
Полная версия:
До двадцати одного. Тишина.
Год семнадцатый. «Марш в центре города разогнан. Подростки, участвовавшие в несанкционированной акции, направлены на профилактические беседы. Организаторы установлены». Всё. Ни имён, ни лиц. Целое восстание вычистили из памяти города, как вычищают надпись со стены. Если бы не клочок ксерокса — я бы никогда не узнала, что дети уже выходили. До меня. Что я не первая, кому надоело.
Год восемнадцатый. «Процедура коррекции синдрома признана добровольной. Очередь в региональных центрах — до года». Заглушка. Добровольная. Я вспомнила Лизу: «Лучший день моей жизни». Поставила вырезку на место. Очень аккуратно.
Год двадцатый. Закон «О биологической безопасности несовершеннолетних». Рамки. Браслеты. Обязательная регистрация. Смотрины с семи лет. «Забота о будущем».
И последняя вклейка — свежая, годовой давности. Не вырезка, а распечатка, полстраницы: «В закрытом докладе институтской группы отмечается: рост срока удержания синдрома не замедляется. Вероятность стабилизации на уровне "пожизненно" оценивается в 60–70%. Рекомендации — в отдельном томе». На полях, почерком Игоря Петровича, дрожащим, не таким ровным, как везде:
«В отдельном томе — рекомендации, о которых нам не скажут никогда».
Я закрыла коробку и долго лежала в темноте, глядя в потолок.
История — это не прошлое, думала я. Это то, что стоит за спиной и дышит. Ты его не видишь. Но оно видит тебя.
Мама нашла меня за этим в четверг. Я забыла спрятать вырезки — они лежали на моём столе стопкой, и на верхней была та самая, про Пересвет, старая, про «аварию и героическую ликвидацию».
Она села на кровать. Долго молчала. Потом сказала:
— Ты спрашиваешь про него. Правильно. Ты имеешь право.
— Игорь Петрович сказал, что в ту ночь его не было в смене. Что ему позвонили. Мам. Кто позвонил?
Мама смотрела на свои руки. У неё были красивые руки, я никогда этого не замечала — всегда смотрела мимо, как смотрят мимо привычной мебели.
— Не знаю, — сказала она. — Я восемь лет задаю себе этот вопрос. Он поднял трубку, выслушал, сказал только: «Я еду». Я спросила — куда. Он одевался уже. И он сказал...
Она замолчала. В комнате было слышно, как тикает будильник — старый, стрелочный, отцовский, до сих пор заведённый.
— Он сказал: «Я должен. Там ребёнок».
— Ребёнок? — Я села. — Какой ребёнок?
— Не знаю. — Мама наконец подняла глаза. В них стояло то, что стоит восемь лет и не высыхает. — Он не успел сказать. Или не хотел, чтобы я знала. Он поцеловал меня — тут, — она тронула висок, — и ушёл. А утром пришли двое. Не военные. Штатские. Сказали: выброс. Несчастный случай. Похоронили в закрытом гробу, Кира. Тебе было восемь, Ладе — четыре месяца. Я настояла, чтобы тебя не брали. Я не хотела, чтобы ты запомнила его таким. А потом я думала: а может, я просто не хотела, чтобы ты видела, что я боюсь открыть этот гроб.
Мы сидели молча. Будильник тикал.
— Мам. А гроб... ты видела?
— Видела. Пустой не был. — Она сказала это быстро, как вырывают занозу. — Было что хоронить. Мне сказали — смотреть нельзя, выброс. Я не стала. Я трусиха, Кира. Ты права. Я всегда была трусихой. — Она встала, подошла к шкафу, достала с верхней полки коробку. Обувную, как у Игоря Петровича. У всех в этом городе, похоже, были коробки из-под обуви с тем, о чём нельзя говорить вслух. — Вот. Всё, что осталось.
Внутри: значок с пересветской сеткой. Пропуск, ламинированный, фото — папа молодой, с чёлкой, улыбается вполсилы, как улыбаются на документы. Рабочие перчатки. И фотография смены: восемь мужиков у ворот объекта, лето, все щурятся. Папа третий слева.
— Забирай, — сказала мама. — Мне не надо. Мне нужно было, чтобы было. А тебе нужно знать. Это разные вещи.
В школе в пятницу на стенде повесили новое объявление. Не «урок трезвости» — другое, хитрее:
«ДИСКУССИОННЫЙ КЛУБ "ТРЕЗВОСТЬ" приглашает. Тема первой встречи: "Синдром: враг или друг?" Приходите все. Даже вы».
«Даже вы» было подчёркнуто два раза.
— Оригинально, — сказал Егор. — «Даже вы». Это они кому — нам?
— Всем, — сказала Ася. — В том-то и хитрость. Всех позвали, и каждый думает, что «вы» — это про него.
— Клуб, — фыркнул Егор. — Дискуссионный. Что они будут обсуждать? «Синдром: враг или друг» — ага, щас. Враг или враг. Вот две точки зрения, выбирай.
Но я видела: его это задело. Не смешило — задело. Потому что «враг или друг» — это был вопрос, который Егор задавал себе каждое утро, глядя в зеркало на свои светящиеся уши.
Я подумала про Лизу. Не спросила, её ли это клуб. Я и так знала. У неё был почерк: прямой, как она сама. Даже вы.
Вечером в теплице пахло землёй и туманом. Марк лежал на ящиках рядом со мной, и мы вместе листали архив — я рассказала ему всё. Он слушал так, как слушал всегда: не перебивая, с тем самым лицом «важно, не страшно».
— «Июньские дети», — сказал он. — Двенадцать лет назад. Их было, может, триста. Их забрали всех. А через десять лет появились мы, и нас уже не заберёшь всех — нас слишком много. Заметила? Каждый раз их машина опаздывает на одно поколение.
— Философ.
— Прыгун. — Он ухмыльнулся. — Философия для тех, кто не умеет телепортироваться.
Я швырнула в него вырезку. Он поймал — конечно, поймал, у него рефлексы, как у кошки. Потом вдруг сказал:
— Хочешь, расскажу, как я прыгнул первый раз?
— Хочу.
— Восемь лет. Гаражный кооператив, за железкой. Я залез на крышу — ну, залез, дети лазают. И стою. И внизу — пацаны, ждут, когда я слезу, а мне страшно. И я подумал: а если я птица? Ну то есть серьёзно подумал. В восемь лет логика такая: птицы летают, значит, если захотеть очень сильно... — Он рассмеялся. — Я захотел очень сильно. И прыгнул. Не вниз — вперёд. Через весь проезд, на крышу напротив. Десять метров. Сломал руку при приземлении. И знаешь что? Я лежал там с рукой неправильной формы, и мне было не больно. Мне было счастливо. Я думал: я птица. Я всё-таки птица.
Он повернулся ко мне. Мы лежали рядом, на ящиках, накрытых старым брезентом, и сверху сквозь выбитые стёкла смотрело серое небо, а где-то рядом Мила перешёптывалась с Ладой, и пахло земляникой.
— А потом был месяц гипса, — сказал Марк тише. — И мать сказала: «Ещё раз — и я уеду». Она через год уехала. Не из-за этого. Но я запомнил: у нас дома было так — можно ломать руки, но нельзя быть другим.
— У нас тоже, — сказала я. — У нас можно было всё, кроме как называть вещи своими именами.
Мы лежали молча. Его рука была рядом с моей — в сантиметре. Я чувствовала её тепло через этот сантиметр, как чувствуешь батарею. Мир снова сжался — до теплицы, до брезента, до сантиметра.
— Кир, — сказал он.
— М.
— Если я сейчас тебя поцелую, ты меня выключишь?
— Сто процентов, — сказала я. — Ты будешь первым парнем в истории, которого выключили посреди поцелуя.
— Я готов к этому, — сказал он торжественно. — Я для этого и рожден...
Дверь теплицы с грохотом открылась. Близнецы — Ярик и Дамир — ввалились внутрь, остановились, посмотрели на нас. Одинаковые. Синхронные. С ягодными пятнами вокруг ртов.
— Мы за клубникой, — сказал Ярик.
— Мила разрешила, — сказал Дамир.
Они набрали клубники и вышли. Дверь закрылась. Мы с Марком лежали и ржали — тихо, чтобы не разбудить всю теплицу, сотрясаясь, как два идиота, — и почти-поцелуй уплыл куда-то в октябрьский туман, но не совсем. Он остался висеть между нами, как отложенное дело.
Мы оба знали, что вернёмся к нему.
На выходе я задержалась. Лада и Мила сидели над грядкой, и Лада держала над ладонью пёрышко. Не крутила — держала. Неподвижно. Секунд десять. Потом выдохнула, и пёрышко упало ей на руку.
— Видела? — шёпотом сказала Мила. — Вчера было четыре секунды. Она учится. Магия — как дыхание. Не задерживаешь — управляешь.
Лада повернулась ко мне. Вся — одно большое рыжее «я смогла».
— Я дышу, Кир, — прошептала она. — Я правда дышу.
Я смотрела на неё и думала: они забрали у нас дом, разбудили нас посреди ночи, загнали мою сестру в заброшенную теплицу. А она тут научилась дышать.
Пусть попробуют теперь это отнять.
Глава 9
Из служебной переписки (перехвачено, расшифровано не полностью):
«...инспектору Соловьёвой Р. Ваш запрос удовлетворён. Архивное дело № 114-П выгружено. Предупреждаем: материалы восьмилетней давности, место происшествия — закрытая территория. Дальнейшее распространение — только с санкции куратора».
Лиза подошла ко мне в четверг, у спортзала, когда коридор был пустой. Она умела выбирать моменты — это я уже поняла.
— Я проверила схему рассадки, — сказала она без приветствия. — В зале. В тот день, когда прибор «глючил».
Мой желудок сделал то, что делает желудок, когда внезапно понимаешь: тебя считали.
— Не знаю, о чём ты.
— Знаешь. — Лиза говорила тихо, очень ровно. — Прибор молчал ровно на твоём ряду. Начал пищать за два ряда впереди и замолчал на двух сзади. Я сидела через проход. Я подумала — совпадение. Бывает. А потом я посмотрела, кто сидел в центре. — Пауза. — Привет, Ветрова.
Я смотрела ей в глаза и молчала. Молчание — единственное, чему меня научила жизнь: не подтверждать, не отрицать. Дышать.
— Я никому не сказала, — сказала Лиза. — Пока.
— Почему?
Вот тут она сделала не то, чего я ждала. Она не улыбнулась. Не надавила. Она вдруг выглядела... растерянной. На секунду. Потом собралась.
— Потому что я не понимаю, что ты, — сказала она. — Ты носитель. Причём непростой — таких, как ты, я не слышала. Ты умеешь прятать других. Значит, ты — опаснее всех них вместе взятых. По логике, я должна сдать тебя сегодня. — Она помолчала. — Но.
— Но.
— Но моя магия разрушила мою семью, — сказала Лиза. — А твоя, похоже, защищает твою. Одна и та же штука — синдром, — и делает противоположное. Мне это... не даёт покоя. Я хочу понять.
— Что понять?
— Кто из нас прав. — Она смотрела прямо, как смотрела всегда. — Докажи мне, что я неправа. Что магия — не яд. Тогда, может, я промолчу навсегда. Докажешь, что права я, — и я сама пойду и расскажу, что ты такое. И это будет милосердие, поверь. Тебя заберут живой. Других — нет.
Она повернулась и ушла — прямая, как стрела. А я стояла у спортзала и чувствовала, как мир прибавил ещё одну ось. Раньше были: серые против нас. Теперь: серые против нас, и ещё одна девочка, которая не враг и не друг, и которая — самое страшное — права в чём-то, что я не могла ей возразить.
Она сама заглушила свою магию. Она знала, о чём говорит. А я?
Я знала только, что моя сестра учится дышать в заброшенной теплице, и что больше я ничего не знаю.
«Трезвость» собралась в среду, в кабинете истории. Егор пошёл «на разведку» — сам настоял, «я лампочка, меня не заподозрят», — и вернулся бледный.
— Сорок человек, — сказал он. — Сорок, Кир. Из нашей школы. Сидели и слушали.
— И что говорила? — спросила Ася.
— Лиза. Говорила про отца. Про то, как жить, когда рядом с тобой не могут врать. И ещё один парень говорил — Северин, из одиннадцатого, красивый такой, спортивный. Про сестру. У него сестра погибла. В Торфянке. Три года назад. — Егор сглотнул. — Он не орал. Он вообще не орал. Он говорил тихо, и в классе стояла такая тишина, что я слышал, как мои уши светятся. Понимаете? Они не шипели, не кривились. Они слушали.
Я молчала. Торфянка. Опять Торфянка. Кроватка, оплавленная с одной стороны.
— Хуже всего, — сказал Егор, — что я их понимаю. Вот в чём фишка. Я сидел и думал: он прав. Она права. У неё отец ушёл. У него сестра сгорела. Я бы тоже ненавидел. А потом я вспомнил, что ненавидят-то — меня.
Рост позвал меня в тот же вечер. Он стоял над картой города — нарисованной от руки, на куске обоев, — и не сказал «привет».
— Дело, — сказал он. — Девочка, девять лет. Вокзальный район. Гасит свет — не зажигает, а гасит. Вокруг неё, когда боится, тухнут лампочки. Квартал мерцал дважды. Фономеры уже стоят по периметру, ждут третий раз. Комиссия у них завтра.
Я поняла, к чему он клонит, ещё до того, как он договорил.
— Завтра её заберут, — сказал Рост. — Сегодня ночью её надо вывести. Дальняя родня в Ключах, за сорок километров, согласна взять. Наша задача — довести до машины. Шесть километров через Серый пояс. Два фономера на маршруте. Один пост на выезде. — Он посмотрел на меня. — Без тебя не получится. С тобой — получится. Решай быстро.
— Я иду, — сказала я.
Не подумала. Ни на секунду. А потом уже, потом, внутри стало страшно — но слово сказано.
Операция собралась за час. Рост разложил роли, как раскладывают карты: Ярик идёт с нами, Дамир остаётся с ним — «рация», мысленная связь, чище любого эфира. Слава — туман на перекрёстке у выезда. Марк — страховка и шум. Мила — дома, с Ладой. Мать Вари — тётя Галя из другого мира, из мира, где соседки не стучат, а предупреждают, — передала через третьи руки: «Скажите им спасибо. Скажите, я буду ждать её звонка. Скажите...» — и дальше заплакала, сказал Рост, и не стал передавать.
Варя ждала нас на заднем дворе своей пятиэтажки, с рюкзачком. Девять лет. Косички — как у Лады. У меня что-то перевернулось внутри.
— Ты Кира? — прошептала она. — Мне сказали, иди с Кирой.
— Со мной можно, — сказала я. — Только правила: не отпускаешь мою руку. Не говоришь. Если страшно — сжимаешь руку. Сильно. Я пойму.
Она кивнула. Взяла. Рука была маленькая и ледяная.
Мы пошли через Серый пояс — мёртвые кварталы, где окна как глаза без зрачков, где фономеры висят на столбах, как плоды на мёртвых деревьях. Первый фономер — у старой бани. Я раздула пузырь за квартал, и мы прошли под ним, как проходят под дождём под зонтом, — он даже не пискнул. Ярик шёл впереди, закрыв глаза: он слушал Дамира, а Дамир слушал Роста, а Рост слушал весь город.
— Патруль, — прошептал Ярик вдруг. — Два квартала. Сюда.
Мы нырнули за пустую цистерну — ржавая громада, забытая лет двадцать назад. Присели. Варя зажала себе рот руками. Фары проехали по стене цистерны — медленно, как палец, — и я увидела, как её глаза расширяются, и поняла: сейчас. Она испугается по-настоящему, и её магия рванёт.
Я обняла её и накрыла пузырем — туго, плотно, как укрывают одеялом.
— Ш-ш, — сказала я ей в самое ухо. — У меня тут тихо. Слышишь? У меня всегда тихо.
Патруль проехал мимо. Не остановился. Фары уплыли.
Варя дрожала. Я держала её и держала пузырь, и голова моя наполнялась той знакомой болью — гайка в черепе, — а я думала: десять минут. Держи. Пятнадцать. Держи. Двадцать. Кровь пошла из носа — тонко, горячо. Я вытерла рукавом, не глядя.
Пост на выезде был последним. Слава стоял за сто метров и делал своё: туман пополз на пост — густой, белый, вязкий, как молоко. Двое постовых вышли, ругаясь: «только не это», «опять этот дурной туман». Мы прошли в пятидесяти метрах от них, по обочине, бесшумно. Варя не издала ни звука. Девять лет, а выдержала.
Машина ждала на перекрёстке за постом — старый седан, мужчина за рулём, не оглядываясь. Варя вдруг повернулась ко мне. Обняла. Жарко, крепко, как умеют только дети.
— Скажи маме, — прошептала она, — что я дышу. Как Мила учила. Я дышу.
Я стояла и смотрела, как красные габариты тонут в тумане. Что-то во мне было пусто. Что-то — полным до краёв.
— Добро пожаловать в теплицу, — сказал Рост по близнецовой связи, когда Ярик открыл глаза и кивнул. — По-настоящему.
В теплице было тепло, и пахло клубникой, и Марк ждал меня у выхода, сияя, как Егор на все сто ватт.
— Ты видела? — Он схватил меня за плечи. — Ты видела, как она уехала? Кир. Мы это сделали. Мы вытащили её!
Мы поднялись на крышу теплицы — по железной лесенке, на каркас, где было безопасно. Сверху город был серым морем, а над ним — тучи, а над тучами где-то были звёзды, которых мы не видели, но знали, что есть.
Я сидела, вымотанная, как после ста километров, и улыбалась. Марк сидел рядом. Между нами снова был сантиметр.
— Кир, — сказал он.
— М.
— Помнишь, я спрашивал: если я тебя поцелую, ты меня выключишь?
— Помню. Я сказала — сто процентов.
— А если я попрошу разрешения?
Я повернулась к нему. У него было самое серьёзное лицо на свете. И тёмные глаза. И ямочка у губ, которую я уже знала.
— Марк, — сказала я. — Хватит спрашивать. Делай.
Он поцеловал меня. И это было не как в кино. Это было лучше, чем в кино, потому что было настоящее: холодный нос, озон и мятная жвачка, и чьё-то сердце — то ли моё, то ли его — колотилось так, что рамки бы запищали. Пузырь мой спал. Магия его спала. Мир был большой, и серый, и прекрасный, как никогда.
— Это на всю жизнь, — сказал он, оторвавшись. Голос у него сел. — Я решил.
— Ты всегда решаешь за двоих?
— Только про нас.
— Ну, — сказала я, и моя рука нашла его руку, и сжала. — Раз решил — не передумывай.
Мы сидели ещё долго. Город молчал. Внизу, в теплице, спали дети, и каждому из них было можно то, чего нельзя было дома, и это было неправильно, и это было правильно, и я не знала, как назвать эту правильность, кроме как: наша.
Рост встретил нас у лесенки. Он не улыбался. Он вообще не улыбался, но сейчас — другое. Сейчас его лицо было лицом человека, который принёс неизбежное.
— Кира. Тебе надо это слышать.
Мир встал.
— Соловьёва вышла на столичный архив, — сказал он. Ровно, как всегда. Отчёт. — Запросила дело. Архивное. Гибель персонала на объекте «Пересвет», восьмилетней давности. В эфире назвали фамилии для выгрузки.
Он посмотрел мне в глаза.
— Твоя там была.
Ветер гулял в каркасе теплицы. Марк стоял рядом, я чувствовала его руку — горячую, живую, — и смотрела на Роста, и думала: она копает туда же. Туда, где молчали приборы. Туда, где мой отец пошёл среди ночи за ребёнком, которого я не знала.
Она хочет понять, что я такое.
И она копает в ту же яму, в которую копаю я.
— Значит, гонка, — сказала я. Мой голос был спокойный. Наверное, я устала бояться. — Кто первый докопается.
Рост кивнул. Где-то далеко, в сером море города, одиноко пикнул фономер и замолчал. Тишина легла на крышу теплицы — моя тишина, родная, — и я впервые подумала: может быть, она мне досталась не просто так.
Может быть, это не наказание.
Может быть, это наследство.
Глава 10
Из приказа по школе №3:
«С понедельника на входе устанавливается дополнительная рамка контроля. Проверка личных вещей учащихся проводится по усмотрению дежурного администратора. Напоминаем: хранение предметов с аномальными свойствами на территории школы запрещено».
В понедельник у школы стояла очередь. Не от первого звонка — от второй рамки.
Теперь их было две: старая, «тихая», и новая, чёрная, с красным глазком над проходом. Между ними — стол. За столом — дежурный администратор и женщина из Комитета с резиновыми перчатками. Рюкзак на стол. Открыть. Показать.
У первоклашек это занимало вечность.
Я стояла и смотрела, как женщина в перчатках роется в чужих пеналах, чужих сменках, чужих завтраках. У мальчика второго «А» она нашла брелок — самодельный, из бусин, со светлячком внутри. Кто-то сделал его своими руками: светлячок светился, потому что бусины зарядили магией. Копеечная, детская магия.
— Что это? — спросила женщина.
Мальчик молчал. У него уже дрожала губа.
— Папа сделал, — сказал он наконец. — Чтобы не страшно было.
— Хранение предметов с аномальными свойствами запрещено. — Она положила брелок в жестяную коробку, как кладут улики. — Родителям будет направлено уведомление.
Мальчик смотрел на жестяную коробку. Светлячок светился сквозь щель, и женщина закрыла её крышкой, как закрывают глаза.
Никто ничего не сказал. Очередь шевельнулась и поползла дальше. Я думала: вот оно. Вот как это делается. Не ордерами и не фургонами — а вот так, по бусинке. Приучить к тому, что твои вещи — не твои. Что твоё «не страшно» — запрещено.
Мы с Егором прошли рамки молча. Он не светился. Он вообще больше почти не светился — с того дня во дворе, с коробки. Я заметила: он научился гасить. Не магию — себя.
— Новое слово, — сказал Егор, кивая на жестяную коробку, которую уносили в кабинет завуча. — «Улики». У меня дома теперь тоже улика. В коробке. С синим огоньком.
— Егор...
— Спокуха, Ветрова. Я как партизан. Все при мне.
Но уши у него были серые. Обычные. И от этого было хуже, чем от любого свечения.
На классном часе нам зачитали правила. Новые. Проверки — в любое время, без предупреждения. Вещи — только разрешённые. «Если вам нечего скрывать, вам нечего бояться», — сказала классная руководительница, и глаза у неё при этом были виноватые.
— У меня дед говорил, — прошептал Егор с задней парты, — что фразу «нечего скрывать — нечего бояться» придумали те, кому есть что искать.
Классная услышала. Сделала вид, что нет. Она вообще в последнее время много чего делала вид, что не слышит.
Меня вызвали на третьем уроке. Не к директору — в кабинет куратора.
Куратор появился в школе на прошлой неделе: «сотрудник по связи с Комитетом биобезопасности», кабинет на первом этаже, рядом с медкабинетом. Мы его почти не видели. Он пил чай и подписывал бумаги. Дети звали его «куратор Бука».
Я ожидала увидеть Буку. В кабинете сидела Соловьёва.
— Здравствуйте, Кира. — Она указала на стул. — Садитесь. Бука... простите, капитан Воробьёв вышел. Мы одни.
Я села. Сердце билось где-то в горле, но лицо я сделала скучное. У меня давно было заготовлено скучное лицо.
— Чай будете? — Она подвинула термос. — Настоящий. Не школьный.
— Нет, спасибо.
— Как хотите. — Она налила себе. Действовала она не спеша, как человек, у которого весь день свободен. — Я прочитала ваше дело. Всё. С рождения. Отличные оценки. Тихая. Ни одного замечания. За десять лет — ни одного. — Она подняла глаза. — Вы знаете, как это редко? Дети с синдромом не бывают идеальными. Они срываются. Они вспыхивают. У них подростковый возраст и магия, это как бензин и спички. А вы — идеальная. Как будто вам нечем вспыхивать.
— Я здорова, — сказала я. — Приборы это подтверждают.
— Приборы, — повторила она. И чуть улыбнулась. — Приборы подтверждают всё, что им говорят подтвердить. — Она отпила чай. — Знаете, что меня заинтересовало в вашем деле? Отец. Инженер с Пересвета. Погиб восемь лет назад. Несчастный случай. Вы помните его?
— Нет, — сказала я. — Почти.
— Жаль. Хороший человек, судя по характеристикам. — Она поставила стакан. — Я не об этом хотела поговорить, Кира. Я хотела сделать вам предложение.
Я ждала.
— Государству нужны особенные дети. Не носители — особенные. Те, кто умеет то, чего не умеют другие. У нас есть... программы. Стипендии. Особый статус. Семья особого сотрудника получает льготы, о которых в этом городе не слышали. — Она смотрела на меня внимательно. — Я не знаю точно, что вы умеете. У меня нет доказательств, и вы это знаете. Но я инспектор двадцать лет. Я видела слишком много «глючных» приборов рядом с вами, чтобы поверить в совпадение.
— Я ничего не умею, — сказала я.
— Хорошо. Тогда скажу иначе. — Она наклонилась вперёд. — Я видела такое один раз. Человек, рядом с которым молчат приборы. Одного на всю страну, Кира. Вы знаете, где он сейчас? Работает на государство. Добровольно. У него квартира в столице, звание, будущее. Его семья ни в чём не нуждается. Ему хорошо.
Один на всю страну. У меня внутри стало холодно и любопытно одновременно. Один. Значит, есть ещё. Значит, я не единственная. Значит, в ту ночь, на Пересвете...
— Я рада за него, — сказала я.
Соловьёва смотрела на меня долго. Потом вздохнула — почти искренне.
— Вы умная. Поэтому скажу прямо, как умной. Ваша сестра в розыске. Розыск — это орбита, Кира. Ребёнок крутится по орбите, и рано или поздно орбита приводит его туда, откуда он ушёл. Это физика. Одно моё слово — и орбита станет короче. Другое слово — и её не станет вовсе. — Она подняла руку, как будто ловила возражение. — Я не угрожаю. Я никогда не угрожаю детям. Я объясняю гравитацию. На моём месте мог быть человек погрубее. Запомните: я та, кто объясняет гравитацию.
Я молчала. В груди всё кипело, но я молчала, потому что молчание — единственное, что я умела лучше неё.
— Подумайте, — сказала Соловьёва. — Не спешите. У вас есть время. — Она встала, и я поняла, что разговор окончен. — Пока есть.
В теплице меня ждали две новости. Хорошая и обычная.
Хорошая лежала на ящике: открытка. Из Ключей. Варя нарисовала фломастерами дом, солнце — огромное, оранжевое, — и девочку с косичками. Снизу, кривыми буквами: «Я ДЫШУ». Почерк был детский, а глаза у меня от него защипало.
— Пришло сегодня, — сказал Рост. — Через пятые руки, как положено. — Он чуть шевельнул уголком рта, что у него считалось улыбкой. — Твоя работа.
Обычная новость: я рассказала про Соловьёву. Рост слушал, не снимая наушников с шеи. Марк сидел рядом, и его рука была у меня на колене — горячая.

