Связанная кровью с Королём Ликанов. Книга 3

Вокруг ничего, кроме разросшихся сорняков и редких сосен. И, наверное, видов пятьсот пауков, но мы не будем говорить о том, как один большой и грозный Ликан до усрачки боится укусов паука-отшельника.

Я всякое дерьмо повидал, ясно? И это мерзко.

В общем, это такое место, которое пропустишь, если моргнёшь, проезжая мимо, но Эхо уже сбавляет скорость.

Эван наклоняется вперёд. — Хм. Похоже, кто-то пытался построить крошечный домик.

Ага, и облажался.

Никто не отвечает на его идиотское замечание. Джаспер больше не храпит — видимо, его голова слишком сильно тряслась на гравийной дороге, чтобы он мог и дальше спать, — а Роуэн так напряжён, что его нервная энергия прямо-таки расходится по всей машине.

Эхо хмурится. Она тоже больше не расслаблена, но в ней нет того острого предвкушения, которое я чую от Роуэна. Нет, она кажется… раздражённой. Может, разочарованной. Запахи то появляются, то исчезают, смешиваясь, пока их не становится трудно различить.

Что бы она ни искала, это не то. Или, по крайней мере, не то, что она ожидала найти.

Она глушит двигатель, но застывает на своём месте. Её пальцы начинают отбивать по рулю ритм: раз-два-три, раз-два-три, — словно она отсчитывает такт похоронного марша, который слышит лишь она одна.

К чёрту ожидание. Мне нужно пошевелиться, пока нога окончательно не приросла в этом положении. Кто бы здесь ни был, он уже наверняка слышал, как мы подъезжали, так что я вряд ли испорчу сюрприз нашего прибытия.

С кряхтением вытолкав дверь плечом, я выбираюсь наружу. Когда я потягиваюсь, спина хрустит в трёх местах, а мышцы бёдер вопят от протеста.

Не спать всю ночь? Легко. Драться? Без проблем. Складываться в гармошку для долгой, мать её, поездки, которой я не ожидал? Отстой полный, чувак.

Остальные практически вываливаются за мной, как только открывается задняя дверь. Эван делает это грациознее, со всей своей юношеской резвостью, но даже на его лице написано облегчение, когда он тянется к небу. Сначала одной рукой, потом другой.

Роуэн тем временем потягивается, как старик. А я? Я вынужден скрывать скрип суставов. Не хочу, чтобы Эхо подумала, будто я слишком стар, чтобы за ней поспевать.

А вот волшебник выглядит просто до жалости благодарным за то, что выбрался из вони подмышек и застарелых сигарет. Никто из нас не курит; этот запах просто въелся в обивку машины.

Но Эхо по-прежнему не двигается. Она просто сидит, всё так же постукивая пальцами, и смотрит на сарай так, будто вычисляет, сколько именно силы понадобится, чтобы разнести его в щепки.

Я разминаю шею и делаю глубокий вдох утреннего воздуха.

И тут я застываю.

Он бьёт мне в ноздри, как кувалда, — не приятные лесные запахи сосны, земли и утренней росы, а что-то прогорклое. Не обычная гниль. Не сбитое на дороге животное, не мусор и даже не слишком долго пролежавшая туша.

Это нечто более глубокое. Древнее. Неправильное.

Это та же вонь, что пропитала тюрьму Селены, но менее разбавленная. Более концентрированная. Такая вонь, после которой хочется содрать с себя кожу.

У меня шерсть встаёт дыбом, волчьи инстинкты бьются о человеческую кожу. Каждый мускул сжимается в пружину, готовый к обращению, к бою.

Я оглядываюсь и вижу, что не один я его уловил. Роуэн стоит как вкопанный, его лицо непроницаемо, но плечи напряжены. Губы Эвана сжаты в тонкую, плотную линию. Лишь один Джаспер, похоже, ничего не замечает и тихонько разглядывает облака, будто мы, блядь, на прогулке на природе.

Я наклоняюсь, чтобы заглянуть в пассажирское окно и посмотреть на Эхо.

Охренеть.

Выражение её лица наглухо застыло, но за этими странными глазами шёл расчёт, нарастала холодная ярость. Она выглядит как человек, планирующий резню.

Я много раз видел такой взгляд на лице Ашера. Я точно знаю, что вижу.

Мой волк скулит где-то на задворках сознания. Сраный трус. Он сам не свой с тех пор, как Эхо превратила того мужика-ангела в жабу.

И да, может, у меня у самого от этого коленки на мгновение подкосились. Но я это пережил. А он — нет.

Наконец она открывает дверь и выскальзывает наружу с текучестью Виолетты.

— Не расслабляйтесь, — ровно говорит она, ни на кого из нас не глядя. — Мы здесь не останемся.

Не то чтобы кто-то из нас хотел оставаться в этой вони.

Я бросаю на неё косой взгляд и что-то одобрительно мычу в ответ. Но когда она направляется к сараю, я встаю у неё на пути, заслоняя её своим телом от того, что за пиздец ждёт внутри.

Это глупо. Она, наверное, может размазать меня по земле, приложив меньше усилий, чем я трачу на обращение. Но некоторые инстинкты глубже самосохранения.

Когда я оглядываюсь на неё, она вскидывает одну идеальную бровь, как будто точно знает, что я делаю, и не считает это милым.

Да и ладно.

Не то чтобы я пытался заработать себе очки. Пока что.

Это просто элементарная вежливость.

И, может быть, способ заставить её заметить мою задницу. Я слышал, она у меня просто фантастическая.

С каждым шагом к сараю запах смерти становится сильнее. Мой мозг раскалывается на три части: одна вопит о злой магии, вторая отслеживает положение всех в нашей группе, а третья…

Третья часть никак не может перестать оглядываться на неё.

Восходящее солнце поджигает её радужные волосы, превращая каждую прядь в драгоценный камень разного оттенка. Её кожа светится в тёплом свете, а веснушки на переносице становятся заметнее. Она должна бы выглядеть измотанной после ночной поездки через ад и обратно, но вместо этого она выглядит…

Свирепой. Могущественной. Охуенной.

Слишком, слишком охуенной.

— Много птиц, — комментирует Джаспер, следуя за нами и по-прежнему ничего не замечая.

Эван хлопает его по спине; я слышу движение, но не вижу его лица. Вероятно, он слегка раздосадован неспособностью человека почувствовать то, что чувствуем мы все.

По крайней мере, его пустой комментарий помогает мне отвлечься от похотливых мыслей.

Она не благодарит меня за то, что я пошёл первым, но, клянусь, в её глазах мелькает что-то вроде одобрения, когда она думает, что я не смотрю. Или, может, это я выдаю желаемое за действительное. Это посылает разряд жара прямо мне в пах, что является абсолютно неправильной реакцией, когда идёшь навстречу тому, что пахнет верной смертью.

Когда мы приближаемся к сараю, вонь становится настолько сильной, что у меня начинают слезиться глаза, и моё либидо наконец обращает на это внимание и отступает. Я отслеживаю изменения в осанке Эхо: как напрягаются её плечи, как шаги становятся более выверенными, а дыхание — поверхностным.

Я оглядываюсь на неё, кажется, в тысячный раз. Может, идти первым было ужасной идеей. Я хочу иметь возможность видеть её постоянно. Роуэн, этот болван, как всегда некстати, встаёт рядом со мной, сжимает кулаки и пялится на дверь.

Конечно, он, вероятно, понятия не имеет, что я тут пялюсь на странную ведьму, но логика ничуть не усмиряет моего раздражения. Конечно, я не из тех парней, кто это показывает. Запихнуть поглубже. Волчий Глаз всегда беззаботен и спокоен, чёрт побери.

— Это она? — спрашивает он Эхо. По крайней мере, я предполагаю, что он спрашивает её, поскольку никто из нас не понимает, о чём он говорит.

Она не отвечает сразу. Её правая рука медленно поднимается ладонью наружу, и под кожей нарастает мягкое свечение, будто она заточила под ней звёзды. Только ярче, потому что их видно даже при солнечном свете.

— Нет, — говорит она, и в её голосе звучит усталость от знания, которого нет ни у кого из нас. — В каком-то смысле, даже хуже.

Дверь распахивается.

Глава 105

Эхо

След не остыл. Он ледяной. Криогенно запечатанный в сожалениях и тщетности.

Я знала, что здесь будет пусто, ещё до того, как мы свернули на подъездную дорогу, но дотошность — один из многих уроков, усвоенных за мучительные столетия. Она означает проверку каждой зацепки, даже той, от которой за версту несёт впустую потраченным временем.

Лучше отбросить все варианты сейчас, пока они не вернулись, чтобы утащить тебя в другое измерение на три недели, четыре дня, семнадцать часов и одиннадцать минут.

Это воспоминания, к которым я предпочла бы не возвращаться. И не переживать их снова.

Волчий Глаз выходит первым, вытягивает своё длинное тело, будто его слишком долго держали сложенным в оригами-волка. За ним следуют остальные. А я? Я слишком раздражена, чтобы даже открыть эту чёртову дверь.

Я уже знаю, что там внутри.

Барабаня пальцами по рулю, я пялюсь на входную дверь, гадая, насколько суровыми окажутся ограничения, если я устрою здесь разнос.

Соблазнительно. Ох, до чего же, блядь, соблазнительно.

Но остаться без сил, пытаясь выследить ублюдка, который пытается реанимировать Селену, было бы глупым решением, так что мне нужно успокоиться, прежде чем я сорвусь с катушек.

Глубокий вдох.

Медитация никогда не была моей сильной стороной. Слишком импульсивная, слишком вспыльчивая, слишком… оправдания бесконечны, но всё сводится к одной и той же основной проблеме. Это не вяжется с моим характером.

И всё же я заимствую у неё толику спокойствия, чтобы остудить ярость, кипящую в моей крови.

Глубокий, глубокий, глубокий вдох.

Нужно сделать это в машине, потому что вдохнуть полной грудью смерть и кровавую аркану — значит лишь ещё сильнее поднять себе давление.

Наконец, снова обретя равновесие и контроль, я выскальзываю из машины, делая вид, будто ничего ужасного вот-вот не произойдёт.

Волчий Глаз опережает меня, расправляя плечи и принюхиваясь к воздуху.

Что ж. Неожиданно.

Его волк, может, и съёжился от страха, но его человеческая половина всё ещё сохраняет некоторые функциональные инстинкты. Хм. Приятно видеть, что он ещё на что-то годен, даже когда боится моей силы.

Думаю, я понимаю, почему этот надоедливый Король назначил его бетой. Он Ликан альфа-уровня, а значит, имеет право бросить вызов Ашеру за его трон. Но вместо этого он служит с абсолютной преданностью.

Его Королевское Тупоумие делает хороший выбор. Иногда.

Магия в моих венах покалывает сильнее, когда я подхожу к сараю. Я уже знала, что почувствую, но для моих ощущений это всё равно странно и неправильно. В воздухе висит смрад гнили, густой, как сироп, но магический ландшафт вычищен до блеска. Стерильно.

Для людей это выглядело бы так, словно мы наткнулись на кровавое место преступления, с которого стёрли все отпечатки пальцев и ДНК.

Намеренно созданная пустота.

Мой желудок сжимается.

Даже Селена, эта гноящаяся паразитка, оставляла после себя грязь и осадок. Магические улики. Мистический отпечаток, который можно было отследить.

А это? Это — ничто.

Это зачистка уровня Жнеца.

То, что даже Роуэн, потомок ангела, не может в точности повторить.

Когда мы подходим к двери сарая, я поднимаю руку, чувствуя, как под кожей формируется знакомый узор заклинания временного якоря. Аркана струится с моих пальцев в окружающий воздух, сплетаясь в большой пузырь застывшей реальности.

Мой телефон дзинькает. Как по команде.

Я игнорирую его. Приложение «Божественная Связь» может поцеловать меня в задницу. Я не позволю этим идиотам наткнуться на Жнеца. Это я их сюда притащила; их защита не должна, блядь, быть вопросом Правдоподобия. Конечно, для команды Баланса базовая логика обычно ничего не значит.

— Это она? — спрашивает Роуэн, и я чувствую, как под его обманчиво мягкими словами кипит гнев.

— Нет. В некотором смысле, всё хуже.

Дверь сарая, конечно же, распахивается без малейшего скрипа. Они бы никогда не допустили чего-то столь приземлённого, как скрипящая петля.

Временной якорь устанавливается с беззвучным щелчком. Для Волчьего Глаза и остальных ничего не изменилось. Они застыли на месте, повиснув между одной секундой и следующей.

Для меня мир окрашивается в странную, приглушённую палитру застывшего времени. Цвета слегка блекнут. Звуки глохнут. Всякое движение иссякает в идеальной неподвижности, словно я заключила нас в снежный шар и запечатала его шёпотом.

Выходит фигура, и я с трудом сдерживаю желание закатить глаза.

Жнец всё так же раздражающе красив — фарфоровая кожа и глаза, подобные чёрным зеркалам, что всё отражают и ничего не поглощают. На нём нелепая униформа, на которой они все настаивают: матово-чёрный плащ с тенями, которые цепляются за него слишком долго, слишком густо. И, естественно, коса в полный рост.

Она чисто для вида. Им не нужна коса, чтобы жать души, а вредить чему-либо живому им не позволено. Полагаю, они могли бы использовать её в битве с Божественностью, но все такие битвы строго регулируются, спасибо правилам Правдоподобия и Причинности.

— Всё ещё используете их для равновесия, я смотрю, — сухо говорю я.

Его губы изгибаются в улыбке, но на лице не дрогнул ни единый мускул. Жутко для людей, но нормально для тех из нас, кто вырос с этими мудаками. — Мы вас ждали.

Я скрещиваю руки на груди, перенося вес на одно бедро. — Хватит играть в игры. Почему вы здесь так рано? На то ведь есть причина? Кто за этим стоит?

— Вы создали нить отклонения. — В его голосе ровно те же интонации, что и триста лет назад, то есть — никаких. Монотонный ублюдок. — Мы не единственные, кого отправили для достижения баланса.

— Слушай. У меня есть дела поважнее, чем играть с тобой в бинго из загадочной херни. Сожги сарай, уничтожь улики, делай всё, что там тебе нужно для прикрытия задницы. Но я не остановлюсь, и ты не сможешь меня заставить. Так что либо присоединяйся, либо убирайся с моего пути.

Он вздыхает; звук слишком идеальный, чтобы быть настоящим. — Ты когда-нибудь устаёшь бороться с той самой системой, в которой родилась?

— А ты когда-нибудь устаёшь быть космическим старостой? Трахнись с кем-нибудь. Научись расслабляться. Может, попробуй йогу.

Улыбка играет в уголках его губ. — Это приглашение?

— Я не трахаюсь с нежитью.

Он усмехается, делая шаг ближе, и одна его бледная рука тянется к моему лицу. — Я припоминаю иное.

Я отбиваю его руку, прежде чем он успевает дотронуться до меня. — За триста лет, что я тебя не видела, твой флирт стал только более жутким.

— Я скучаю по тебе, Эхоэль.

— Ты просто извращенец с модной должностью.

— Когда-то тебе очень даже нравился мой характер, — его взгляд скользит к моим губам. — До последней чумы.

— Ты был моим бунтарским периодом, Дариус. Пока я не поняла, что ты не бунт. Ты был бюрократией с более точёными скулами. Притворялся, что идёшь против системы, пока сам же под неё прогибался.

Он смеётся, и этот смех до неприличия красив. Впрочем, в этом вся суть Жнецов. Слишком красивые, чтобы быть настоящими. — Мы здесь закончили. Можешь снимать свою магию. — В его глазах вспыхивает что-то слишком похожее на голод. — Увидимся в следующий раз.

От этого обещания у меня по коже бегут мурашки. Он исчезает — вместе с теми, чьё присутствие я чувствовала внутри сарая, теми, кто прятался, вместо того чтобы выйти и встретиться со мной лицом к лицу — оставляя после себя лишь слабый запах лимона.

Я со вздохом снимаю временной барьер, и реальность с щелчком возвращается в нормальное русло.

Волчий Глаз и остальные тут же напрягаются, чувствуя сдвиг, но не в силах понять, что изменилось. Рыжеволосый волк поднимает голову, его ноздри раздуваются, а на лице отражается замешательство.

— Запах, — говорит он, переводя взгляд с меня на дверь сарая. — Смрад смерти просто… исчез.

— Входить безопасно. — Я уже поворачиваюсь обратно к внедорожнику. Теперь нет смысла заходить внутрь. — Вы не найдёте ничего полезного.

Волчий Глаз снова принюхивается, хмуря брови. — Пахнет… лимонной полиролью для мебели.

— Ага, — бормочу я. — Похоже на то.

Глава 106

Я распахиваю дверь шире и захожу в сарай первым, потому что так поступают, когда ты второй в команде. Идти первым. Оценка. Защита. Вся эта хрень.

И уж точно не потому, что я хочу, чтобы Эхо заметила, как я могу о ней позаботиться, даже если она — самый сильный человек в нашей разношёрстной компашке.

Резкий запах лимона снова бьёт в ноздри, но под ним…

— Блядь.

На бетонном полу распласталось тело, руки и ноги вывернуты под неестественными углами, будто его уронили с большой высоты. Слишком неловкая, слишком неестественная поза. Словно перед смертью он пытался свернуться калачиком.

— Что там? — окликает меня сзади Эван.

Я не отвечаю сразу, мой взгляд прикован к трупу. Нет крови. Нет следов борьбы. Просто парень — Фиддлбэк — мёртвый на полу. И я его знаю.

Но больше всего тревожит поведение Эхо. Она стала странной, как только мы подошли к двери. Напряглась как-то по-другому, не так, как раньше, и её больше не интересовало, что внутри.

К тому же дверь распахнулась сама по себе, что чертовски жутко, ведь я вижу, что петли и защёлка в идеальном состоянии. Наверное, кто-то просто не закрыл её как следует, но мой счётчик стрёмной магии — недавно приобретённый и всё ещё сбоящий — подаёт сигналы.

И как раз когда я собираюсь выкрикнуть предупреждение, сзади подходит Джаспер и тут же отшатывается. Его слабый желудок снова дал о себе знать.

— О боги… — его лицо зеленеет, и он уносится прочь. За его поспешным уходом следует безошибочно узнаваемый звук рвотных позывов.

Эван встаёт рядом со мной и, сморщив нос, сильно принюхивается. — Почему не воняет сильнее?

Я задаюсь тем же вопросом. От мёртвого тела должно смердеть, особенно для нашего обоняния. Но всё, что я чувствую, — это странный лимонный аромат, наслоившийся на едва уловимый шёпот смерти. Вся эта ужасная гниль и странная тьма? Всё исчезло, будто и не было. Словно я всё это вообразил.

Роуэн обходит тело по широкой дуге и направляется прямо к металлическим шкафам у дальней стены. Он начинает методично их открывать, простукивая стены в поисках чего-то. Он же вроде как наполовину ангел или что-то в этом роде, да? И всё же он даже не смотрит на труп. Он занят поисками… Не уверен, чего именно.

Улик, может быть. Или угроз. Ловушек?

Наконец мимо меня проскальзывает Эхо. Её радужные волосы ловят тусклый свет, когда она садится на корточки рядом с телом с тем жутким спокойствием, которого я уже начинаю от неё ожидать. Словно смерть — это просто очередной вторник.

Я-то думал, она возвращается к машине, но, видимо, снова передумала. Странная женщина. Но всё равно дико привлекательная.

— Это Гриффин, — спокойно говорю я ей. — Фиддлбэк. Он привёз Ашера с больницы на их территорию.

Парень молодой. Жаль, что родился в такой дерьмовой стае. Просто глупый пацан. Сомневаюсь, что он по-настоящему понимал, что замышляла его стая.

А может, и понимал. Может, его невинность и юность скрывали внутри нечто более тёмное. Интересно, была ли Виктория такой же. Она, наверное, тоже мертва, спасибо Ашеру и Фенрису.

Лицо Гриффина выглядит умиротворённым, несмотря на вид его тела. Никаких видимых ран, не считая странного положения конечностей.

Но Эван прав. Запах совершенно неправильный. Он уже разлагается, его живот вздут, кожа разрушается и…

Погодите-ка.

Два дня назад он был жив.

— При такой стадии разложения должно вонять сильнее, — говорит Эван, всё так же зацикленный на запахе.

— Два дня назад он был слишком уж жив, чтобы разложиться до такой степени, — отмечаю я.

Эхо, не впечатлившись моим наблюдением, не отрывается от осмотра. — Запах вернётся. Сейчас чисто только из-за санобработки.

— Какой санобработки?

Её пальцы зависают над грудью Гриффина, почти не касаясь её. Интересно, она колдует?

— Здесь уже были Жнецы, — рассеянно объясняет она, убирая пальцы. На его груди какие-то волосы. Короткие, седые. Может, шерсть.

Но мой мозг куда больше озабочен её маленькой словесной бомбой. — Жнецы? Какие ещё жнецы?

Затем, подумав ещё миллисекунду, я уточняю: — Ты не имеешь в виду… Мрачных Жнецов?

Она медленно поворачивает голову, одаривая меня пустым, испепеляющим взглядом, будто я — самый большой идиот в комнате. — А какие ещё здесь имели бы смысл?

— Ясно. — Очевидно, в этой сверхъестественной хрени есть нечто большее, чем то, чему нас учат в стаях, и мне не нравится чувствовать, что меня превосходят. Надо будет поговорить с Ашером о повышении нашего образования.

Эхо остаётся сидеть на корточках возле Гриффина, молчаливая и задумчивая. Тишина неловко затягивается. Роуэн возвращается и встаёт рядом с ней, и жалкие двадцать пять сантиметров между ними вызывают во мне странное собственническое раздражение.

Я в жизни никогда не испытывал собственнических чувств к женщине.

— И что теперь? — бурчу я. — Пытаешься додуматься до ответа?

Она не смотрит на меня, её взгляд прикован к телу. Отсюда не видно, но держу пари, её зрачки снова превратились в кошачьи щёлочки. Похоже, это всегда происходит, когда она напряжённо думает или колдует. — Они пожертвовали жизнеспособным молодым волком. Не из тех, кого держат для размножения. Это значит, они близко. Очень близко.

— Тогда почему бы тебе не выследить их отсюда?

— Не в смысле расстояния, дурак. — Она откидывается назад, садясь на пятки, и больше не наклоняется вперёд, наблюдая. Что-то мелькает на её лице — вероятно, зарождается идея. Её запах стал немного резче от появившейся цели.

— Эй. Волшебник, — внезапно зовёт она.

Джаспер снова появляется в дверном проёме, неохотно пробираясь внутрь. Он неуклюже шарахается в сторону, словно твёрдо решил не смотреть на труп.

— Заходи сюда, — командует Эхо.

— Я не могу на это смотреть… — начинает он, его лицо всё ещё пепельное.

— Тебе и не нужно. Ты же умеешь выслеживать, так?

Он нервно переминается с ноги на ногу, поглядывая на меня и поправляя очки на переносице. Он делает это каждые несколько минут, но ещё чаще, когда нервничает. А нервничает он почти всегда. — Это единственное, что у меня хорошо получается.

— Это неправда, — мягко говорит Эхо. — Но об этом мы побеспокоимся позже.

Она подходит к нему ближе, и я ловлю себя на том, что напрягаюсь, следя за каждым её движением. Она понижает голос, но мой слух отчётливо его улавливает.

— Если это будешь ты, это не должно нарушить Правдоподобие.

Глаза Джаспера расширяются. — Постой, что это значит?

Роуэн делает шаг вперёд, его лицо напряжено. Наконец-то он смотрит прямо на неё. — Ты уверена в этом?

Его голос звучит спокойно, но кулаки сжаты, и всё его тело напряжено.

— Заткнись, — говорит она, даже не потрудившись на него посмотреть.

Прежде чем я успеваю спросить, какого хрена происходит, Эхо хватает Джаспера за воротник рубашки и втягивает его в поцелуй. Не просто поцелуй — глубокий, осознанный, яростный. Такой, что губит мужчин: её великолепный розовый язычок выскользнул и вторгся в его рот.

Вспышка магии вырывается из точки, где соприкоснулись их губы, потрескивая в воздухе, словно статическое электричество. Она не просто видима, но и ощущается моим носом как нечто одновременно едкое и сладкое.

Белые бабочки — настоящие, блядь, бабочки — материализуются из ниоткуда, кружась вокруг них светящейся спиралью, прежде чем разлететься в разные стороны, проходя сквозь стены этого места, будто их и не существует.

Мои ноздри невольно раздуваются. Запах возбуждения безошибочен — его, не её. Нечто древнее, из более простых времён, ревёт и оживает в моей груди, продираясь когтями к горлу.

У меня нет прав на Эхо. Я едва её знаю.

И всё же…

Блядь, а её язык так же двигается, когда она…

Я обрываю мысль, прежде чем углубиться в то, к чему не готов. Я в равной степени взбешён и возбуждён, и ненавижу обе эти реакции. Врезать Джасперу по лицу за то, что он испытал то, о чём я по-дурацки фантазировал? Сейчас это звучит как потрясающая идея, хоть это и не так.

И в то же время мне как-то хочется посмотреть, как она сделает это снова.

Это такой пиздец.

Когда она отстраняется, этот счастливый ублюдок падает на колени, обмякший и ошеломлённый. Он моргает, глядя на неё снизу вверх, словно увидел лик Богини Луны, его губы приоткрыты, дыхание прерывисто.

Эхо, с другой стороны, на него не смотрит. Её лицо поднято, глаза сощурены, пока она… что-то делает. Хрен знает, что она, блядь, делает. Она отходит на пару шагов, поднимая руку в воздух, а Роуэн смотрит на неё так, словно она вот-вот загорится.