За периметром

Мы проверяли помещение почти двадцать минут.

Два подъёмника. Верстак. Инструменты, большую часть которых уже унесли. Небольшой склад с пустыми канистрами. Туалет без воды. Офис с продавленным диваном и календарём на стене.

Год был тот же. На календаре кто-то обвёл одну дату красным маркером. Обычный вторник.

Интересно, тот человек знал, что это последняя дата, которую ему понадобится помнить?

— Чисто, — сказал Джеймс.

— Ночуем здесь, — решил Кейн. — До темноты проверяем только ближайший сектор. Дальше не идём. Утром двигаемся к их району.

Новенький мужчина сжал губы, но кивнул. Ему не нравилось ждать. Я понимала. Мне тоже не нравилось.

Если бы Кейн сейчас сказал, что Мерсер в пяти километрах, я бы, наверное, предложила сходить «только посмотреть».

Вот поэтому Кейн и не называл мне точных расстояний. Параноик. Умный параноик. Что раздражало сильнее.

Мы загнали машины внутрь. Металлические ворота закрылись. Алекс проверил задний выход и обнаружил маленькую дверь во двор, которую можно было заблокировать изнутри ломом.

— Хорошо, — сказал Кейн. — До семнадцати ноль-ноль осмотр квартала. Не дальше двух улиц. По трое.

— Нас десять, — сказала Эн.

— Я умею считать.

Он посмотрел на неё.

— Алекс, Пирсон, Джеймс — север. Мая, Эн, Тесса — запад. Вы двое остаётесь здесь, — он кивнул новеньким. — Ещё раз проходите маршрут на карте и готовите точки на завтра.

Я ждала. Кейн посмотрел на меня.

— Ты со мной.

15:12.

Мы вышли через заднюю дверь. Вдвоём. Это не должно было что-то менять. Меняло.

После последних дней Кейн стал контролировать меня сильнее. Незаметно для остальных. Не настолько, чтобы можно было ткнуть пальцем и сказать: вот здесь он перегибает.

Просто он всегда знал, где я. В бою у ворот — второй рубеж. На маршруте — проверка воды, оружия, рации.

Сейчас шёл на полшага впереди и каждый раз, когда мы проходили мимо открытого двора, сначала смотрел сам, потом пропускал меня.

Первый дом был пуст. Во втором дверь оказалась заперта изнутри, и мы не стали ломать. В третьем двор был открыт, на столе под навесом стояли две кружки, покрытые серой пылью.

Кейн присел возле земли.

— Следы.

Я подошла. Под навесом пыль была тоньше, чем на открытой части двора. На ней отпечатались подошвы. Несколько.

— Свежие?

— Не сегодняшние.

— Очень успокаивает.

Он провёл пальцем возле следа, не касаясь.

— Идём обратно другой улицей.

— Мы прошли один квартал.

— Именно.

— Кейн.

— Люди были недавно. Наша задача — проверить сектор, а не знакомиться.

Я посмотрела на него. Вспомнила мужчину из магазина. Сигареты. Мята. «Светлая. Эта».

16:07.

На обратной улице мы услышали голоса. Сначала один. Потом второй. Не хрип. Не крик.

Обычный разговор где-то за домами. Мы остановились одновременно. Кейн поднял руку.

Я замерла. Голоса были далеко, но не настолько. Мужской. Женский или просто высокий мужской — не разобрать. Слова ветер уносил.

Кейн показал на калитку справа. Мы тихо вошли во двор.

Дом маленький, одноэтажный, с выгоревшей жёлтой стеной. За сараем можно было посмотреть через щель в заборе на соседнюю улицу.

Я пригнулась рядом с Кейном. Запах сухой травы. Дерево. Его куртка. Пыль. Никакого табака.

Это до сих пор имело значение. За забором прошли трое. Двое мужчин и женщина.

Рюкзаки. Оружие не увидела. Один нёс длинную палку или трубу на плече. Они шли быстро, но не крались. Женщина что-то сказала. Мужчина ответил. Все трое засмеялись.

Самые страшные головорезы мира. Кейн коснулся пальцами моего локтя: не двигайся.

Я и не собиралась. Люди прошли дальше.

— Видел оружие? — шепнула я.

— Нет.

— Может, нормальные.

— Может. Но проверять не будем.

Я кивнула. После магазина я была полностью согласна не проверять незнакомцев на дружелюбие собственной шкурой.

Мы подождали ещё минуту. И тогда где-то впереди хлопнул выстрел. Один. Те трое сразу перестали говорить.

Послышались быстрые шаги. Потом второй выстрел. Дальше — высокий визг заражённого.

Кейн выругался.

— Назад.

Мы вышли из двора на нашу улицу.

Слева, примерно в двухстах метрах, из переулка выскочила женщина. Живая. Та самая или другая — не поняла. Она бежала, оглядываясь.

За ней появились заражённые. Сначала три. Потом ещё.

— К сервису, — сказал Кейн.

Мы побежали. Рация ожила почти сразу.

— Кейн, движение с востока! — голос Алекса. — Много!

Кейн ответил на ходу:

— Вижу. Все назад к точке. Ворота закрыть после своих.

— Вы где?

— Южнее на квартал. Идём.

Мы свернули. И увидели, что улица впереди уже не наша. Из бокового проезда выходили заражённые.

Много. Не пять. Не десять. Десятки я не успела считать. Кто-то где-то выстрелил ещё раз, и вся масса дёрнулась на звук, перекрывая путь к сервису.

— Назад, — сказал Кейн.

Мы развернулись. Сзади появились ещё двое заражённых.

— Во двор.

Калитка была закрыта. Кейн перелез первым, спрыгнул с другой стороны. Я сунула пистолет обратно, схватилась за верх забора и полезла.

Доска под правой ногой треснула. Я провалилась ниже, спина зацепилась за что-то острое.

Боль прошла полосой под лопаткой.

— Сука!

Кейн поймал меня за талию и буквально стащил вниз.

— Что?

— Потом.

Снаружи ударились в забор. Мы побежали через двор. Дом оказался заперт. Кейн дёрнул дверь один раз, второй.

— Окно.

Кухонное окно сбоку было разбито. Острые края стекла торчали в раме.

Кейн выбил остатки рукоятью ножа, быстро снял куртку и накрыл раму.

— Лезь.

— Ты первый.

— Быстро.

За забором снова грохнуло.

Я забралась. Он держал куртку, чтобы стекло не резало. Спрыгнула на кухонный стол. Пыль взлетела в лицо. Чихнуть хотелось ужасно.

Я сдержалась. Кейн влез следом. Мы быстро прикрыли разбитое окно чем смогли, потом проверили дом.

Две спальни. Гостиная. Ванная. Пусто. По крайней мере живых нет.

Входную дверь заперли изнутри и подперли тяжёлым стулом.

— Окна? — спросил Кейн.

— Задние закрыты шторами.

— Передние?

— Жалюзи.

Он подошёл к окну гостиной и чуть приподнял край. На улице бежали заражённые. Не к нам.

На выстрелы.

— До сервиса не пройти, — сказал он.

Рация зашипела.

— Кейн? Лив? Ответьте.

Эн. Я потянулась, но Кейн уже взял свою.

— Здесь.

— Где вы, блять?

— Южный квартал. Закрылись в доме. Без контакта.

— Мы все вернулись. Вас ждём.

— Не ждите у ворот. Закройтесь. Если движение уйдёт — подойдём. Если нет, остаёмся до утра.

Пауза. Потом Алекс:

— Координаты?

Кейн назвал улицу и ориентир.

— Не выходить за нами, — добавил он.

— Принял.

Эн влезла в канал:

— Лив в порядке?

Я выхватила рацию.

— Нет.

— Иди в жопу.

— Потом.

— У тебя всё нормально?

Я почувствовала, как под футболкой по спине ползёт что-то тёплое.

— Почти.

Кейн посмотрел на меня. Очень нехорошо.

— Что значит «почти»?

— До утра, Эн.

Я отдала рацию. Кейн дождался, пока связь закончится.

— Снимай куртку.

— Как романтично.

— Сейчас будет ещё романтичнее, если выяснится, что ты распорола спину на десять сантиметров.

— Не распорола.

— Ты видела?

— Я чувствую.

— Снимай.

Вот оно. Командирский тон, который раньше заставлял меня спорить автоматически. Сейчас сил не было.

И адреналин начал уходить.

Это всегда происходило мерзко. Пока бежишь, тело работает. Потом останавливаешься — и внезапно узнаёшь, что сердце колотится, руки дрожат, во рту сухо, а колени вообще были против всей идеи с самого начала.

Я сняла рюкзак. Куртка прилипла к спине. Кровь.

16:29.

Дом пах чужой жизнью.

Пылью, старой мебелью, чем-то затхлым из холодильника и слабым запахом стирального порошка из шкафа в ванной. Страннее всего было последнее. Будто хозяйка только вчера сложила полотенца и собиралась вернуться.

Мы нашли аптечку в кухонном шкафу. Йод, бинт, перекись, пластыри, обезболивающее.

— Садись, — сказал Кейн.

Я села на край кухонного стола.

— Футболку вверх.

Я посмотрела на него.

— Подними майку.

Я вздохнула и потянула ткань вверх. Боль сразу отозвалась под правой лопаткой. Одной рукой я могла дотянуться до края ссадины, но не видела ни черта.

Кейн встал за мной. Я почувствовала его раньше, чем он прикоснулся. Тепло. Запах кожи, пыли, ткани. Немного пота после бега. Никакой мяты. Никакого табака.

Глупость. Чертовски важная глупость.

— Глубоко? — спросила я.

Его пальцы осторожно коснулись кожи рядом. Я вздрогнула. Не от страха. Вот это уже было хуже.

— Поверхностно, — сказал Кейн. — Длинная ссадина. Есть два места, где кожу разрезало сильнее.

— То есть жить буду?

— Пока да.

— Какое облегчение.

Он смочил ткань.

— Будет щипать.

— Я пережила тюрьму, конец света и твою педагогическую методику.

Перекись коснулась раны.

— Блять!

Кейн тихо выдохнул носом.

— Не двигайся.

Я держала майку поднятой обеими руками. Ткань натянулась под грудью. Воздух касался голой поясницы. Его пальцы иногда задевали кожу, когда он убирал кровь.

Каждое касание было слишком заметным. Нелепо заметным.

После всего, что происходило последние дни, мой организм выбрал именно сейчас вспомнить, что Кейн Райд — мужчина.

Отличный тайминг.

— Ты напряглась, — сказал он.

— Потому что ты льёшь в открытую рану перекись.

— Я уже перестал.

Я замолчала. Ну конечно. Он провёл пальцами чуть ниже ссадины, проверяя кожу. Живот стянуло.

— Больно?

— Нет.

Пауза. Очень длинная. Кейн убрал руку. И почему-то от этого стало хуже.

— Всё, — сказал он. — Опусти.

Я опустила майку. Ткань легла на кожу. Слишком грубо. Развернулась. Кейн стоял совсем близко. В руке кусок бинта, на пальцах маленькое пятно моей крови.

Я посмотрела на него. Потом на кровь. В голове на секунду мелькнули другие руки. Чужая кровь. Магазин.

Кейн заметил, куда я смотрю, и сразу вытер пальцы влажной салфеткой.

— Это твоя, — сказал он.

Я подняла глаза. Он помнил. Конечно, помнил.

17:03.

Заражённые не уходили.

Мы сидели на полу в гостиной, не включая свет. Снаружи время от времени слышались шаги, хрип, чей-то далёкий крик. Один раз по улице прошли те же люди или другие — не знаю. Голоса. Быстрые, тихие. Потом хлопнула дверь машины где-то далеко.

Кейн выглянул через жалюзи и опустил их обратно.

— Не наши.

— Вооружены?

— У одного винтовка.

— Значит, хорошо, что не познакомились.

Мы говорили шёпотом. От этого всё казалось ближе.

Комната маленькая. Диван. Низкий стол. Фотографии на стене. Семья: мужчина, женщина, девочка лет десяти. На одной они на море. На другой ребёнок держит огромный торт.

Я старалась не смотреть.

Снаружи ходили заражённые. Где-то рядом были незнакомые вооружённые люди. Мы не знали, сможем ли утром спокойно дойти до своих. А я думала о том, как он смотрел на меня. Человеческий мозг удивительно плохо расставляет приоритеты.

18:41.

Связь с группой была каждые сорок минут. Все целы.

Сервис закрыт. Машины внутри. Они слышали движение на соседних улицах, но к воротам никто не подходил. Алекс сказал, что пробовать нас забирать не будут.

— Наконец-то разумный человек, — сказала я.

— Я передам, — ответил он.

Эн снова влезла в канал.

— У вас еда есть?

— Есть.

— Вода?

— Есть.

— Кейн тебя ещё не убил?

Я посмотрела на него. Он сидел напротив у стены.

— Пока нет.

— Странно.

Кейн протянул руку за рацией.

— Конец связи.

— Райд, не будь занудой, — сказала Эн.

Он выключил рацию. Я уставилась на него.

— Ты оборвал её.

— Она закончила важную часть.

— Какую?

— Вы обе живы.

— Очень трогательно.

Он откинул голову к стене. Несколько секунд мы молчали.

— Почему ты пошёл? — спросила я.

— Куда?

— В эту экспедицию.

Он посмотрел на меня так, будто вопрос странный.

— Я её разрешил. Значит, логично идти.

— Ривера могла.

— Она нужна там.

— Пирсон мог руководить.

Кейн помолчал.

— Ты хочешь спросить другое.

Ненавижу.

— Нет.

— Как скажешь.

— Иди в жопу.

Он тихо засмеялся. Не улыбнулся. Именно засмеялся. Я редко слышала этот звук. Настолько редко, что он каждый раз казался каким-то неправильным для его лица.

Я подтянула колени к груди. Спина тут же напомнила о себе.

— Больно?

— Терпимо.

— Тесса посмотрит утром.

— Да, мамочка.

Кейн снова посмотрел на меня тем самым взглядом. Сука. Я замолчала.

19:27.

Темнело быстро. Ночью город перестал выглядеть покинутым и начал выглядеть живым слишком неправильной жизнью.

Шорохи. Редкий металл. Хрип далеко. Где-то хлопнула дверь. Потом ещё одна.

Мы перебрались в спальню, потому что окна там выходили во двор, а не на улицу. На полу лежал старый матрас. Кейн проверил окно, дверь, шкаф. Я наблюдала.

— В шкафу никого? — спросила я. — И проверь под кроватью.

— Здесь нет кровати.

— Подозрительно.

Он посмотрел на меня.

— Ты устала.

— Очень проницательно.

— Ложись.

— А ты?

— Сначала дежурю.

— Один час.

— Два.

— Один.

— Лив.

— Мы вдвоём. Если ты будешь геройствовать до утра, завтра у нас будет один функционирующий человек и один Кейн.

— Я функционирую без сна.

— Именно это говорят все идиоты перед тем, как начать видеть говорящие стены.

Он вздохнул.

— Полтора.

— Договорились.

Я легла на бок, спиной к стене. Матрас пах пылью. Закрыла глаза. Не спалось.

За дверью Кейн почти не двигался. Я знала, что он сидит в коридоре, потому что иногда слышала лёгкий шорох одежды.

Логан. Мысль пришла именно теперь. Не утром у карты. Не на дороге к городу. Не у военного блокпоста.

Сейчас. Муж. Где-то в этом городе или уже нигде.

Я лежала в чужом доме, в темноте, в нескольких километрах от людей, которые могли знать, что с ним стало. И думала не о том, как найду его.

Думала о Кейне в коридоре. Это было плохо. В прошлой жизни — до конца света, если её ещё можно так назвать, — я его избегала, потому что он был синонимом проблемы для всех нас по другую сторону решётки. Но сейчас хотелось не просто его ударить. Хотелось ударить так, чтобы он поймал мою руку, и посмотреть, что будет дальше.

Я перевернулась. Спина отозвалась болью. Не самый удачный момент.

— Не спишь? — спросил Кейн из-за двери и вошёл в комнату.

— Как видишь.

Я села на матрасе и откинулась спиной к стене. Холод сразу прошёл сквозь майку, а следом под правой лопаткой дёрнуло болью.

— Ай, чёрт. Опять задела. Надеюсь, не потечёт.

— Дай посмотрю.

— Нет. Там всё в порядке. Поверь, моя спина сейчас далеко не самая большая проблема. — Я подтянула колени. — Ты уверен, что утром мы отсюда выберемся?

Угол его рта чуть приподнялся.

— Тебе честно или как для всех?

— Я всегда за честность. По мне не видно?

— Ты и честность? Я бывший сотрудник колонии, а ты отсидела в ней три года. Смелое заявление.

Я подложила под спину куртку, чтобы не касаться стеной раны.

— Начнём с того, что я не убежала. Как честный гражданин, осталась и терпеливо ждала, пока правосудие закончит надо мной издеваться.

— В твоём приговоре, насколько я помню, сказано, что вину ты не признала.

— О господи. Только не это.

Шутка закончилась сама. Я посмотрела в тёмное окно.

— Я так устала всем что-то объяснять. Следователям, адвокатам, сотрудникам, комиссии. Одно и то же по кругу. Ты хочешь поговорить о моём деле? По-моему, это давно уже не твоя работа. И тебе вообще должно быть наплевать.

Кейн сел рядом, оставив между нами немного места.

— Твоё дело у меня так и осталось незакрытым.

— Могу признаться, что иногда мне хочется специально устроить ситуацию, в которой тебя сожрут.

Он усмехнулся.

— Да?

— Раз уж у нас вечер откровений.

— И за что такая любовь?

Я закатила глаза.

— Когда меня привезли в колонию, меня сначала определили в библиотеку. А через несколько дней вечером вызвали в дежурку. Сказали: иди по коридору до конца, левая дверь.

— Мой кабинет.

— Представь себе. — Я посмотрела на него. — А там сидел мистер Райд и начал заново задавать всё то же самое: за что сижу, почему не признаю вину, где соучастники, почему упираюсь, если «и так всё понятно».

Кейн перестал улыбаться.

— К тому моменту меня уже хорошо переломали, — продолжила я. — Этап на сто шестьдесят километров растянулся больше чем на месяц. Зима. На мне осенняя одежда. Я промёрзла так, что, кажется, до сих пор иногда отогреться не могу. Потом меня переодели в эту зелёную тряпку, заставили носить платок. Я смотрела в зеркало и не узнавала себя. Больше месяца никакой связи с домом. Ни звонка, ни письма. И главное — никто не говорит, сколько ещё ты будешь ехать и куда тебя повезут завтра.

Ком в горле появился неожиданно. Я замолчала и уставилась куда-то ему за плечо.

— Продолжай.

— Нет. Не имеет смысла.

— Лив.

— Ты не поймёшь.

— Возможно. Всё равно говори.

В его голосе появилась та самая настойчивость, которую я ненавидела ещё тогда. Поразительно, что спустя три года она всё ещё работала.

— Мне было двадцать, Кейн. Обычная студентка. И в какой-то момент мне уже не хотелось ни жить, ни умирать. Вообще ничего. А потом меня приводят к тебе, и ты снова начинаешь ковырять то же место. Ну, если я там ничего не рассказала, почему должна была рассказать тебе? Тупой, что ли?

Я всё-таки улыбнулась. Нервно.

— Ты просто не представляешь, как я тебя ненавидела. Я радовалась, когда тебя не было на работе. Больничный, отпуск, совещание — всё равно. Лишь бы не видеть. В такие дни можно было спокойно дышать. Ты для меня тогда олицетворял всю эту систему. Всю грязь сразу.

Кейн смотрел на меня внимательно и не перебивал.

— Потом ты предложил мне «сотрудничество» с твоим отделом. Оперчасть, да?

— Да.

— Безлимитные заявления на звонки домой. Закрытые глаза на мелкие нарушения. Письма без цензуры. Больше передач. Свидания вне очереди. Красивый список. Только цена у него была мерзкая.

— Ты бы стала моими глазами и ушами в отряде и на швейной фабрике.

— Именно. Ходила бы к тебе и докладывала, кто с кем говорил, кто что передал, у кого что спрятано. Я не крыса, Кейн.

— Это была моя работа. Мне нужна была информация.

— Называй, как хочешь. Если бы тебе понадобилось прижать кого-то, ты бы дал мне запрещёнку и сказал подкинуть под матрас. Например, Диане. А потом я уже сама сидела бы у тебя на крючке. Ради чего? Ради лишней палки колбасы и права иногда ходить без косынки? Нет уж.

Я отвернулась к окну. За стеклом была только темнота. Фонари в этом городе давно ничего не освещали.

— А когда я отказалась, ты взял приказ о моём трудоустройстве в библиотеку и разорвал его. Помнишь?

— Помню. Подписал новый.

От его спокойного голоса на секунду стало тесно в комнате. Я снова почувствовала тот кабинет: стол, лампу, запах бумаги и человека напротив, который мог одной подписью сделать мою жизнь хуже.

— На следующий день я пошла на швейку. Шить. Прошивать пальцы. Работать с семи утра иногда до часу ночи, чтобы на эту зарплату можно было купить хоть что-то съедобное. Все до этого говорили, что мне повезло с библиотекой. С восьми до пяти. Книги, журналы, тишина. Я тогда впервые подумала: может, эти шесть лет хотя бы не будут сплошным кошмаром. А ты взял и всё перечеркнул.

Последние слова я почти прошипела. Кричать в доме было нельзя. Получался очень воспитанный скандал.

— Спроси, зачем я это сделал.

— Потому что это была твоя работа. И теперь уже какая разница? — Я кивнула в сторону окна. — Мир там развалился. Думаю, трудовая комиссия больше не соберётся.

— Я видел тебя, когда приехал ваш этап.

— Кейн, не надо.

— Ты потом мне снилась.

Я повернула голову.

Он смотрел прямо перед собой.

— Мне понравилась твоя улыбка. Все стояли в ряд с такими лицами, будто заранее умерли. А ты всё равно улыбнулась. Мне.

— Я тебе понравилась? — выдохнула я.

— Да.

Одно слово. Без шутки. Без попытки красиво обставить.

— И я понятия не имел, что с этим делать. Если бы ты была коллегой — другое дело. Но ты была осуждённой. Я видел тебя почти каждый день и не имел права делать вообще ничего.

Я молчала.

— Поэтому единственное, что я мог со своей стороны, — убирать часть твоих нарушений.

— У меня не было нарушений.

— Потому что я складывал их в стол, Лив.

Я уставилась на него.

— И на фабрику я отправил тебя не из мести.

— А из большой любви?

— Не начинай. В библиотеке ты бы очень быстро стала удобной для администрации. Таких людей держат до последнего: не хотят менять тех, кто знает всю систему и делает работу без проблем. На фабрике ты была одной из десятков. Никому особо не нужной.

— Хочешь сказать, ты спасал мои шансы на УДО?

— Называй, как хочешь.

Он откинулся спиной к стене.

Звучало как полнейший бред. Все эти годы я была уверена в обратном: что фабрика, бешеные нормы и вечные переработки только уменьшают мои шансы выйти раньше. А он сейчас сидел рядом и утверждал, что специально сделал меня неудобной, чтобы однажды меня было проще отпустить.

Хотелось сказать, что он врёт. Было бы проще.

— Но теперь это действительно ничего не меняет, — сказал Кейн.

— Чёрт.

Под лопаткой снова дёрнуло. Я машинально прижала ладонь к боку и почувствовала влажность под тканью.

— Опять открылась. Как же вовремя.

— Я посмотрю.

На этот раз я не спорила.

Кейн подвинулся ближе. Я повернулась к нему спиной и подняла майку. Холод комнаты сразу лёг на голую кожу. Днём было тепло, почти жарко, но дом за месяцы без людей успел пропитаться ночной прохладой.

Его пальцы коснулись кожи рядом с пластырем. Тёплые. Сначала он действительно проверял рану — осторожно провёл по краю, убедился, что пластырь не сорвался. Потом ладонь почему-то не ушла.

Она медленно прошла ниже.

По спине.

Ещё раз.

Я услышала собственное сердцебиение. Оно стучало так громко, будто переместилось куда-то в голову. Во рту пересохло, я попыталась незаметно сглотнуть и, конечно, сделала это так громко, что услышал бы заражённый с соседней улицы.

Кейн тоже услышал.

Его пальцы снова скользнули по коже. Уже не как у человека, который осматривает рану.

Я не знала, чего хочу больше: чтобы он убрал руку или чтобы никогда её не убирал.

Второе победило слишком быстро.

— Тут всё в порядке, — тихо сказал он у меня за спиной.

Я не обернулась.

— Да?

Голос прозвучал хуже, чем хотелось. Тише. Ни капли уверенности.

Кейн придвинулся ещё ближе. Его дыхание шевельнуло волосы у меня на затылке.

Не мята. Не табак.

Уже хорошо.

Он убрал мои волосы с левого плеча, открывая шею. От одного этого простого движения кожа покрылась мурашками. Его губы коснулись места под ухом, потом ниже.

Я втянула воздух.

— Мне нравится, как ты пахнешь.

Он сказал это почти в кожу.

— И чем же?

— Сейчас чем-то сладким. Карамелью, наверное.

Его губы снова прошлись по шее. Я чуть запрокинула голову, сама давая ему больше места.

— Шампунем. Кожей. И тобой.

— И потом, — напомнила я. — День был активный.

— И потом тоже.

Я усмехнулась, но звук получился слишком тихим.

Его пальцы нашли застёжку лифчика. Щелчок прозвучал в комнате почти неприлично громко. Бретели ослабли на плечах, и я почему-то вспомнила про вопрос, который задала несколько минут назад. Очень своевременно.

— Ты мне так и не ответил.

— На что?

— Мы утром отсюда выберемся? Только честно. Не как для всех.

Я придержала ослабший лифчик одной рукой и повернулась к нему лицом.

Кейн несколько секунд смотрел на меня.

— После того как всё началось, я вообще ни в чём не уверен. Может, выберемся. А может, это наша последняя ночь.

Он коснулся моей щеки и убрал прядь за ухо.

— Зато честно.

Странно, но ответ меня не напугал. Наоборот. Будто кто-то вслух разрешил перестать делать вид, что у нас обязательно будет удобное завтра для всех вещей, которые мы откладываем.

Я опустила руку.