Любовь от гробовой доски

Аделаида сидела и смотрела на него. Не лаяла и не тянула поводок. Просто сидела, большая, черная, с умными глазами, которые, казалось, понимали больше, чем хотелось бы.

Квон вздохнул.

Он не заводил собак. Не потому, что не любил — просто никогда не заводил. Как и других животных. Работа, график, ночные выезды, квартира на двадцатом этаже — не лучший набор для крупной собаки. Тем более для ризеншнауцера, которому нужны прогулки, движение и внимание. У Квона не было ни времени, ни желания.

Но оставить ее здесь... на кладбище, привязанную к могиле, под дождем. Пока какой-нибудь сторож не найдет и не сдаст куда придется. Или пока сама не сорвется и не побежит искать хозяина, которого уже нет.

Квон представил, как она, мокрая и напуганная носится между могил, не понимающая, куда исчез человек. Как ее потом кто-нибудь отлавливает. А дальше — как повезет.

«Блядь», — подумал Квон.

Он нагнулся, отвязал поводок от оградки. Аделаида не двинулась. Только подняла голову и посмотрела на него.

— Пошли, — сказал Квон.

И пошел по дорожке к парковке, где стоял его «Прадо». По кладбищам он на «Мерседесе» не раскатывал — для рабочих выездов был старый, но чистый и вполне приличный внедорожник. Универсальная машина: и по размытой дороге пройдет, и клиента своим видом не обидит.

Он прошел шагов десять, прежде чем услышал сзади шорох лап по мокрому гравию. Аделаида шла за ним, держа поводок в зубах. Она шла сзади и чуть справа, ровно на расстоянии вытянутой руки.

«Хорошая собака, — подумал Квон. — Жалко».

У машины он открыл заднюю дверь, постелил на сиденье старую куртку, которая всегда лежала в багажнике. Аделаида посмотрела на сиденье, потом на Квона.

— Прыгай, — сказал он.

Собака прыгнула. Сразу, без раздумий, улеглась на куртке, свернувшись большим черным клубком. И только в тепле салона начала дрожать по-настоящему, крупно, всем телом, содрогаясь от пережитого.

Квон сел за руль, завел двигатель, включил печку на полную. Посмотрел в зеркало заднего вида. Аделаида лежала, положив морду на лапы, и смотрела на него. Взгляд был спокойный. Даже не благодарный, скорее доверчивый. Как будто она уже решила, что этот человек ее не бросит.

«Блядь, — повторил Квон про себя. — И что я с ней делать буду?»

Он выехал с кладбища, включил дворники — дождь усилился. В салоне пахло мокрой шерстью и старой курткой. Аделаида не скулила и не дергалась, только дышала ровно, иногда по-человечески тяжело вздыхала.

Квон ехал к конторе и думал. Можно обзвонить приюты, породистую, явно домашнюю собаку, может, и пристроят быстро. Наверное. Можно попытаться найти любовницу — если вдова не соврала и та действительно имела к собаке отношение. Можно отдать знакомым, но знакомых, которые хотят большую собаку, у Квона не было. Можно оставить у себя, но это уже был чистый идиотизм.

Он остановился на светофоре, посмотрел в зеркало. Аделаида уже не дрожала. Лежала, положив голову на лапы, и смотрела на него с таким спокойствием, будто они знакомы сто лет, будто она всегда знала, что этот человек в черном пальто придет и заберет ее.

— Не смотри на меня так, — сказал Квон вслух.

Собака моргнула, но не отвернулась.

Квон вздохнул и нажал на газ.

У конторы он припарковался на своем месте, заглушил двигатель. Вышел, открыл заднюю дверь. Аделаида внимательно посмотрела на него.

— Выходи, — сказал Квон.

Она выпрыгнула, приземлилась на мокрый асфальт, огляделась. Двор, два крыльца, вывеска «Ритуал» над левой дверью. Потом подошла к Квону и села у его ног.

— Туда, — сказал Квон, кивая на свою дверь.

Аделаида пошла за ним. В тамбуре он остановился, достал ключи, открыл дверь в приемную. Светлана Петровна уже ушла — было около шести. В кабинете горел свет, который он оставил с утра. На столе — ежедневник, ручка, телефон. В вазочке — печенье.

Квон прошел в кабинет и сел за стол. Аделаида вошла следом, обошла помещение по периметру, обнюхала углы, заглянула под стул, на котором обычно по утрам сидела Кира. Потом вернулась к столу, постояла секунду и осторожно ткнулась мордой Квону в колено.

— Ну вот, — сказал Квон собаке. — И что мне с тобой делать?

Аделаида вздохнула, устроила голову у него на колене и закрыла глаза.

Квон сидел, смотрел на черную голову у себя на ноге, на мокрую шерсть, которая постепенно высыхала в тепле кабинета. Потом перевел взгляд на окно, за которым моросил дождь. В правом крыле горел свет — Кира, наверное, опять работал допоздна.

Квон положил руку на голову Аделаиды. Шерсть была жесткой, мокрой, но под ней чувствовалось тепло. Собака не дернулась, просто вздохнула еще раз и затихла.

— Ладно, — сказал Квон тихо. — Поживешь пока у меня.

Он достал телефон, открыл заметки. Написал: «Корм для собак, миски, поводок, ошейник, подстилка, ветеринар».

Потом подумал и добавил: «Игрушки».

Посмотрел на список. Убрал телефон. Погладил Аделаиду по голове.

В кабинете было тихо. Дождь стучал по стеклу. Собака дремала, положив голову ему на колено. И Квон, который не любил праздников, не любил шума, не любил, когда нарушают границы, сидел и думал о том, что сегодня он подобрал на кладбище чужую собаку, а завтра, наверное, купит мягкое печенье для женщины, которая пьет его кофе и ест его конфеты, потому что это печенье твердое, а она любит мягкое.

«Ты стал сентиментальным, Виктор Олегович, — сказал он себе».

Аделаида задремала сидя и во сне дернула лапой. Квон не убрал руку.

Глава 5

Доставка приехала в семь вечера. Квон все еще сидел в кабинете с Аделаидой, которая за три часа успела облазить все углы, вылакать воду из глубокой тарелки, которую он приспособил под временную миску, и уснуть у него в ногах с таким видом, будто всегда здесь спала.

Курьер, молодой парень в синей ветровке, притащил три коробки, пакет с лежанкой и еще один пакет, из которого торчали игрушки. Квон расписался, закрыл дверь, вернулся в кабинет.

Аделаида подняла голову, понюхала воздух, встала, подошла к коробкам, обошла их кругом, а потом села и внимательно посмотрела на Квона.

— Твой корм, — сказал Квон, открывая первую коробку. — Я взял премиум. Не знаю, чем тебя кормили до меня, но, надеюсь, не дерьмом.

Он достал пакет с кормом — немецкий бренд, беззерновой, с высоким содержанием белка. В интернете писали, что ризеншнауцеры склонны к аллергиям, поэтому Квон, почитав отзывы, выбрал самый безопасный вариант. И самый дорогой, жадничать не стал.

Аделаида понюхала пакет, чихнула и отошла.

— Потом поешь, — сказал Квон. — Дома.

Он собрал вещи. Круглую лежанку с бортиками, на гелевой основе, сунул в багажник. Миски из нержавейки на стойке, на регулируемых ножках, чтобы собаке не приходилось тянуться вниз, поставил на заднее сиденье. Резиновый канат, пищалку в виде енота и мяч тоже убрал в пакет на заднее сиденье к миске.

Аделаида смотрела на все это с выражением, которое Квон прочитал как легкое недоумение, смешанное с надеждой.

— Едем домой, — сказал он, застегивая пальто.

Собака встала и пошла за ним к выходу. В тамбуре замерла, оглянулась на кабинет. Квон понял: она думает, что ее оставят здесь, как на кладбище.

— Домой, — повторил он твердо. — Со мной.

Аделаида посмотрела на него, фыркнула и вышла на улицу.

В машине она забралась на заднее сиденье, легла на плед, который Квон постелил заранее. Просто лежала, положив голову на лапы, и смотрела в окно, не скулила и не дергалась.

Квон ехал медленно, осторожно проходя повороты, чтобы ее не мотало. Он вообще никогда не думал, что будет подстраивать стиль вождения под собаку. Но вот, пожалуйста. Аделаида не комментировала, только время от времени тяжело вздыхала — как человек, переживший тяжелый день и мечтающий только лечь и отключиться.

Дома Квон открыл дверь, пропуская собаку вперед. Аделаида вошла в прихожую, остановилась, оглядываясь. Квартира встретила ее тишиной, темнотой и запахом кофе.

— Сейчас, — сказал Квон, включая свет. — Устроим тебя.

Он расстелил лежанку в углу гостиной, рядом с батареей. Поставил миски, сразу насыпав корм, воду налил из фильтра. Игрушки выложил рядом, в плетеную корзину, которую нашел в шкафу и решил, что она сгодится.

Аделаида обошла лежанку, понюхала и потрогала лапой. Потом легла, но не на лежанку, а рядом, на паркет. Свернулась клубком, положила морду на хвост.

— Лежанка для тебя, — сказал Квон, показывая на круглое чудо гелевой эргономики.

Аделаида не двинулась.

Квон вздохнул, выключил свет и ушел в спальню.

Ночью он просыпался дважды. Первый раз от шороха в коридоре. Прислушался — тихо. Второй раз просто так, без причины. Квон понял, что сон ушел, поэтому он лежал, смотрел в потолок, думал о завтрашнем дне, о том, что надо купить еще одну упаковку корма, записаться к ветеринару, как-то найти документы Аделаиды — они наверняка остались у вдовы, но звонить ей Квон не собирался даже под дулом пистолета.

Утром он открыл глаза и увидел собаку.

Аделаида сидела у кровати, как на посту. И внимательно смотрела на него, чуть наклонив голову. В сером свете раннего утра ее черная шерсть казалась почти синей, а глаза — глубокими и умными, с легкой, почти человеческой грустью.

Квон вздрогнул, на секунду забыл, что у него дома собака.

— Ты чего? — спросил он хриплым со сна голосом.

Аделаида один раз вильнула хвостом и продолжила смотреть.

Квон потянулся к телефону на тумбочке. Полседьмого, обычно он вставал в семь. Сейчас у него было полчаса форы, и на него смотрела черная собака, которая, судя по всему, очень хотела на улицу.

— Сейчас, — сказал он, садясь.

Очень хотелось в душ, еще больше хотелось кофе. Но сначала собака. Квон натянул спортивные штаны, толстовку, сунул ноги в кроссовки. Взял с тумбочки поводок и пакеты, про которые он вспомнил вчера, когда оформлял заказ, и добавил их в корзину почти машинально. Вспомнил, как раньше ехидничал про хозяев собак, которые с мешочками в руках ползали по газонам: «Ваша скотина насрала — вы и убирайте, идиоты».

Теперь он сам будет ползать с мешочком. Иронично, конечно. Но Квон не смеялся, он принял факт: у него теперь есть собака, и он будет убирать за ней. Как взрослый человек.

Аделаида терпеливо ждала у двери, без скулежа. Только хвостом постукивала по косяку, пока Квон надевал куртку.

В лифте она села у его ног. Во дворе пошла рядом, без рывков и натяга поводка. Квону даже не пришлось толком держать поводок: просто накинул петлю на запястье, и Аделаида шла сама, выбирая траекторию, но не отходя дальше метра.

Площадка для выгула была огорожена за домом, с несколькими столбами, лавочкой и вечным запахом мокрой земли. В это время там никого не было, только пара ворон на заборе.

Аделаида обошла территорию по периметру, выбрала место и сделала свои дела. Квон, стараясь не морщиться, достал пакет и убрал. Получилось чисто, даже почти гигиенично.

— Умница, — сказал он собаке.

Аделаида посмотрела на него с выражением, которое можно было трактовать как: «Ты тоже неплох. Для начинающего».

Они погуляли еще минут двадцать. Аделаида ходила медленно, обнюхивала кусты, иногда замирала, глядя куда-то вдаль. Квон не торопил. Стоял, засунув руки в карманы толстовки, и смотрел на серое утро, на мокрые деревья, на свою новую собаку, которая, казалось, тоже не знала, что делать с этим новым миром.

Дома Квон принял душ, сварил кофе, съел бутерброд с сыром. Аделаида лежала в коридоре, на пороге кухни, положив голову на лапы. Смотрела, как он ест.

— Тебе корм, — сказал Квон, показывая на миску.

Аделаида перевела взгляд на миску. Потом снова на Квона. Встала, подошла, понюхала. Взяла одну гранулу, прожевала. Подумала. Съела еще несколько. Потом вернулась на место и снова улеглась.

Квон допил кофе, посмотрел на часы — пора было ехать.

И тут он задумался. Оставить Аделаиду дома одну? В чужой квартире, где она была первый день? С диваном, который стоил как две недели его работы? С полками, заставленными вещами, которые жалко? С окнами на двадцатый этаж, откуда, конечно, не так-то просто выпасть, но мало ли что придет в голову собаке?

Он представил, как возвращается вечером и находит разодранный диван, разбитую вазу, исцарапанную дверь. Или, что хуже, тишину и собаку, которая восемь часов просидела в одиночестве и теперь боится даже дышать.

— Нет, — сказал Квон вслух. — Поехали со мной.

Аделаида встала.

На улице он открыл заднюю дверь «Мерседеса» который был выбран для поездок, потому что вечером была встреча с важным клиентом. Аделаида посмотрела на салон, на кремовую кожу и на коврики с монограммой. Потом — на Квона.

— Прыгай, — сказал он, бросив на сиденье плед, который взял с собой.

Собака запрыгнула. Аккуратно, стараясь не касаться ничего лишнего. Улеглась на пледе, вздохнула. Квон закрыл дверь, сел за руль.

В зеркале заднего вида он видел, как Аделаида смотрит в окно. Та же поза, что и вчера, та же грусть. Но в глазах появилось что-то осторожное и неуверенное. Может быть, надежда.

— Привыкнешь, — сказал Квон, трогаясь.

В конторе он провел Аделаиду через приемную, мимо стола Светланы Петровны, в кабинет. Собака обошла помещение, обнюхала углы, которые вчера уже обнюхивала, и улеглась на пол возле кресла Квона.

Квон сел за стол и открыл ежедневник.

Ровно в восемь двадцать он услышал быстрые дробные шаги на лестнице, так ходит человек, который всегда опаздывает, но всегда успевает. Дверь в приемную открылась, потом настала очередь двери в кабинет.

— Доброе утро, спаситель мой! — Голос Киры был на полтона выше обычного, а это означало либо хорошее настроение, либо недосып. — Я сегодня без вашего кофе просто...

Она замерла.

Аделаида подняла голову, посмотрела на Киру.

Кира смотрела на Аделаиду.

— Это... — голос у нее сел. — Это что?

— Собака, — сказал Квон.

— Ваша?

— Моя.

Кира медленно прошла в кабинет и опустилась на корточки. Аделаида не зарычала и даже не оскалилась. Просто смотрела на нее своими умными, грустными глазами, чуть склонив голову.

— О господи, — выдохнула Кира. — Какая красота.

И Квон, который видел Киру в разных состояниях — уставшей, бодрой, раздраженной, веселой, стал свидетелем новой ипостаси Лебедевой. Глаза Киры загорелись, лицо разгладилось, руки, которые обычно дергались в такт речи, вдруг замерли.

— Можно? — спросила Кира, не оборачиваясь.

Квон кивнул.

Кира протянула руку. Аделаида понюхала пальцы, чихнула. Потом медленно, с достоинством, подала морду, позволяя себя погладить.

— Какая умница, — прошептала Кира, проводя рукой по жесткой шерсти. — Какая девочка. Ты откуда такая красивая?

— С кладбища, — сказал Квон.

Кира обернулась, Квон коротко, без лишних подробностей и эмоций, пересказал историю. Чиновник, похороны, любовница, вдова, собака, оставленная у могилы.

Кира слушала, не перебивая, гладила Аделаиду. Когда Квон закончил, она сказала:

— Люди — сволочи.

— Не все, — сказал Квон.

— Большинство, — отрезала Кира. Потом посмотрела на собаку. — А как ее зовут?

— Аделаида.

— Аделаида, — повторила Кира, словно пробуя имя на вкус. Потом лицо ее озарилось. — Слушайте, а какое у нее отчество?

— Что? — Квон поднял бровь.

— Отчество. У собаки должно быть отчество. Ну нельзя же просто Аделаида. Посмотрите на нее, — Кира развела руками. — Это же дама, серьезная, взрослая дама. К таким дамам только по имени-отчеству.

Аделаида смотрела на Киру, во взгляде читалось легкое недоумение, смешанное с терпением.

— Как звали хозяина? — спросила Кира.

— Виктор, — сказал Квон.

Он вспомнил табличку на ошейнике, потом вдову, которая называла покойного по имени.

— Виктор, — Кира удовлетворенно кивнула, словно это решало все вопросы. — Значит, Аделаида Викторовна. Идеально. Вы тоже Виктор — классно же подходит!

Она погладил собаку по голове.

— Аделаида Викторовна, вы — красавица. Вы — умница. Вы — лучшая девочка на свете.

Аделаида посмотрела на Квона. В ее взгляде Квон прочитал четкое, недвусмысленное: «Убери ее. Забери меня. Сделай хоть что-нибудь».

— Лебедева, — сказал Квон. — Кофе будете?

— О, да! — Кира вскочила. — Сейчас, я сама. Вы сидите, я все сделаю. Аделаиде Викторовне можно что-нибудь? Печенье? Конфету?

— Собаке нельзя сладкое.

— А кусочек сыра? У вас есть сыр?

— Откуда у меня в кабинете сыр?

— Мало ли. — Кира уже возилась с кофемашиной, поглядывая на Аделаиду. — Вы знаете, Виктор Олегович, я обожаю собак. О-бо-жа-ю. У меня в детстве был шнауцер. Миниатюрный, тоже черный, его звали Шварц. Он прожил шестнадцать лет. Я до сих пор по нему скучаю.

Она говорила быстро, громко, жестикулируя и одновременно насыпая кофе, наливая молоко, посыпая корицей. Аделаида следила за ней со всё нарастающим беспокойством. Когда Кира начала рассказывать, как Шварц в детстве съел ее домашнее задание по математике и это было лучшее, что случилось с ее школьной карьерой, Аделаида встала, обошла кресло Квона и улеглась с другой стороны — подальше от Киры.

— Она стесняется, — сказала Кира, подавая Квону эспрессо, а себе привычный латте с горой пенки. — Это нормально. Она же дама, а я чужая. Но она привыкнет.

Квон взял кофе. Аделаида из-под кресла смотрела на него с выражением, не оставляющим сомнений: «Сделай что-нибудь. Пожалуйста».

— Лебедева, — сказал Квон. — У вас встреча во сколько?

— В десять, — Кира махнула рукой. — Успею. Давайте я Аделаиде Викторовне что-нибудь куплю? Ошейник новый? Или игрушку? У меня как раз сегодня встреча в ТЦ, там зоомагазин...

— У нее все есть.

— Ну, лишним не бывает. Я забегу, куплю что-нибудь. Вы не против?

Квон посмотрел на Аделаиду. Аделаида смотрела на Квона. В ее взгляде читалась мольба.

— Не против, — сказал Квон.

Кира допила кофе, поставила кружку на подставку — в этот раз правильно. Подошла к Аделаиде и присела.

— Аделаида Викторовна, я к вам вечером зайду, хорошо? Принесу гостинец. Вы только не бойтесь, я хорошая, я собак люблю.

Аделаида демонстративно отвернулась, положила голову на лапы и закрыла глаза.

Кира радостно засмеялась, как будто увидела лучшее на свете.

— Характер! Я обожаю характер. Виктор Олегович, вы счастливчик. Такая женщина в вашем доме.

Она вышла, хлопнув дверью. Тишина вернулась.

Квон сидел за столом, пил кофе. Аделаида лежала у его ног. Минуту они молчали. Потом собака вздохнула тяжело и протяжно, как человек, который пережил слишком много впечатлений за одно утро.

— Аделаида Викторовна, — сказал Квон вслух, пробуя имя на вкус.

Собака повела ухом. Не подняла головы, но ухо повернулось в его сторону.

— Звучит, — сказал Квон, — правильно.

В девять пришла Светлана Петровна.

— Виктор Олегович, а у нас... — начала она из приемной и вошла в кабинет.

Увидела собаку и замерла.

— Это Аделаида, — сказал Квон, не поднимая головы. — Будет жить со мной.

Светлана Петровна смотрела на черную тушу, распластавшуюся на полу, на тяжелую голову, лежавшую прямо на ботинках Квона. Собака даже не пошевелилась, только ухом повела в сторону секретарши.

— Какая красивая, — сказала Светлана Петровна осторожно. — Ризеншнауцер?

— Да.

— А откуда...

— С кладбища. Хозяин умер, вдова отказалась.

Светлана Петровна несколько секунд помолчала, потом сказала:

— Молодец, Виктор Олегович.

Квон не ответил. Делал вид, что читает договор, но на самом деле просто смотрел в одну точку, чувствуя на ботинках тяжелую теплую голову. Аделаида дышала ровно, иногда вздыхая во сне. В кабинете было тихо и спокойно.

Аделаида Викторовна вздохнула еще раз и окончательно уснула, оставив голову у него на ботинках, Квон не шевелился. Допивал кофе, смотрел в окно на серое утро и думал о том, что сегодня ему предстоит купить мягкое печенье, конфеты и, кажется, терпеть еще и игрушку для собаки, которую соседка наверняка припрет вечером.

«Ты обзавелся семьей, Виктор Олегович, — сказал он себе. — Поздравляю».

Аделаида во сне дернула лапой. Квон опустил руку и погладил жесткую шерсть. Собака вздохнула и затихла.

Глава 6

Быт с Аделаидой Викторовной оказался на удивление приятным.

Квон, ожидавший что в его выверенную, тихую, подчиненную расписанию жизнь ворвется хаос на четырех лапах, ошибся. Собака не стояла на ушах, не грызла обувь и не метила углы. Не выла, оставленная одна — он проверил это однажды: съездил в магазин на сорок минут, вернулся, а Аделаида Викторовна лежала на лежанке в той же позе, в какой он ее оставил, и даже бровью не повела. Только посмотрела на него с легким упреком: «Ты меня за кого держишь? Я взрослая дама, а не болонка».

Может быть, она до сих пор пребывала в трауре, а может быть, так проявлялся ее характер — меланхоличный и чинно-сдержанный. Квон не знал. Он вообще не был экспертом по собакам, но быстро понял: Аделаида Викторовна — собака с чувством собственного достоинства. Она не попрошайничала, не лезла под руку и не требовала внимания. Она просто находилась рядом. Лежала у ног в кабинете, шла сзади и справа на прогулке, сидела тихо, когда Квон проводил встречи, и ни разу не нарушила тишину неуместным лаем.

Через три дня Квон даже думать перестал о том, чтобы оставлять ее дома. Зачем? В конторе она вела себя идеально. Лежала на старом пледе, постеленном в углу кабинета, ставшим официальной лежанкой, и не двигалась, пока Квон работал. Если приходили посторонние, Аделаида поднимала голову, оценивала человека и, если тот не вызывал беспокойства, снова укладывалась.

Светлана Петровна, которая сначала побаивалась собаку, уже через неделю приносила Аделаиде Викторовне кусочки сыра.

— Виктор Олегович, можно? — спрашивала она из дверей, держа сыр на ладони.

— Спросите у нее, — отвечал Квон.

Аделаида Викторовна смотрела на сыр, потом на Светлану Петровну, потом снова на сыр. Брала аккуратно, с достоинством, кивала (Квон готов был поклясться, что кивала) и снова укладывалась. Светлана Петровна после этого весь день ходила довольная.

Присутствие собаки в похоронном бюро оказалось неожиданно уместным. Квон заметил это в первый же раз, когда пришла клиентка — женщина лет пятидесяти, потерявшая мужа. Держалась она молодцом, но руки у нее тряслись. Она села на стул в кабинете, увидела Аделаиду, лежавшую в углу, и спросила:

— Это ваша?

— Моя, — сказал Квон.

— Какая красивая. — Женщина посмотрела на собаку, и лицо у нее чуть дрогнуло, напряжение немного отпустило. — Я всегда хотела ризена, но муж не любил больших собак.

Квон не стал говорить, что Аделаида тоже досталась ему не по любви. Просто подвинул коробку с салфетками ближе к краю стола и начал разговор. Женщина время от времени смотрела на собаку, и это как будто помогало. Квон оформил документы за пятнадцать минут без обычного напряжения, висевшего в воздухе, когда человек впервые переступал порог похоронной конторы.

После ухода клиентки он посмотрел на Аделаиду. Собака лежала с закрытыми глазами, но Квон знал, что она не спит, одно ухо было повернуто в его сторону.

— Ты хорошо работаешь, — сказал он.

Аделаида Викторовна открыла один глаз, посмотрела на него и снова закрыла.

Встречи с поставщиками и подчиненными проходили при ней же. Квон не делал из этого секрета и не извинялся за ее присутствие. Собака лежала в углу и всё. Поставщик гробов, пожилой мужчина, похожий на корень старого дерева, спросил:

— А она не кусается?

— Если не трогать, — ответил Квон.

Поставщик не трогал. Аделаида Викторовна не кусалась.

Проблемы начались, когда в кабинет зашел начальник могильщиков, Борисыч. Мужик грубый, прямой, работающий с землей, лопатами и покойниками тридцать лет. Он увидев собаку, крякнул:

— О, Виктор Олегович, завели охрану?

И, не спрашивая, протянул руку, чтобы потрепать Аделаиду между ушей. Такие жесты Квон видел на кладбище постоянно — мужики не церемонятся, с собакой как с собакой.

Аделаида Викторовна не зарычала и не оскалилась. Она просто очень аккуратно и очень сдержанно щелкнула зубами в сантиметре от ладони Борисыча. Не цапнула, нет. Просто обозначила границу и посмотрела на Квона.

Взгляд был красноречивее любых слов.

«Ты что вообще позволяешь? Алло?»

Борисыч отдернул руку и почесал затылок.

— Да я чо, я ничего. Собака умная. Понимаю.

Квон кивнул.

— Она у нас дама с характером, не любит фамильярности.

Борисыч больше и не пытался. Аделаида Викторовна снова улеглась, положив голову на лапы, но глаз с могильщика не спускала, пока тот не вышел.

Квон, оставшись один, посмотрел на собаку.

— Ты права, — сказал он. — Не надо трогать чужое.