович, — сказала Кира, допивая кофе. — У меня к вам предложение.

— Какое?

— Я буду завтракать у вас.

Квон поднял бровь.

— Не кофе пить, а завтракать. По-нормальному. — Кира поставила кружку на стол. — Врач сказал: завтрак обязателен. Я дома встаю рано, но есть с утра не привыкла. А если буду знать, что приду к вам и съем что-то — будет стимул.

— Вы предлагаете мне вас кормить?

— Я буду приносить еду с собой, или покупать по дороге. Просто есть в одиночку скучно. А здесь — Аделаида Викторовна, вы. Компания.

Квон посмотрел на собаку. Аделаида Викторовна лежала на пледе, но уши подняла, прислушиваясь.

— И вы хотите, чтобы я за этим наблюдал? — спросил он.

— Хочу, чтобы вы видели, что я не идиотка. Что я пытаюсь исправиться.

— Я и так вижу.

— Тогда не против?

Квон помолчал. Вспомнил, как Кира лежала в коридоре лицом вниз. Как пульс едва прощупывался. Как врач сказал: еще неделя — и не спасли бы. Вспомнил, как выбирал ей гроб. Дубовый, с царапиной на крышке, снаружи не видно.

— Не против, — сказал он.

Кира улыбнулась. Достала из рюкзака пластиковый контейнер с застежкой: внутри овсянка с ягодами и орехами. И яблоко. И бутылку воды.

— Видите? — она открыла контейнер, поставила на стол. — Я готова. Овсянка, орехи, фрукты. Всё по науке.

— Выглядит съедобно, — сказал Квон.

— Я стараюсь. — Кира взяла ложку и начала не торопясь есть, тщательно пережевывая. Квон заметил, что она делает паузы между ложками, пьет воду, а не запихивает еду на ходу. Это было... правильно.

Аделаида Викторовна подошла к столу, села рядом с Кирой. Посмотрела на контейнер. Потом на Киру.

— Аделаида Викторовна, вам овсянку нельзя. У вас диета.

Собака посмотрела на нее с легким презрением. Как будто говорила: «Я и не просила. Просто смотрю, как ты ешь».

— Характер, — сказала Кира, качая головой. — Виктор Олегович, вы с ней справляетесь?

— Она со мной справляется, — сказал Квон.

Кира тихо засмеялась. Доела овсянку, вытерла рот салфеткой и надкусила яблоко.

— Вкусно? — спросил Квон.

— Не знаю, яблоко как яблоко. Главное — процесс. Я сижу, ем, никуда не бегу. Это... непривычно. Но хорошо.

— Привыкнете.

— Надеюсь. — Кира посмотрела на часы. — Мне пора. У меня сегодня встреча с клиенткой — той самой, с «Великим Гэтсби». Вернулась, как я и говорила. Я ей подняла цену на пятнадцать процентов, она согласилась. Сказала, что нашла других организаторов, но они показались ей недостаточно... как она выразилась, «душевными».

— а Вы душевная?

— Я дорогая, — усмехнулась Кира. — Она это и имела в виду.

Она встала, убрала контейнер в рюкзак. Подошла к кофемашине, налила себе вторую кружку — маленькую, эспрессо. И выпила залпом.

— Всё, больше сегодня кофе не пью, — сказала она, ставя кружку. — Держу себя в руках.

— Молодец, — сказал Квон.

Кира посмотрела на него с удивлением.

— Вы меня похвалили?

— Я констатировал факт.

— Это была похвала. Я слышала. Спасибо. — Кира улыбнулась, махнула рукой. — До завтра. Я принесу что-нибудь другое. Может, бутерброды с рыбой. Или творог.

— Приносите, — сказал Квон.

Кира вышла, хлопнула дверь приемной. Квон остался в кабинете, смотрел на пустую кружку из-под эспрессо. Аделаида Викторовна вернулась на свой плед, потопталась и улеглась.

— Она старается, — сказал Квон собаке.

Собака зевнула.

— Я серьезно. Она приходит, ест, не торопится. Пьет кофе в меру.

Аделаида Викторовна закрыла глаза.

— Ты не веришь?

Она не ответила. Квон покачал головой, вернулся к работе.

На следующий день Кира принесла бутерброды с лососем и авокадо, творог с медом и зеленый чай. Съела всё, пока Квон разбирал почту. Аделаида Викторовна сидела рядом, смотрела, иногда вздыхала.

— Вы ее дразните, — сказал Квон.

— Я ее мотивирую, — ответила Кира. — Когда она увидит, что я ем правильно, она тоже захочет. Потом попросит кусочек лосося.

— Она не попросит. Она воспитанная.

— Воспитанная, но не железная. Все любят лосось.

Квон хмыкнул, но спорить не стал.

Через неделю ритуал устоялся. Кира прибегала в кабинет в половине девятого, варила себе кофе — маленькую кружку, не литровую, и доставала из рюкзака завтрак. Каждый раз разный: овсянка, творог, бутерброды, если успевала забежать в пекарню — круассаны или сырники. Ела не спеша, иногда комментировала, иногда молча. Аделаида Викторовна сидела рядом, смотрела, иногда клала голову ей на колено. Кира гладила ее свободной рукой, продолжая есть.

Квон за этим наблюдал. Не специально — просто поднимал глаза от бумаг, видел картину, возвращался к работе. Но картина была странной: в кабинете похоронного бюро, среди каталогов гробов и венков, сидела худая женщина в яркой футболке, ела овсянку и гладила собаку. И это выглядело... нормально. Как будто так и должно быть.

Однажды, ближе к обеду, Кира задержалась. Встреча с клиентом закончилась рано, следующий заказ — через два часа. Она зашел в кабинет, спросила, можно ли посидеть. Квон кивнул.

Кира села на стул, достала телефон, что-то листала, потом спросила:

— Вы обедать будете?

— Через час, — сказал Квон.

— Я с вами можно? Я тут рядом заказать хочу, доставка будет через сорок минут.

Квон поднял голову, посмотрел на Киру. Та смотрела открыто, без своей обычной быстрой увертливости.

— Заказывайте, — сказал Квон.

Через сорок минут курьер привез два контейнера с пастой и салатом. Кира достала из шкафа литровую, кружку, но налила в нее компот, который принесла с собой. Квон открыл свой контейнер, начал есть. Аделаида Викторовна сидела между ними, переводила взгляд с одного на другую.

— Ей тоже надо, — сказала Кира.

— Она поела утром, — сказал Квон. — И потом, у нее диета.

— Кусочек курицы? — Кира выловила из своей пасты кусок куриного филе, показала собаке. Аделаида Викторовна посмотрела на Квона.

— Нельзя, — сказал Квон. — Соус, соль, специи. Ей нельзя.

— Жестко, — сказала Кира, но курицу убрал. — Аделаида Викторовна, вы простите. Я в следующий раз для вас отдельно принесу, без соли.

Собака вздохнула и легла, положив голову на лапы. Но хвост стукнул по полу.

— Она простила, — сказала Кира.

— Она ждет, что вы принесете, — сказал Квон. — Не обманите.

— Не обману, я человек слова.

Они доели обед, убрали контейнеры. Кира поставила кружку в мойку, вытерла руки.

— Виктор Олегович, — сказала она. — Спасибо, что разрешили.

— Разрешил что?

— Завтракать здесь. Обедать. Сидеть.

Квон посмотрел на нее.

— Вы поправляетесь, — сказал он. — Вам нужно есть. Я не против, чтобы вы делали это здесь. Это лучше, чем если вы будете есть на бегу или вообще пропускать приемы пищи.

— Вы волнуетесь?

— Я забочусь о своем спокойствии. Если вы снова упадете в коридоре, мне опять придется вызывать скорую, оформлять документы, ездить в больницу. Мне это не нужно.

— Чисто прагматический подход, — улыбнулась Кира.

— Именно.

— А конфеты? — Кира кивнула на тумбочку под кофемашиной. — Я заметила, у вас там появилась коробка. «Птичье молоко», мои любимые.

— Подарок, — сказал Квон. — Клиент принес.

— Вы не едите сладкое.

— Светлана Петровна ест.

— И я ем. Можно?

Квон кивнул.

Кира открыла тумбочку, достала конфету, развернула, отправив в рот. Прикрыла глаза от удовольствия.

— Спасибо, — сказала она. — Вы специально для меня держите?

— Я держу для Светланы Петровны.

— Ага, — Кира кивнула, но в голосе сквозило недоверие. — Для Светланы Петровны. Которая не ест сладкое по утрам.

— Она может начать.

— Может. — Кира взяла еще одну конфету. — Я передам ей, что вы о ней заботитесь.

— Не надо передавать, просто ешьте.

Кира съела вторую конфету, вытерла руки. Подошла к Аделаиде, погладила.

— Аделаида Викторовна, вы сегодня прекрасны. Как всегда. Я пойду, у меня встреча. До завтра.

— До завтра, — сказал Квон.

Кира вышла. Квон сидел, смотрел на закрытую дверь. Аделаида Викторовна подняла голову, посмотрела на него. В глазах — спокойствие и легкое, едва заметное удовлетворение.

— Что? — спросил Квон.

Собака положила голову на лапы. Хвост стукнул по полу.

— Ты думаешь, я специально для нее конфеты держу?

Хвост стукнул еще раз.

— Это для Светланы Петровны.

Собака не ответила. Но Квон знал, что она думает.

И она была права.

Конфеты были для Киры. Как и мягкое печенье в вазочке, которое он теперь покупал уже не для клиентов. Как и завтраки, которые он тайком проверял, чтобы убедиться, что Кира ест. Как и обеды, которые они теперь иногда делили.

Он открыл ежедневник, посмотрел на записи. «Конфеты — “Птичье молоко” — 2 коробки. Печенье мягкое. Кофе зерновой для эспрессо». Ниже, вчерашним числом: «Спросить у Киры, как прошел Гэтсби».

Квон закрыл ежедневник. Взял телефон, написал: «Как прошел Гэтсби?»

Ответ пришел через минуту: «Отлично! Клиентка плакала от счастья. Джаз, перья, шампанское. Всё как она хотела».

Квон хмыкнул. Написал: «Завтра не опаздывайте к завтраку».

Кира ответила смайликом. Квон посмотрел на смайлик, покачал головой, убрал телефон. Аделаида Викторовна вздохнула и закрыла глаза.

В кабинете было тихо, спокойно. Квон сидел за столом, чувствуя на ногах тяжелую голову собаки, и думал о том, что завтра в половине девятого прибежит Кира. Будет есть овсянку или бутерброды, пить кофе, гладить Аделаиду и спорить о том, для кого Квон держит конфеты.

Глава 14

Отношения у Квона не складывались. Не сказать, что он не умел или не хотел, просто формат, который его устраивал, редко совпадал с форматом, устраивающим партнеров. Он не скрывал условий: встречи ради секса, без продолжения, без совместных утр, без просмотра сериалов под одним пледом. Ужин — за его счет, отель — за его счет, после — до свидания. К себе он никого не водил. Никогда.

Партнеры менялись, а требования оставались неизменными: никакой романтики, никаких попыток влезть в его жизнь, никаких иллюзий насчет его «внутреннего мира».

Проблема была в том, что почти каждый из них приносил с собой сценарий: холодный красавец-азиат, злодей из дорамы, который сначала выглядит как ледяная глыба, а потом в нужный момент тает, открывая трепетную душу, готовую на вечную любовь. Квон сталкивался с этим раз за разом. Они все смотрели на него и видели лишь проект. Задачку с решением. Пазл, который нужно сложить, чтобы получить главный приз — его сердце.

Квон не таял. Квон вообще не собирался таять. И поэтому через два-три месяца они либо уходили сами, поняв, что чуда не случилось, либо Квон ставил точку, когда замечал, что партнер начинает требовать больше, чем было оговорено. Не грубил, не жестил, просто говорил: «Нам не по пути». Оплачивал последний ужин и уходил.

Последняя пассия — женщина, тридцать два года, блондинка с острым подбородком и требовательным взглядом продержалась на полтора месяца дольше обычного. Квон даже начал задумываться, не ошибся ли в ней. Ошибся.

Это случилось в среду. Они встретились в ресторане — Квон выбрал место, заплатил за ужин, потом поехали в отель, где у него был постоянный номер для таких случаев. Всё как обычно. Хороший секс, без претензий, без тех нежностей, которые он не умел и не хотел имитировать.

После он встал и начал одеваться. Она лежала на кровати, внимательно наблюдая за ним.

— Ты уходишь? — спросила она. Голос был ровный, но в нем уже зазвучало то, что Квон научился распознавать за километр.

— Да, — сказал он, застегивая рубашку. — Поздно.

— Останься.

— Не могу.

— Почему?

Квон взял пиджак, накинул на плечи. Посмотрел на нее. Красивая женщина, умная, в постели чудо как хороша. Жаль, что начинается привычный сценарий.

— Утром нужно выгулять собаку, — сказал он честно. У него действительно была Аделаида Викторовна, и он не оставлял ее одну больше чем на ночь.

Она села на кровати. Глаза сузились.

— Собака? — переспросила она. — Ты уходишь, потому что тебе нужно выгулять собаку?

— Да.

— Я же важнее собаки?

Квон помолчал. Вопрос был риторическим, но она ждала ответа. Он сказал правду:

— Нет.

Она вскочила, простыня сползла на пол, но она не обратила на это внимания. Лицо покраснело, губы сжались.

— Ты... — она не договорила. Шагнула к нему, замахнулась.

Квон успел заметить движение, но не стал уворачиваться. Удар пришелся по правой щеке — хлестко, со всей силы. Голова дернулась, в ухе зазвенело.

— Ненавижу тебя! — крикнула она. — Ты — холодная бездушная тварь!

Квон молча стоял, не двигаясь. Щека горела, на языке появился металлический привкус — в момент удара прикусил внутреннюю сторону щеки.

— Ты закончила? — спросил он.

Она замерла. В глазах плескался коктейль из гнева, обиды и унижения. Красивая женщина, которая привыкла, что мужчины остаются. Которая смотрела дорамы и верила, что холодные красавцы-азиаты тают, если правильно приложить усилия.

— Уходи, — сказала она тихо.

Квон кивнул. Достал из кармана конверт — он всегда оставлял на такие случаи. Не деньги за услугу, скорее жест, чтобы не оставалось ощущения использованности. Положил на тумбочку.

— За номер я уже заплатил, — сказал он. — Такси до дома вызову. Не провожай.

Вышел, аккуратно закрыв дверь.

В коридоре он остановился, провел рукой по лицу. Щека горела, под глазом начинал наливаться синяк. Квон усмехнулся. Первый раз его ударили, раньше обходилось словами.

Дома Аделаида Викторовна встретила его в коридоре. Посмотрела на лицо, наклонив голову. Потом подошла, понюхала и выразительно чихнула.

— Не спрашивай, — сказал Квон, снимая пальто. — Бывшая.

Собака села, глядя на него. В глазах — неодобрение. Как будто говорила: «Я же тебя предупреждала».

— Я знаю, — сказал Квон. — Я сам виноват.

Он прошел в ванную, посмотрел на себя в зеркало. Краснота уже расползлась от скулы до уха, под глазом начинал проступать темный оттенок. Рука у уже бывшей оказалась оказалась неожиданно тяжелой для ее хрупкой комплекции. Квон приложил холодный компресс, постоял минуту и выключил свет, ложась спать.

Утром синяк расцвел во всей красе.

Квон посмотрел в зеркало, оценивая масштабы. Правая сторона лица представляла собой красное пятно с фиолетовым отливом, под глазом темно, скула припухла. Не смертельно, конечно, но очень заметно.

Он даже подумал о том, чтобы взять выходной, но на сегодня была назначена встреча с поставщиком из Подмосковья, которую не хотелось переносить. Да и Светлана Петровна уже на работе, звонить ей в восемь утра и говорить: «Я не приеду, потому что меня ударили по лицу», — не вариант.

Он оделся, выгулял Аделаиду и сел в машину. В зеркале заднего вида синяк выглядел еще хуже, чем в ванной. Квон пожал плечами и поехал на работу.

В офисе, как и ожидалось, Светлана Петровна уже была на рабочем месте. Квон прошел мимо ее стола, стараясь держать лицо строго в профиль. Не получилось.

— Виктор Олегович, — сказала она, вглядываясь. — Что с вашим лицом?

— Ударился, — сказал Квон, проходя в кабинет.

— Обо что?

— Об дверь.

Светлана Петровна скептически хмыкнула, но дальше распрашивать не стала. Квон закрыл дверь кабинета и сел за стол, Аделаида Викторовна устроилась на своем месте, и, посмотрев на него, вздохнула.

В восемь двадцать раздался топот. Квон внутренне приготовился.

Кира влетела в приемную, на ходу доставая из рюкзака контейнер с завтраком. Сегодня были сырники — Квон уловил запах творога и ванили.

— Доброе утро, Виктор Олегович! — Кира улыбнулась, заходя в кабинет. — Аделаида Викторовна, привет! Я вам сегодня...

Она замолчала, уставившись на лицо Квона.

Квон не прятал синяк — смысла не было, Кира всё равно заметила бы.

— Ого, — сказала Кира. Поставила контейнер на стол, подошла ближе, склонив голову. — Это что?

— Синяк, — сказал Квон.

— Я вижу, что синяк. Откуда?

— Ударился.

— Обо что?

— Об дверь.

Кира посмотрела на него, потом на Аделаиду. Собака лежала на пледе, но уши подняла, следя за разговором.

— Виктор Олегович, — сказала Кира медленно. — Вы врете как дышите. Это след от пощечины, видно ладонь и даже пальцы. Кто вас ударил?

Квон промолчал.

— Бывшая? — догадалась Кира. — Или та, которая не успела стать бывшей?

— Какая разница, — сказал Квон.

— Разница есть. Женщине ответить нельзя, но можно посочувствовать. Или посмеяться.

И вдруг Кира засмеялась, негромко, но искренне, прикрывая рот рукой.

— Простите, — сказала она сквозь смех. — Простите, я не должна. Но вы... вы с таким лицом... Виктор Олегович, вы выглядите как злодей из дорамы, которого героиня ударила за то, что он не признался в любви.

— Не смотрел дорамы, — сказал Квон.

— И не надо. — Кира вытерла глаза. — Но с таким лицом гробы продавать... ну как-то некуртуазно.

— Я обычно продаю гробы без синяков.

— А сегодня с синяком. — Кира склонила голову, рассматривая. — Сильно ударили, рука-то тяжелая.

— Да, — признал Квон. — Неожиданно.

Кира помолчала, потом открыла рюкзак и достала черную косметичку размером с ладонь.

— Что это? — спросил Квон.

— Консилер, — сказала Кира, доставая маленькую баночку. — И спонж. Я на работе иногда пользуюсь. После ночных мероприятий, когда лицо не выспавшееся. Или когда прыщ вскочит перед свадьбой — невестам же не объяснишь, что у ведущей проблемы с кожей.

— Вы краситесь? — Квон поднял бровь. — Я не замечал.

— Я маскирую недостатки, — поправила Кира. — Это профессиональная необходимость. Сядьте ровно, я помогу.

Квон не сдвинулся с места.

— Виктор Олегович, — Кира вздохнула. — Вы серьезно выйдете к поставщику с таким лицом? Он подумает, что вы в криминал попали, или что вас клиент избил. Ни то ни другое не добавит вам авторитета.

— Мне дополнительный авторитет не нужен.

— Вам нужен вид человека, который держит ситуацию под контролем. Синяк на пол-лица признак того, что что-то пошло не так. А люди не любят иметь дело с теми, у кого что-то идет не так.

Квон посмотрел на Киру, та смотрела в ответ спокойно и без насмешки.

— Вы знаете, — сказал Квон, — иногда вы говорите разумные вещи.

— Я всегда говорю разумные вещи. Просто вы не всегда слушаете.

Квон вздохнул, кивая.

Кира подошла ближе, открыла баночку — крем был плотный, телесного цвета. Она окунула спонж и осторожно прикоснулась к синяку.

— Не дергайтесь, — сказала она.

Квон и не дергался. Сидел смирно, чувствуя легкие прикосновения к больному месту. Кира работала быстро, профессионально, без лишних движений.

— Вы часто это делаете? — спросил Квон.

— Наношу тональный крем? Нет, только когда нужно. Но на свадьбах бывает всякое. Один раз невеста разбила губу в лимузине — за полчаса до церемонии. Я ей губу замазала, зубы проверила, чтобы крови не было. Вышла как новенькая.

— А почему косметичка такая маленькая?

— Это рабочее, мне декоративная косметика не нужна. Я же на массовых мероприятиях работаю. Мало ли что. — Кира сменила спонж, начала растушевывать. — Виктор Олегович, вы меня удивили. Я думала, вы вообще ни с кем не встречаетесь.

— Встречаюсь иногда.

— И как, успешно?

— Как видите.

Кира хмыкнула.

— А почему она ударила?

— Потому что я не остался на ночь. Сказал, что утром нужно выгулять собаку.

Кира замерла, посмотрела на Аделаиду. Собака лежала, положив голову на лапы, и внимательно слушала.

— Она ударила вас из-за Аделаиды Викторовны? — переспросила Лебедева.

— Она ударила меня, потому что я сказал, что собака для меня важнее, чем она.

— Вы сказали? — Кира округлила глаза.

— Она спросила, я ответил честно.

Кира смотрела на него секунду, потом снова засмеялась. Тихо, сдержанно, но с явным удовольствием.

— Виктор Олегович, — сказала она, продолжая растушевывать. — Вы гений. Вы просто гений социальной неловкости.

— Я ответил на вопрос.