
Полная версия:
До двадцати одного. Тишина.
— Я не собираюсь никого выводить, — сказала я. — Я хочу, чтобы моя сестра спала дома. Вот и всё.
Рост посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул — как будто я сдала экзамен.
— Все хотят спать дома, — сказал он. — Вот об этом вся теплица. Ложись. Тут безопасно.
Я не спала. Я сидела рядом с Ладой и смотрела.
Она спала, и над ней кружило пёрышко. Медленно, лениво, по спирали — как тогда, дома, когда я ещё не знала, что можно не бояться. Я не держала пузырь. Я отпустила его совсем. И Лада была такая, какая она есть: девочка, у которой во сне летают перья.
Так вот какая ты, думала я, когда тебе можно. Вот какая. И плакала, тихо, чтобы никто не видел.
Марк сел рядом. Молча. Взял мою руку.
В его ладони не было магии — я сама её выключила, по привычке, — и всё равно это было самое волшебное, что случалось со мной за шестнадцать лет.
— Завтра придумаем, — сказал он. — Вместе. Мы теперь всегда вместе. Ты понимаешь? Всегда.
— Ты нарушил клятву, — сказала я.
— Я знаю. — Он сжал мою руку. — Можешь выключить меня навсегда. В наказание.
Я не выключила. Я держала его руку и смотрела, как кружит пёрышко, и город за стеклом был серым, и внутри меня тоже было серо и пусто, но где-то на дне этой пустоты тлело что-то тёплое.
Утром, до рассвета, я пошла домой. Мама должна была встретить комиссию — не одна. Ни за что одна.
На лестнице я полезла в рюкзак за ключами — и нащупала бумажку. Сложенную вчетверо. Её не было там вчера. Я точно знала: не было.
Я развернула. Печатными буквами, ровно, без подписи:
**«ТИШИНУ СЛЫШНО. НЕ ПРЯЧЬСЯ СЛИШКОМ ГРОМКО».**
Я стояла на лестнице, смотрела на записку, и холод шёл по спине — не страх, нет. Хуже. Интерес.
Кто-то знал. Кто-то, кроме Марка, кроме мамы, кроме теплицы, — знал. И этот кто-то решил, что я готова.
Я сложила записку и спрятала в карман. За дверью мама не спала — я слышала, как она ходит. Впереди был день, когда мне предстояло смотреть в глаза Регине Соловьёвой и лгать.
Я вошла в квартиру.
Игра началась.
Глава 6
Из протокола осмотра жилого помещения:
«Следов аномальной активности не выявлено. Приборы дежурной группы исправны. Помех не зафиксировано».
Примечание дежурного, не вошедшее в протокол: «Как и в прошлый раз».
Мама не спала. Я не спала. Мы сидели на кухне, между нами — телефон, экраном вверх, как карта, которую боятся открыть.
Рост сказал мне на прощание одну фразу:
«Заявите первыми. Сами. До рассвета. Тогда она не беглая — она пропавшая. Это разные машины, Кира. Пусть работает та, что ищет, а не та, что хватает».
В шесть утра мама набрала номер полиции. Голос у неё был ровный. Я не знала, что у мамы бывает такой голос.
— Здравствуйте. У меня пропал ребёнок. Дочь. Восемь лет. Ночью. Проснулись — её нет.
Участковый пришёл в восемь. Его звали Сытин, майор, и он был усталый, как все в этом городе. Не злой — усталый. У него были красные глаза и портфель с потёртыми углами, и он сел на нашу кухню так, будто садился на неё каждый день.
— Значит, так, — сказал он. — Рассказывайте. По порядку.
Мама рассказывала. Я слушала и училась. Мама рассказывала так, что ни одно слово не было ложью: «Вечером спала дома. В своей кровати. Мы с Кирой были в соседней комнате. Ночью проснулась — её нет. Балкон открыт. Вещи на месте. Она в пижаме. В тапочках с единорогами».
Всё правда. Ни слова про серых. Ни слова про ордер. Ни слова про мальчика, который улетел с балкона с ребёнком на руках.
— Балкон, — Сытин записал. — Третий этаж. Сама спустилась, по-вашему?
— Она... — мама запнулась. — Она лазючая.
Я смотрела в стол. Если бы я открыла рот, из меня бы всё высыпалось, как из разорванной подушки.
— Приметы, — сказал Сытин. — Рост сто двадцать? Рыжая, говорите. Шрамы, родинки?
— Родинка за ухом, — сказала я. — Слева. Как точка от ручки.
Он записал. Потом посмотрел на меня — внимательно, но без зла.
— Ты сестра. Скажи честно: она не из тех, кто бежит? Может, обиделась на что? Дети в этом возрасте...
— Она не из тех, — сказала я. — Она домашняя. Она боится темноты.
Это была самая правдивая фраза того утра.
Сытин ушёл, пообещав «подключить все патрули» и «опросить двор». Мама закрыла за ним дверь и прислонилась к ней лбом. Простояла так секунду. Потом выпрямилась — и в этот момент я поняла: моя мама больше не та женщина, которая сжигала документы в раковине. Что-то в ней сломалось — и на месте сломанного встало что-то другое. Жёсткое.
— Теперь вторая машина, — сказала она. — Ждём.
Вторая машина приехала в десять. Серый фургон и легковушка. Соловьёва поднялась с двумя серыми и с какой-то женщиной из управы — «полная комиссия», как обещала.
Я открыла им дверь. Соловьёва сделала полшага в квартиру — и остановилась. Она увидела: на кухне вернувшийся Сытин дописывает протокол, на столе — ориентировка с фотографией Лады из второго класса, косички, рыжие брови.
Я смотрела ей в лицо и видела, как она считает. Быстро, как машина. Ребёнок в розыске. Полиция. Протокол. Приметы. Всё легально, всё по бумагам, и всё — не её юрисдикция. Розыск ребёнка — это полиция. А Комитет не забирает ребёнка, которого нет.
— Очень предусмотрительно, — сказала она тихо. Только мне. — Вы быстро учитесь, Кира Ветрова.
— Это вы быстро, — сказала я. — Мы всего лишь заявили о пропаже сестры. А вы уже здесь. С комиссией. Утром в воскресенье.
Комиссия осмотрела квартиру. Формально. Двое серых прошлись с приборами по комнатам, и приборы молчали — им нечего было поймать, квартира была пустая, как орех после белки. Соловьёва стояла посреди Ладиной комнаты и смотрела на кровать. На подушке лежал мишка.
— Она вернётся, — сказала Соловьёва вдруг. Не мне — вообще. Как будто самой себе. — Дети всегда возвращаются. И вопрос только один: к кому они вернутся первым.
Комиссия уехала. На лестнице Соловьёва задержалась. Она обернулась ко мне — мама была на кухне, не слышала.
— Вчера здесь был дым, которого не было, — сказала она. Ровно, как по бумаге. — И сирена, которой не существует. И приборы, которые врут в вашем присутствии уже третий раз. Вы очень интересная девушка.
— Я сдаю все приборы, — сказала я.
— В этом и дело. — Она чуть наклонила голову. — Вы всегда «чистая», Кира. Слишком чистая. За всю практику я видела такое один раз. — Пауза. — Я запросила ваше дело. Полное. С рождения.
Она ушла. Я стояла на площадке и думала: один раз. Один раз она уже видела «слишком чистую». Кто это был? Где он сейчас?
Почему-то вспомнился отец. Я погнала эту мысль. Она вернулась.
В школе в понедельник все знали.
Тётя Галя сделала свою работу быстрее, чем полиция: к первому уроку версия «у Ветровых ночью забрали младшую, прямо из кровати, со слезами» обежала все три этажа. Кто-то смотрел на меня с жалостью. Кто-то — со страхом: рейд был у нас, значит, может быть у кого угодно. Кто-то отводил глаза, потому что жалеть опасно: жалость заметна, а заметность — это флажок.
Егор и Ася встретили меня у ворот, как встречают раненых. Молча. Егор встал слева, Ася справа, и мы вошли втроём, и все, кто хотел подойти с вопросами, передумали.
— Держись, — сказал Егор. — И если что — я могу светить в лицо любому. Ослепну — значит судьба.
— Не надо, — сказала я. — Не свети. Пожалуйста, не свети. Только не ты.
Он понял. Уши потемнели. Он ненавидел свою магию, но больше он ненавидел, что она бесполезна именно тогда, когда хочется что-то сделать.
На большой перемене в столовой напротив меня села Лиза Громова.
Я знала её в лицо — одиннадцатый класс. Красивая по-другому, не как Ася: тёмные короткие волосы, серые глаза, сидит всегда очень прямо, будто её в детстве привязали к спинке стула. О ней ходили слухи. Говорили, у неё была магия — и она от неё избавилась. Сама. Таких было мало, и их было видно: они ходили по школе, как ходят выписавшиеся из больницы — с бледным торжеством выживших.
— Привет, — сказала она. — Слышала про сестру. Соболезную.
— Спасибо, — сказала я.
— Или поздравляю. — Она помешала ложкой в стакане. — Зависит от того, где она теперь.
Ася рядом со мной застыла с булочкой у рта.
— В полиции, — сказала я ровно. — В розыске. Завтра будут ориентировки по городу. Можешь помочь клеить.
— В розыске, — повторила Лиза. И улыбнулась — не зло, скорее оценивающе. — Какая быстрая семья. Моя бы не успела. Моя бы сначала неделю писала заявления, куда скажут.
— Что тебе надо, Лиза?
Она отпила из стакана. Поставила. Посмотрела мне в глаза — прямо, как смотрят врачи, когда говорят правду, от которой не умереть, но тошно.
— У меня была магия, — сказала она. — Ты ведь не знала? Мало кто помнит. Рядом со мной люди не могли врать. Совсем. Даже чуть-чуть. Даже «нет, мам, я не ел конфету». — Она улыбнулась одними губами. — Смешно, да? Дар, как в сказках. Мой папа держался три года. Потом ушёл к другой женщине. Потому что рядом со мной он не мог сказать «я тебя люблю» и притвориться. А рядом с ней — может. Она чистая. Все любят чистых.
Во рту у меня пересохло.
— Я заглушилась сама, — сказала Лиза. — В шестнадцать. Добровольно. Знаешь, что я почувствовала, когда оно ушло? Свободу. Я спала сутки. Лучший день моей жизни. — Она встала. — Так что смотри сама, Ветрова, что тебе соболезновать, а что праздновать. Когда найдут сестру — приходи расскажи, какая она теперь.
Она ушла — прямая, как доска.
— Ведьма, — выдохнула Ася. — Ведьма, ведьма, ведьма.
— Нет, — сказала я медленно. — Хуже. Она честная. Она правда так думает.
И это было хуже всего. Потому что врага, который ненавидит тебя из злости, я знала, как ненавидеть в ответ. А врага, который ненавидит тебя из боли...
Такого врага я встретила впервые.
После уроков я пошла в теплицу. Долгой дорогой, через Серый пояс — Рост учил: «Не ходи одной дорогой дважды». Лада сидела на ящике и смотрела, как Мила перебирает рассаду.
— Кир! — Она слетела ко мне. — Ну что? Когда домой?
Тысяча вопросов в одном. Я присела перед ней, как всегда, когда надо смотреть в глаза.
— Пока нельзя, Лад. Они ищут.
— Пусть ищут. Я же тут. — Она хихикнула, а потом поняла, что я не шучу. — А как же школа? А как же Костик? Он мне должен солдатика.
— Я передам. Солдатика заберу лично.
— А мама?
— Мама придёт. Сегодня.
Мама пришла вечером, в платке, как старушка, — Рост долго не хотел её пускать («взрослый — это след»), но она сказала ему что-то одно, тихо, и он отошёл. Я потом спросила, что она сказала. Мама ответила: «Я сказала, что мне всё равно, что он обо мне подумает. Я пришла к ребёнку».
Они с Ладой сидели на самодельной кровати, и Лада показывала ей, как Мила учит её «держать магию, как дыхание» — вдох, выдох, и пёрышко над ладонью не летит, а стоит. Мама смотрела и улыбалась, и улыбка у неё была новая: не треснувшая по краям, а живая. Она трогала клубнику, красную, посреди октября, и говорила:
— Настоящая. Господи. Настоящая.
А потом Лада уснула у неё на коленях, и мама сидела неподвижно, чтобы не разбудить, и смотрела на меня поверх её головы, и в этом взгляде было всё: и «прости», и «спасибо», и «что мы теперь будем делать».
Я не знала ответа на последнее. Я знала только первые два.
Рост ждал меня у выхода, с наушниками на шее.
— Записку в рюкзак, — сказала я. — Это был ты?
— Нет. — Он не улыбнулся. Рост вообще редко улыбался. — Но я знаю, чья это работа.
— Скажи.
— Не скажу. Он сам. — Рост покрутил антенну на своей коробке. — Он осторожный. Осторожнее меня. Он проверял тебя полгода, прежде чем сунуть бумажку.
— Полгода?!
— Полгода. — Рост посмотрел на меня своими невыспавшимися глазами. — Завтра. Биология. Останься после уроков. Не опаздывай и не приводи хвостов.
Он вернулся к своему радио. Я стояла посреди теплицы, среди клубники и тумана, и у меня внутри всё ходило ходуном.
Биология. После уроков.
Игорь Петрович.
Конечно. Я должна была догадаться ещё тогда, когда он сказал: природа не читает методичек.
Глава 7
Из газеты «Сосновский вестник», 27 лет назад:
«"Это пройдёт", — заверил нашего корреспондента министр здравоохранения. Год спустя министр подал в отставку по состоянию здоровья. Его внук входил в первую сотню зарегистрированных».
Биология была последним уроком. Я сидела за третьей партой, смотрела, как Игорь Петрович рисует на доске пестик и тычинку, и думала: он знает, что я знаю. Он должен знать, что я знаю. Рост мог не предупреждать. Мог предупредить.
Когда прозвенел звонок, он сказал, не оборачиваясь от доски:
— Ветрова. Останься, пожалуйста. Разговор об успеваемости.
Класс вывалился в коридор. Дверь закрылась. За окном был октябрь, серый и мокрый, и кабинет биологии тонул в том особом полумраке, когда ещё не включили свет, а уже пора.
Игорь Петрович стёр с доски пестик. Повесил тряпку. Сел напротив меня, за ученическую парту, — взрослый мужчина в твидовом пиджаке за детской партой, — и сказал:
— «Тишину слышно. Не прячься слишком громко». — Он посмотрел мне в глаза. — Это я.
Я не выдохнула. Я думала, что выдохну — а не выдохнула. Просто сидела и смотрела, и мир был плотный, как в пузыре.
— Почему анонимно?
— Потому что если ты серая — я труп. — Он сказал это буднично, как говорят «если дождь — я зябну». — И потому что я проверял тебя. С седьмого класса.
— С седьмого...
— С седьмого. — Он сложил руки на парте. Руки у него были учительские, в мелу. — Ты сидела вон там. Второй ряд. Я объяснял фотосинтез, а сам думал: что не так с этой девочкой? Вокруг неё тихо. Не пусто — заметь, не пусто, пустых я не чувствую вообще, — а именно тихо. Как в комнате, где только что выключили холодильник. Знаешь этот звук? Его нет. Но ты слышишь, что он был.
Я знала этот звук. Я сама была этим звуком.
— Вы чувствуете магию, — сказала я.
— Чувствую. — Он кивнул. — Все потухшие чувствуют. Нас, если хочешь знать, так и называют в некоторых кругах — глухие музыканты. Играть не можем. А ноты помним.
Он встал, подошёл к окну. За стеклом по двору школьник восьмого класса жонглировал тремя шишками, не касаясь их, — мелкая телекинезия, разрешённая почти, на такое уже и фономеры не реагировали.
— Мне было семнадцать, — сказал Игорь Петрович. — Первая волна. Нас тогда было человек тридцать на весь город — так, во всяком случае, считалось потом. Я два месяца слышал растения.
— Растения?
— Как они растут. — Он усмехнулся, но глаза не усмехнулись. — Звучит дико, я знаю. Трава, деревья, плесень в подвале. У каждого свой темп, свой... голос. Дуб гудит. Берёза шепчет. Клевер на газоне — как детский хор, все вразнобой и счастливо. Я ходил по городу, как по консерватории. Два месяца. Потом — тишина.
Он помолчал.
— Знаешь, почему я биолог? Потому что я один раз слышал, как живёт всё живое. И мне хватило на всю жизнь — и ни на один день не хватило. — Он повернулся ко мне. — Поэтому, когда рядом с тобой стало тихо, я понял. Ты не пустая, Кира. Ты — пауза. Пауза, которая длится годы. Таких я не встречал. Я встречал только один раз что-то похожее. И об этом — позже.
Он сел обратно.
— Теперь слушай. История. Не та, что по телевизору, — та, что была.
Тридцать восемь лет назад на «Пересвете» рванул реактор. Не сразу — сначала маленькая авария, потом пожар, потом то, что назвали «серой неделей»: облако над городом, снег неправильного цвета, сосны вдоль трассы, которые за зиму рыжели и падали. Потом рвануло ещё в двух местах мира, и «фон» стал тем, чем стал. Взрослые тех лет помнили: первые годы все ждали, что будет. Опухоли. Мутации. Мертворождённые.
Ничего не было. Почти десять лет — ничего. Фон вырос, люди привыкли, «новая норма» вошла в обиход. Город чистил сосны, заливал бетоном площадки, ставил первые датчики — тогда ещё честные, дозиметрические.
А потом, двадцать семь лет назад, у детей началось.
— У нас не было слова «магия», — сказал Игорь Петрович. — У нас не было вообще слов. Мальчик в соседнем подъезде неделю ходил сквозь стены. Девочка из моего класса читала мысли — три недели, потом пыталась выпрыгнуть из окна, потому что не могла больше слушать. Мы сходили с ума от счастья и от ужаса одновременно. А потом это кончалось. У всех. Месяц, два — и всё.
Взрослые тогда сделали то, что умеют лучше всего: замяли. Первую волну изолировали тихо, без газет. Проверили. Отпустили. Выдохнули: перебесились — и ладно. Синдром. Симптом. Пройдёт.
— Министр сказал «это пройдёт», — Игорь Петрович кивнул на свою коробку под столом. — У меня там вырезка. Он не соврал, заметь. Тогда это проходило. Никто не понимал главного: оно не проходит. Оно набирает силу.
Первая волна: месяц-два. Вторая, через пять лет: до года. Третья: три-пять лет. Каждые пять лет срок рос, как прилив. Десять лет назад дети светились с десяти до восемнадцати. Сейчас — с семи до двадцати одного. И прогноз, который не читают по телевизору, а шепчут на конференциях: рост не остановился. Следующее поколение, возможно, не погаснет вообще.
— Прикинь, — сказал Игорь Петрович. — Поколение, у которого магия навсегда. Они вырастут. Им будет тридцать. Сорок. Они будут врачами, инженерами, депутатами. И куда тогда денутся все эти рамки, браслеты и комитеты? Взрослые это понимают. Поэтому и ужесточаются. Они борются не с вами, Кира. Они борются с будущим, которое без них.
— А вы? — спросила я. — Вы на чьей стороне?
— Я на стороне тех, кто хочет спать дома. — Он сказал это словами Роста, и я поняла, откуда у Роста эти слова. — Я слишком стар для баррикад. Я учу. Иногда — вот так. Иногда — сую записки в рюкзаки.
Он потёр переносицу. И вот тут он сделал паузу — такую, что я поняла: сейчас будет главное.
— Ты спрашивала про отца.
Я не спрашивала. Всю дорогу не спрашивала — и именно поэтому всё внутри меня сейчас встало дыбом.
— Мы были «короткие» вместе, — сказал Игорь Петрович. — Андрей был младше на год. У него были руки... — он пошевелил пальцами, подбирая слова. — Ты, наверное, не помнишь. Он мог греть. Не жечь — греть. Мёрзлая вода в бутылке становилась тёплой за минуту. Мы смеялись: человек-грелка. А потом его два месяца кончились, и он пошёл работать на Пересвет. Инженером. Я — в школу. Каждый со своей тишины.
За окном шишки упали на асфальт. Мальчик подобрал их и ушёл.
— Он погиб восемь лет назад. Официально — ночной выброс, несчастный случай при ликвидации. Я тогда не поверил. Не потому что знал что-то — а потому что знал его. Андрей не полез бы в выброс грудью. Он был осторожный. — Игорь Петрович посмотрел на меня. — Я поднял свои связи. Сменные журналы. Знаешь, что я нашёл? В ту ночь его не было в смене. Вообще. Он не должен был быть на объекте. Ему позвонили — домой, в два ночи, — и он оделся и ушёл.
— Кто позвонил?
— Не знаю. Журналы этого не пишут. — Он помолчал. — Но я нашёл кое-что ещё. Данные городской сети датчиков. Старые, бумажные распечатки — мне достались случайно, это уже другая история. Так вот. В ту ночь, с двух до шести утра, все приборы города лежали мёртво. Не сломаны — молчали. Официально это записали как сбой сети. Четыре часа, Кира. Четыре часа город был слеп.
У меня пересохло во рту.
— Как в зале, — сказала я шёпотом.
— Как в зале, — кивнул он. — Только на весь город. И в сто раз сильнее. — Он наклонился ко мне. — Я восемь лет думал, что это значит. А потом на мой урок села девочка, рядом с которой стало тихо. И я понял: в ту ночь на Пересвете был кто-то, как ты. Тихий. Или что-то, что делает тишину. Твой отец пошёл туда среди ночи, по звонку, — и туда же пришёл тот, кто гасит приборы. А утром твоего отца не стало.
Кабинет качнулся. Это не кабинет — это я.
— Зачем вы мне это рассказываете? — спросила я. Голос был чужой.
— Потому что ты спросишь рано или поздно. Лучше рано. И потому что Соловьёва уже запросила твоё дело, — он сказал это просто, а у меня похолодела спина. — Рост слышал эфир. Она копает. Значит, рано или поздно она докопается до того же журнала, что и я. И мне бы очень хотелось, чтобы к тому дню ты понимала, что там искать.
Он выдвинул ящик стола и вытащил коробку из-под обуви. Серая, с надписью «37 размер», обтрепанная. Внутри — газетные вырезки, пожелтевшие; ксерокопии, выцветшие; тетрадь в клетку, исписанная мелким почерком.
— Архив. Двадцать лет работы. Всё, что я смог собрать про первые годы, про сроки, про законы, про то, как строили Родник. Не всё проверено — половина слухи. Проверяй. — Он поставил коробку передо мной. — Это второе, чему учит история. Проверяй всех. Даже меня. Особенно меня.
— А первое?
— Первое — она повторяется. Не буква в букву. Но рифмуется.
Я несла коробку домой через весь город, и город был другим. Трубы «Пересвета» на горизонте — другими. Фономер на столбе — другим. Всё то же самое, и всё другое, потому что теперь у всего этого была история, а у истории был смысл, и смысл был неприятный.
Дома мама спала — впервые за три дня спала, с лица сошла серая краска. Я проползла к себе, залезла под кровать с фонариком и открыла коробку.
Первая же вырезка: «В школе №2 зафиксированы необъяснимые происшествия. Дети временно изолированы. Родители обращений не подтверждают». Дата — двадцать семь лет назад.
Я читала до трёх ночи. Потом лежала в темноте, смотрела в потолок и думала про отца.
Он оделся в два ночи и пошёл туда, где молчали приборы.
Кто-то позвал его. Кто-то, кто знал его номер — и знал, что он придёт. Зачем среди ночи звать инженера, которого нет в смене? Самый простой ответ: потому что он был хороший инженер и знал объект наизусть. Но простой ответ не объяснял главного — четырёх часов, когда весь город был слеп. Зачем глушить приборы, если нужен просто инженер?
Магом он тоже не был нужен: его магия угасла больше четверти века назад. Значит, нужен был человек. Тот, кто не боится магии. Кто помнит, как это — быть на той стороне. Кто придёт среди ночи, не задавая вопросов, и не побежит потом в комитет.
И кто был тот, кто гасил приборы? Где он сейчас? Жив ли? А если жив — почему молчал восемь лет?
Тишина, сказала я себе. Ты всю жизнь хотела знать, почему тебе досталась такая дурацкая магия. А что, если она не дурацкая. Что, если она — ключ. К двери, которую кто-то очень старался закрыть.
За стенкой мама ворочалась во сне. На столе лежала записка — «Тишину слышно». Теперь я знала, чей это почерк.
Я не знала только, зачем он меня позвал. И боялась, что узнаю.
Глава 8
Из архивной справки (не для печати):
«Средний срок удержания синдрома: год первый — 41 день. Год пятый — 11 месяцев. Год десятый — 3,2 года. Год пятнадцатый — 8 лет. Год двадцатый — 13 лет, стойкая тенденция к росту. Прогноз не публиковать».
Я читала коробку три ночи. Под одеялом, с фонариком, как читают запретные книги, — а других, наверное, и нет.
История раскладывалась на полоски, как карточный пасьянс. Только пасьянс этот никогда не сходился.
Год первый. Заметка без подписи: «В школе №2 зафиксированы необъяснимые происшествия. Дети временно изолированы. Родители обращений не подтверждают». На полях, почерком Игоря Петровича: «Подтверждали. Трое. Потом отозвали. Почему — понятно».
Год третий. Статья с фотографией: улыбающийся мальчик держит на ладони голубя. «ЧУДО-ДЕТИ ИЛИ УГРОЗА? Учёные разделились». На полях: «Голубь был мёртвый. Он их оживлял. В статью не вошло». У меня похолодели руки.
Год пятый. «Синдром отступает! Средний срок — полгода. Облегчение в семьях». Кто-то обвёл слово «отступает» красным и написал: «Он не отступает. Он отдыхает».
Год восьмой. Указ: «Создан Комитет биобезопасности. Задача — защита детей с аномальным синдромом и лиц, их окружающих». Дальше, мелко: функции. Регистрация. Наблюдение. Изоляция «в интересах». Игорь Петрович подчеркнул «в интересах» три раза.
Год двенадцатый. «Открыт первый специализированный санаторий "Родник". Временное содержание носителей в период нестабильности. Пребывание — до трёх месяцев». Вклеена вторая вырезка, на три года позже: «Срок пребывания продлён до года. По заявлениям врачей». Третья, ещё через два: «Временное содержание переименовано в стационарное». Больше вырезок про Родник не было. Ни одной. Как будто дверь закрылась — и из-за неё не доносилось больше ни звука.
Год пятнадцатый. Обрывок самиздатской листовки, ксерокопия с ксерокопии, буквы поплыли: «ИЮНЬСКИЕ ДЕТИ. Мы не прокляты. Мы не больны. Мы просто другие. Выходите. Не бойтесь. Нас не заберут всех». На полях Игорь Петрович написал одно слово: «Забрали».
Я долго смотрела на это слово. Потом листала дальше.

