Мёртвая Ева

Маргарита вдруг, что-то зло зашипела и, кажется, это были какие-то ругательства на немецком.

— Простите, — тихо сказала она и свесила голову. — Это всё он виноват! Всю жизнь я терпела это, моталась с ним с места на места, потому что ему не терпелось… Правды всё искал… — она сжала руку в кулак и грустно усмехнулась.

— Дура я, надо было оставаться тут, а не лететь с ним. Тогда ведь ещё было понятно что он не остановится. Собирал тут митинги против власти ещё с одним таким же инициативным, а в итоге что? Одного убили, а мы бежали отсюда так что пятки сверкали. А я могла не бежать, глупая была… — бормотала себе под нос Маргарита.

— Маргарита, посмотрите на меня, успокойтесь, — я посмотрел ей в глаза. — Я сделаю, что смогу. Завтра утром мы встретимся и вы мне более подробно расскажете о Еве. О её привычках, увлечениях, каких-то особенностях поведения, пусть даже негативных, для меня это важно знать. Утаивать не стоит ничего, я сижу тут не для того чтобы судить правильно ли её воспитывали или нет. Договорились?

В её опухших красных глазах я видел бездонную пропасть отчаяния и безысходности. Много раз за свою карьеру я видел это взгляд, хуже выглядит только тот кто уже всё потерял. Она медленно закивала, вытирая слезы. Сергей её тепло приобнял и погладил по спине, пытаясь хоть как-то успокоить, а потом посмотрел на меня и вздохнул.

Обменявшись телефонами с Маргаритой, мы покинули бар. Я сел в машину и сжал руль. Возможно, совершаю ошибку снова ввязываясь в мутные дела, но всё время пока я сидел на против несчастной женщины перед моими глазами стоял образ моей бывшей жены. Я представлял, что если бы она вот так кого-то умоляла о помощи. Наш с ней развод – это пожалуй, самое верное решение.

Дверь с пассажирской стороны открылась и на сидение сел Сергей с чёрной папкой в руках. Ничего не говоря, он просунул её между пассажирским сидением и подлокотником, а потом тот же белый конверт лёг на мою приборную панель. Мы посмотрели друг на друга. Взяв конверт с приборной панели, я открыл и посмотрел на две пачки евро. Много. Очень много для простого поиска загулявшего подростка.

— Ты же понимаешь, что когда вот так… — я многозначительно на него посмотрел, а потом перевёл взгляд на конверт. — Сергей, куда ты меня опять втягиваешь? Мне ещё есть что терять и тебе это известно.

Он тяжело вздохнул и устало потер лоб на котором залегли глубокие морщины.

— Я знаю. Но в данной ситуации, ты единственный кому я могу доверить это. Я знаю, что тебе нет равных в слежке, знаю твои игры с перевоплощениями. То место где я работаю, в него не зовут кого попало. Ты же знаешь, в случай чего я обеспечу твоей семье самую высокую безопасность.

Вот и то, чего я меньше всего хотел слышать. В прошлый раз, когда запахло жареным, было всё тоже самое. Только тогда Арину и Мишу пришлось увезти очень далеко от Москвы, чуть ли не на другой конец России, после этого у нас был суд, она подала очередной иск на полный запрет встреч с сыном.

— Если их опять придётся везти к чёрту на рога, то она лишит меня каких-либо прав на ребенка. Я не готов пойти на такое, как бы сильно мне не хотелось помочь вам, — удрученно сказал я уставившись в лобовое стекло.

— Не надо их никуда везти, они даже ничего не узнают. От тебя требуется только идти по следу Евы. Твоя задача не светить нигде своим настоящим лицом, я знаю тебе это сделать не сложно. Если ты выйдешь на кого-то причастного к её исчезновению, то сразу дай мне знать. Дальше я продолжу сам.

Мы молчали с ним достаточно долго, чтобы это стало давить и угнетать. У меня к нему была тысяча вопросов, но я знал что он не ответит на них, не может. Но кое-что я мог у него спросить и хотел услышать ответ не взирая на их правила и секретности.

— Какую роль ты играешь в этом деле? Что тебя то с ними связывает, Сергей? Понять не могу, как бы не старался, — нарушил я гнетущую тишину. — за полдела столько не платят.

Снова повисло молчание, Сергей отвернулся к окну. Видимо думал и взвешивал, что может сказать, а что нет. Кажется, мне действительно стоит отказаться от этого всего, отдать папку, конверт и его личный номер и больше никогда не брать трубки с неопределённых номеров. Его плечи вдруг поникли, сам он сгорбился и качнув головой повернулся ко мне.

— Мы с Марго из одного детского дома. Она была одной из воспитательниц и не дала мне умереть, очень многое сделала для этого. Я ей обязан жизнью. Как сестра она мне старшая, хоть и нет родства между нами. Наши пути разошлись, когда повзрослели. Но несмотря на то, где я работаю, а она живёт в другой стране, мы поддерживаем общение, — он снова замолчал, было видно, что он не привык с кем-то делится своим прошлым. — Я тебе не сказал, что это личное дело, у меня нет никакого официального права заниматься им и тем более привлекать кого-то. У меня никогда не было семьи, только Марго. К сожалению, в сложившейся ситуации я могу обратится за помощью только к тебе. Просто никуда не вмешивайся и собери для меня информацию, большего я от тебя не требую.

Сергей вышел из машины и уехал, бросив напоследок, что если я всё-таки берусь за дело, то позвонить ему один раз и сбросить, если нет, то просто уничтожить бумажку с его номером и продолжить жить дальше. Чёрную папку и конверт он оставил. Я прекрасно понимал, что эта папка для меня словно ящик пандоры. Если я открою её, то уже не смогу отказаться и не потому что увижу там что-то секретное, нет. Дело во мне. Не смотря на все мои моральные дилеммы, попутно в голове уже выстраивался план того, с чего я начну поиски, какие личности буду использовать для тех или иных мест которые посещала Ева, представил как я поеду по её маршруту…

— Чёрт! — Выругался я и сжал руль, пристально смотря на папку. Да я точно такой же человек как этот Павел, надо бы остановится, но уже не могу. Меня ведь даже не интересуют деньги, у меня они есть, ровно столько чтобы не отказывать ни в чем сыну и более-менее комфортно жить. Я положил голову на руль.

— Тимур, ну вот какого черта? Иди ищи пушистых собачек, чё ты лезешь? Два человека приехали в этот город и по очереди исчезли без следа. Ну понятно же, что от этого дела несёт дерьмом за версту. Разве грабли в прошлый раз недостаточно сильно ударили? — бубнил я сам себе

Я знал, что седину можно закрасить, сменить прическу, цвет волос и стиль одежды. Да, конечно, за подростка я уже не сойду, но гримом можно скостить себе лет десять пятнадцать. Я отпрянул от руля, зачем я об этом думаю? Неужели настолько я непробиваемый идиот, что полезу в это?

Глава 4

Мюнхен. Германия.

Катарина Кёллерман.

Меня выворачивало наизнанку около пяти минут. Когда спазмы и боль утихли, я обессилено упала на мраморный пол ванной комнаты.

Ненавижу эти таблетки.

Ненавижу эту жизнь.

Ненавижу эту семью.

Холод камня приятно остужал кожу, вставать не хотелось, но мне нужно спускаться вниз, к гостям. Сделав вдох, я перекатилась на бок и поднялась на ноги. Голова сильно кружилась, и чтобы снова не упасть, упёрлась руками о массивную столешницу. Включила ледяную воду, взяла полотенце, намочила его, а потом аккуратно протёрла лицо и шею. Стало немного легче, но надо принять очередную горсть таблеток чтобы моё тело хоть как-то функционировало. Проще конечно было просто умереть: пуля в висок или яд и конец мучениям, но пока я не доделаю то, что задумала, буду поддерживать жизнь в этом уже можно сказать мёртвом, изъеденным метастазами, телом. Я набрала воды из-под крана и запила горсть таблеток. Благо у моей семьи достаточно ресурсов штамповать лично для меня сильнодействующие препараты замедляя распространение раковых опухолей. При других обстоятельствах я бы ни за что не принимала таблетки, которые, прежде чем попасть ко мне, тестируют на людях, которые даже не всегда знают на что подписываются.

Я выпрямилась и посмотрела на своё отражение в огромном зеркале: генетический урод с альбинизмом. Блёклые тёмно-голубые глаза, тонкая серая болезненная кожа с просвечивающей сеткой вен, противно торчащие кости ключиц, рёбер, плечей и парик, а точнее система волос намертво приклеенная к голове из светлых почти белых волос, какие были у меня раньше. Рак активно съедающий меня, не стал для меня новостью. Свою судьбу я знаю и приняла её давно, но вот кто бы мог подумать что именно этот диагноз заставит меня наконец действовать.

Улыбнувшись своему отражению я быстро поправила макияж, причёску, надела обратно на плечи платье которое сняла до бёдер перед тем как мои внутренности начало выворачивать наизнанку. Ещё раз оглядела себя и нацепила свою привычную надменную маску под стать всем остальным. Хотелось бы посмотреть как слетят все эти маски, когда узнают, что я приготовила для них. Три последних года я потратила на то, чтобы собрать всю грязь которую только смогла отыскать, на свою семью. Вначале я хотела ограничиться финансовой стороной вопроса и показать всему миру как богачи распоряжаются своими миллиардами и куда они уходят. Потом подумала, а почему бы не рассказать всем, чем занимаются на фармацевтических заводах моей семьи, которые раскиданы по всему миру. С этого момента история начала обретать более серьёзный смысл, и вскрыла нечто страшное и странное.

Фамильное поместье нашей семьи, как всегда, сверкало неестественным блеском – словно гигантский алмаз, вставленный в оправу из чёрного мрамора. Высоченные потолки, украшенные фресками в духе рококо, золотая лепнина, отражающая свет хрустальных люстр, тяжёлые портьеры из шёлка, скрывающие потаённые уголки, где гости обменивались фальшивыми любезностями. Паркет, отполированный до зеркального блеска звенел под каблуками, а в воздухе витал густой коктейль запахов из дорогих духов и шампанского. Из соседнего зала доносилась классическая музыка, смешиваясь с общим гомоном разговаривающих между собой гостей.

Бесконечные беседы ни о чем очень утомляли. Ежегодное мероприятие, устроенное моей семьей являло собой шоу уродов одетых в тряпки стоящие миллионы евро и рассуждающие о благотворительных компаниях, которые хотят поддерживать. Лжецы и лицемеры! Ну ничего, скоро начнём веселится по-настоящему. Опрокинув в себя ещё один бокал шампанского, я положила руки на массивные каменные перила и посмотрела на толпу внизу. Больше остальных, ненависть во мне вызывали двое: Уве Кёллерман – мой дедушка и Альберт, чью настоящую фамилию почти никто не знал. Эти два старых ублюдка сломали не только мою жизнь. Первому давно уже полагается в гробу лежать, а он всё никак не подохнет. А вот второй… Ему бы стоило помочь с билетом на тот свет, но сукин сын сделал себя практически недосягаемым. Я была искренне удивлена, что тот журналист полетел в Россию. Он спросил меня: знаю ли я кем приходится Альберту человек по имени Виктор Лаубе. Понятия не имею, как он вышел на Виктора, если даже Интерпол делает вид, что всё в порядке, и ФБР и секретная служба и МИ6 вместе взятые. Неужели нельзя скооперироваться? Такие как Альберт не должны жить среди нормальных людей. Он – воплощение тьмы.

Я уже хотела уйти с балкона второго яруса и спуститься вниз продолжая участвовать в этом шоу моральных уродов, но увидела его. Виктор отрешённо стоял поодаль всех и пристально смотрел на меня. Я не знаю, что они с ним сделали тринадцать лет назад, но ненавидит он почему-то меня. Сколько бы я раз не пыталась с ним заговорить, в ответ получала лишь оскорбления, один раз он меня даже сильно толкнул. Мне горько смотреть на то, что из него сделал этот больной садист, но я до сих пор верю, что где-то там остался ещё тот Виктор, которого я когда-то знала. Тот который способен на сопереживания. Жаль, что эта надежда с каждым разом становится всё крошечнее. Если кто и может убрать Альберта, то только он. Проблема в том, что вместо того, чтобы что-то делать, он послушно терпит всё. Виктор никогда не рассказывал, что вытворяет с ним отец, но я понимала всё без слов, достаточно было заглянуть в его глаза. С каждым годом они становились всё более безжизненными. Тогда я была уверена, что он ненавидит свою семью точно также как и я свою.

Он отвёл взгляд и направился в сторону своего отца, а я поспешила уйти с балкона. Оставалось лишь гадать, как много рассказал Альберту журналист. Но раз я стою тут и всё ещё жива, то пока что ничего не ведёт ко мне. Либо недостаточно доказательств для того, чтобы этот садюга получил одобрение на допрос от моего деда. В кое-то веки их глупые правила о неприкосновенности своих играют мне на руку. Благо журналист не видел моего лица, мы общались инкогнито, но зато видел агент Интерпола, с ним работать проще, он аккуратнее и осмотрительнее обычного журналиста, но если попадётся, то скорее всего попадусь и я.

Я прошла через толпу попутно обмениваясь с ними любезностями, фальшивыми улыбками и комплиментами. Хватит с меня, пора ехать домой.

— Фрау Кёллерман, — дорогу мне преградил Альберт.

Его фальшивая, дружелюбная улыбка отдавала смертью и ужасом. Психопат. Он протянул мне бокал. Пришлось выдавить улыбку. Почему самым ужасным людям достаётся самая привлекательная внешность, не знаю сколько ему лет, но выглядел он отлично.

— Прекрасно сегодня выглядите, — с нескрываемым сарказмом сказал он по-русски усмехнувшись и отпил из своего бокала.

Либо он в курсе моей болезни, либо понимает что со мной что-то не так. В любом случае это не важно, так как ни одна живая душа не в курсе насколько плохо моё положение дел. Мой статус научного сотрудника в области химии и вирусологии дал возможность подделать справки и диагноз. Я сама изготавливаю себе лекарства и частично мешаю их с теми, что мне присылают из лаборатории. Мощный коктейль. Знаю, что вот вот начнут отказывать органы или случился откат и я умру очень быстро. Но мне надо протянуть, хотя бы несколько месяцев. Этого хватит, чтобы достать из лаборатории, то что попросил агент Интерпола и отдам ему, вместе с тем, что у меня есть. Хватит сразу на дюжину серьёзных официальных дел против моей семьи. На случай моей внезапной смерти рассылка отправится всем. Крупнейшие СМИ по всему миру увидят протоколы нелегальных испытаний на людях, увидят, что отправляют Красному Кресту вместо нормальных лекарств, увидят всю грязную бухгалтерию. Да, они откупятся, да замнут, но скандал поднимется не хилый. Не нужно недооценивать массы, они и бунты могут поднять и ещё много всего сделать. Я не уйду молча и покорно. Оставлю шлейф проблем в любом случае.

Собеседник стоящий напротив меня, слегка кашлянул привлекая моё внимание и вырывая из потока мыслей. Интересно зачем Альберт заговорил со мной на русском? Он знал, что когда-то давно я учила этот язык, из-за Виктора, который был в восторге от брани на этом языке, каждые каникулы я слушала разнообразие русского мата, значение некоторых слов я и по сей день не понимаю. От этого воспоминания стало тепло и больно одновременно. Катарина, возьми себя в руки! Сейчас не самое подходящее время предаваться воспоминаниям.

— Es tut mir leid, ich verstehe Sie nicht.*(Прошу прощения, я вас не понимаю) — ответила я ему на немецком, захлопав глазами.

— Милая, Катарина, бросьте, я знаю, что вы прекрасно понимаете меня, — лукаво ответил он и сощурил глаза.

Выдержав его взгляд, я пыталась понять знает ли он о моей маленькой игре или нет. Если Литковски убил он, то чего ждёт? Просто не может меня прижать так как нет прямой связи. Остается только гадать и надеяться, что журналист умер быстро и не страдал.

Я разжала руку и бокал полетел на пол со звоном разбившись на мельчайшие осколки. Похлопав глазами я сделала удивлённое лицо и отошла на шаг назад от Альберта. Тут же подбежал кто-то из обслуживающего персонала и некоторые гости. Нас окружило достаточно много людей.

— Oh, entschuldigen Sie mich!(Ой, прошу меня извинить!) — достаточно громко сказала я и изобразила раскаяние. — Wie unvorsichtig von mir. (Как неосторожно с моей стороны.)

Я развернулась, чтобы уйти, когда до меня долетели слова снова на русском.

— В следующий раз будьте аккуратнее, фрау Кёллерман, — этого было достаточно, чтобы уловить интонацию в голосе.

От мягкого и приветливого тона не осталось и следа. Он даже не скрывал угрозы. Плохо. Не хотелось бы иметь такого человека у себя на хвосте, но это бы случилось рано или поздно, так что деваться некуда. Придётся воспользоваться его же советом. Надо предупредить агента, чтобы был ещё осторожнее.

Водитель довёз меня до дома моих родителей, последнее время я живу у них. Так безопаснее, а они пусть дальше думают что это на время моего якобы лечения и химиотерапии. В этом плане не должно вызывать вопросов насчёт того, что тридцатилетняя женщина, переехала обратно к людям, которых ненавидит. Они ведь тогда встали не на мою сторону, и не пискнули против слова Уве. Хотя о чём это я? Они же бояться его, точнее боятся лишиться всех благ и оказаться на улице с голой задницей. Никаких тебе личных самолётов, яхт и недвижимости по всему миру. Продажные скоты, как и все остальные.

Машина выехала на большую подъездную дорогу. Дом возвышался среди соснового леса, будто был продолжением природы окружавшей его. Родители не поскупились на стройку этого огромного дома. Фасады из натурального дерева и камня, панорамные окна, ухоженный сад и несколько террас с разных сторон дома. Раньше мне нравилась эта светлая резиденция, особенно в летнее время, но всё это осталось в прошлом.

— Привет, ты уже дома? Тебе стало плохо? — озабоченно спросил голос матери.

— Да, — сухо ответила я и скинула с себя жакет, даже не утруждая вешать его куда-то.

Мать подошла ко мне, нежно обняла и погладила по голове, приговаривая о том, что всё будет нормально, что мы обязательно всё вылечим. Ну да, ну да, обязательно. Жду не дождусь когда все их счета заморозят. Никаких тебе выходных в Куршевеле или Нице, дорогая мамочка.

Отпрянув от неё я сделала мученическое лицо и чуть улыбнулась.

— Я пойду в комнату, клонит в сон.

— Хорошо милая, иди отдыхай, — она погладила меня по плечу.

Уже шагая к лестнице второго этажа, она снова окликнула меня.

— А где Михаэль? Я думала он привёз тебя, — мило прочирикала она.

Михаэль – мой муж и прости господи мой родственник. Какая же всё-таки у меня омерзительная семья. Невольно тошнота подкатила к горлу, но уже не от таблеток и болезни. Выказала ли я недовольство когда меня подкладывали под него собственные родители? Нет, даже не сделала удивлённое лицо и мило улыбалась когда показывала помолвочное кольцо. Не сказала я ничего и когда собирали партии лекарств для Красного Креста которые отправились в страны третьего мира, для тестов конечно же. Не кривила лицом и тогда когда спала с мерзким мужиком ведущим личные финансы Уве. И ничего не испытала когда он вдруг случайно умер от “сердечного приступа”, наверное просто у него тяжёлая работа была.

— Он кажется в Осло, по работе. Не смог приехать. — грустно сказала я, словно мне действительно жаль и я очень расстроена.

Она в очередной раз сказала что-то подбадривающее, но я уже не слушала эту чушь и поднималась в свою комнату. Рак избавил меня от общества муженька, под прикрытием плохого самочувствия перебралась в другую комнату. Прям таки не смертельная болезнь, а подарок. Хотя он тоже не горел желанием проводить со мной ночи в одной постели и скорее всего надеялся, что рак победит меня и он освободится от бремени любящего мужа. Мерзость. Какая же всё это мерзость.

Быстро раздевшись, почти срывая с себя чертовски неудобное платье и отшвырнув туфли в сторону я без сил свалилась на кровать. Невыносимая усталость и боль разлилась по всему телу, сонная пелена почти мгновенно затянула меня погружая в приятное забытье.

* * *

Сильный озноб и ломота в костях заставили меня проснутся около пяти утра. Можно считать, что полноценный сон, чаще у меня получается уснуть только на три-четыре часа, а тут целых шесть. Выпила очередную порцию таблеток, встала под душ. Тёплая вода приятно согревала и давала ложное чувство будто меня уже не трясёт от озноба. Сейчас подействуют таблетки и нужно будет обдумать, что мне делать с тем что… Свет в ванной комнате резко погас погружая меня в полный мрак. Сердце бешено заколотилось, а воздух в лёгких моментально закончился. Может я упала в обморок? Нет, я же соображаю что происходит вокруг. Чья-то рука сильно толкнула голову, впечатывая её в мраморную плитку душевой кабины. Резкая боль оглушила и из глаз брызнули слёзы. Рука вцепилась в волосы, вторая закрыла рот

— Идиотка, ты что творишь?! — грубо прошипел знакомый голос мне в ухо.

Стало ли мне менее страшно от того, что это был Виктор? Конечно нет, надежда на что-то человеческое в нём, теплилась, но судя по тому, что происходит сейчас, надежда испарялась.

— Страшно? А будет ещё страшнее! — злобно процедил он.

Я попыталась убрать его руку от лица, царапая кожу и сопротивляясь. Он грубо оттолкнул меня от себя, так что я полетела на пол. Глаза ещё не привыкли к темноте и я падала в слепую, разбив колени.

— Ты что ополоумел! — возмущённо вскрикнула я. — Убирайся к чертям отсюда! Сейчас придёт охрана!

— Никто не придёт. С одним твоя мамаша уехала развлекаться, а второй спит. А ты с такой божественной подготовкой можешь даже не начинать игру, ты уже проиграла! — всё с той же яростью в голосе сказал он.

Я была не готова к такой встрече, как и не готова к тому, что он будет таким грубым. И уж тем более не готова к тому, что он меня может избить. Осталась ли ещё надежда на него? Полагаю, что нет. Мне страшно, так сильно, что сказать я ничего не могу, двигаться тоже. Альберт не мог его вот так отправить сюда или мог… Неужели я умру именно от его руки? А ведь когда то… Он любил меня…

— Вставай! — рявкнул он и грубо поднял меня за руку сдавливая её до синяков.

Виктор толкнул меня обратно под струи тропического душа под потолком и развернул к себе лицом. В темноте и с разбитой головой я почти ничего не видела, но мне казалось что я могу разглядеть его силуэт. Высокий, широкоплечий, почти как и был тогда в нашу последнюю встречу… тогда между нами было совсем не то, что происходит сейчас.

— Зачем ты так со мной Вик?! — всхлипнула я, вжимаясь в стену душевой.

— Зачем?! Тебе жить надоело, Катарина? Ты не переиграешь Альберта и просто сдохнешь, а он продолжит жить дальше как ни в чем не бывало.

До меня вдруг дошло, не Альберт его сюда отправил, он сам пришёл и никто не знает об этом. Я знаю, что ему нельзя подходить ко мне, но всё же он пришёл, хоть и вот так. Это придало мне уверенности и страх немного отступил.

— Зачем ты пришёл? — устало спросила я.

— Прекрати делать, то что затеяла. Ни один журналист ничего не добьётся и в первую очередь ты испортишь жизнь себе, Катарина. — его голос перестал быть таким яростным. — Не нужно тебе это всё, успокойся и живи дальше. Не связывайся с Альбертом, не марайся в этом дерьме.

— Почему ты стал таким!? — от обиды мой голос снова сорвался. — Зачем ты прогибаешься под него? Не становись таким же как твой отец!

Злость так затмила меня, что я со всей силы толкнула его в грудь, а потом хотела отвесить пощечину, но он тут же схватил мою руку за запястье и глухо усмехнулся.

— Не надо. Уже слишком поздно об этом говорить, у меня только один путь. А вот ты прекрати ломать свою жизнь. И чужие тоже.

Резко отпрянув от него я поскользнулась и чуть не упала, но он подхватил меня и прижал к себе. Его тело было неестественно горячим, а ещё мне показалось, что от него пахло горелой пластмассой или чем то похожим на это. Эти секундные объятия выбили меня из равновесия. Хотелось забыть всё то плохое, что с нами случилось и прижаться к нему ещё теснее, рассказать о том что осталось мне не так долго. Не в силах удержаться я обвила руками его тело и прижалась к груди, слушая как колотится его сердце.

— Прекрати, — холодно сказал он и легко оттолкнул меня.

Его тон и отстранённость вернули мне самообладание. Вместе с ним накатила и волна злости к самой себе. Он меня только что избил, а я вешаюсь на него как дура! Стараясь отогнать непрошенные слезы, чтобы не выглядеть ещё более жалкой, я сжала с силой кулаки и попыталась сосредоточится на том зачем он сюда пришел.

— Альберт знает? Это он, убил журналиста? — я попыталась вдохнуть и продолжить говорить, но лёгкие сковало.

— Не знаю, Катарина, и знать не хочу. Я в это лезть не собираюсь и тебе не дам. Поняла меня?

— Не тебе это решать! Не хочешь лезть, да пожалуйста! Иди дальше угождай своему папочке и больше не приближайся ко мне! — прошипела я, отходя дальше от него.

— Ты… — яростно сказал он, но почему-то резко осёкся. Мне показалось, что его чуть пошатнуло и он схватился за голову.

Кажется он выругался и его силуэт быстро исчез из поля моего зрения. Тихо хлопнула дверь. Не успела я выйти из душевой, как меня ослепил резко включившийся свет. Съежившись всем телом я закрыла лицо ладонями и не удержавшись на ногах осела на мягкий ковёр. Меня трясло, к горлу подкатил тошнотворный ком. Было очень страшно и больно. Все эти годы я надеялась и верила, что он только притворяется, как и я, но он не притворялся. Он действительно стал тем, что из него так старательно лепили. Я не понимаю, за что с нами так тогда обошлись, за что наказали? Мы оба из очень богатых семей, наши семьи дружат, точнее дружили. Почему просто нельзя было оставить нас троих в покое.