
Полная версия:
До двадцати одного. Тишина.

Иван Лекс
До двадцати одного. Тишина.
ДО ДВАДЦАТИ ОДНОГО
ТИШИНА
Книга первая
Глава 1
Из методички Комитета биобезопасности для педагогов:
«Не говорите детям "магия". Слово "магия" романтизирует патологию. Говорите "синдром". Синдромы проходят».
У мальчишки на остановке горели ладони.
Ему было лет десять, не больше, и он делал это не из вредности — он развлекал сестру. Девочке было года четыре, она сопела и крутилась на скамейке, и тогда брат зажигал ладошки, как две грелки, и рисовал ими в утреннем сумраке огненные восьмёрки. Девочка хохотала. У мальчишки самого лицо было белое, как мел: он боялся. Я видела. Он веселил сестру, а сам каждую секунду косился на фономер на столбе.
Фономер — такая серая коробка размером с буханку хлеба. Висят теперь везде: на остановках, у школ, над детскими площадками. Ловят всплески. Если магия рядом сильная — начинают пищать, и тогда у тебя минут пять, чтобы исчезнуть, пока не приехали серые.
Люди на остановке делали вид, что ничего не происходит. Тётка в берете отодвинулась. Мужик с портфелем уткнулся в телефон. Никто не смотрел на огненные восьмёрки, потому что смотреть — значит замечать, а замечать — значит что-то решать. Взрослые не любят ничего решать. Они любят, чтобы всё было как вчера.
Я стояла в трёх метрах от мальчишки и чувствовала, как во мне просыпается моя собственная магия. Она всегда так: чует чужую и тянется к ней, как кошка тянется к тёплой батарее. Внутри, за грудиной, начинало нарастать знакомое давление — будто кто-то изнутри зажимает мир ладонями, как уши.
Моя магия — тишина. Я выключаю чужую. Просто выключаю, и всё: не горят ладошки, не летают предметы, не бегут искры. Пока я держу свой пузырь, в радиусе десяти метров никакой магии нет. Совсем. Фономер молчит, рамка молчит, мир серый и обычный.
Самая отстойная магия на свете, если серьёзно. Другие включают — я выключаю.
Мальчишка погасил ладони за секунду до того, как подошёл автобус. Смылся с сестрой в салон, прижал её к себе. Фономер так и не пискнул. Мелкий, ты сегодня везунчик.
Автобус пах мокрой пылью и чужими куртками. Я встала у окна и смотрела, как за стеклом проплывает Сосновск — мой город, самый серый город на свете. Серые панельки, серые оградки, серый дым из труб «Пересвета» на горизонте. По радио в салоне бубнила дикторша:
«...фон дня — три и два, в пределах новой нормы. Напоминаем: если ваш ребёнок демонстрирует признаки синдрома, не затягивайте с обследованием. Ранняя регистрация — это забота».
Кто-то выключил радио. Кто-то выругался вполголоса — коротко и безнадёжно, как выключают лампочку.
«Новая норма». У взрослых на всё есть слова, чтобы не было страшно. Не «нас травят сорок лет», а «новая норма». Не «у детей магия», а «синдром». Не «забрали навсегда», а «направили в санаторий».
Мы, дети, говорим проще. Мы говорим: магия. Мы говорим: серые. Мы говорим: Родник — и после этого слова даже самые отчаянные понижают голос.
— Девочка! Окно закрой, дует!
Я закрыла. В стекле отразилась я сама: шестнадцать лет, тёмный хвост, круги под глазами, как у совы. Не выспалась. Потому что ночью я опять спала на полу в комнате сестры.
Дома пахло овсянкой и страхом.
Страх у мамы — постоянный, фоновый, как наши три и два. Она носит его, как носят старую кофту: уже не замечает. Но я замечаю. Я замечаю, как она вздрагивает от стука в дверь. Как проверяет шторы. Как улыбается Ладе — быстро, виновато, будто извиняется.
Лада сидела за столом, болтала ногами и рассказывала про контрольную по чтению. Ей восемь. У неё косички, рыжие брови и привычка заливаться краской, когда врёт. Над её тарелкой в воздухе, в сантиметре от стола, дрожала ложка.
Медленно-медленно поднималась.
— Лад, — сказала я тихо.
— А? — Она проследила мой взгляд, охнула и хлопнула ладонью по столу. Ложка звякнула. — Это не я! Она сама!
— Она никогда не сама, — сказала мама у плиты, не оборачиваясь. Спина у неё была прямая-прямая, как линейка. Такая спина бывает у людей, которые изо всех сил держатся.
— Ну-у, — Лада надулась, — я даже не заметила.
В этом и была вся беда. Лада не замечала. Её магия работала, когда она зевала, смеялась, засыпала. Просыпалась ночью — а над кроватью парит мишка. Во сне она левитировала: одеяло, подушка, игрушки, один раз — табуретка. Просыпалась от того, что парила сама, в полуметре над кроватью, и орала так, что соседи стучали по батарее.
Мама ставила вопрос ребром год назад: отвести ребёнка на обследование, как велит телевизор. «Ранняя регистрация — это забота». Она собрала документы, записалась. А за день до приёма из Родника не вернулась дочь её подруги — Настя, двенадцать лет, умела плавить стекло в ладонях. «Нестабильная, — сказали серые. — Временно». Это было год назад.
Мама документы сожгла в раковине.
С тех пор мы жили так: днём Лада — обычная девочка, второй класс, косички. Ночью я дремала на полу у её кровати и держала тишину. Пока я рядом и держу — Лада обычная. Ничего не парит, фономеры молчат. Я её шапка-невидимка наоборот: не себя прячу, а её.
Цена простая: к утру у меня раскалывается голова, а пару раз была кровь из носа — тонкой струйкой, горячая, на наволочку. Мама стирает наволочки и не задаёт вопросов. Мы все делаем вид, что так и надо.
— Послезавтра, — мама поставила передо мной тарелку, — у младших классов смотрины. У Лады тоже.
Ложка в моей руке замерла.
— Послезавтра? А ты не говорила.
— Письмо вчера пришло. — Мама села напротив и стала смотреть в стол. Она всегда смотрит в стол, когда боится. — Плановые. Всех, с семи лет. Без права неявки.
— Мам, это же... — я опустила голос, хотя в квартире были только мы. — Если они что-то увидят...
— Не увидят. — Она подняла глаза. В них было столько мольбы, что меня повело. — Ты же пойдёшь с нами, Кир? Ты ведь пойдёшь?
Она никогда не спрашивала прямо: «ты ведь включишь свою штуку и будешь держать, сколько надо?» Мы не говорили про мою магию вслух. Никогда. В нашей семье это было правило номер один: не называть вещи своими именами. Может, тогда они не придут.
— Пойду, — сказала я. — Конечно, пойду.
Лада переводила взгляд с меня на маму и жевала очень медленно. Потом сказала:
— А если я маг, меня заберут?
— Ты не маг! — рявкнула мама так, что Лада вздрогнула. — Ты слышишь? Ты. Не. Маг. У тебя ничего нет, это всё выдумки, идиопатические случаи, врачи сказали — возрастное!
Она сама не заметила, что кричит. Лада надула губы и уставилась в овсянку. Над кастрюлей тихонько закачалась поварёшка.
Я вдохнула — и включила тишину. Как мышцу напрягла, той самой, которой нет ни у кого, кроме меня. Мир внутри пузыря сделался твёрдым, плотным, серым. Поварёшка упала. Лада — обычный ребёнок с обиженными губами. Овсянка — просто овсянка.
— Не заберут, — сказала я. — Никто никого не заберёт. Доедай, а то опоздаем.
В прихожей, над вешалкой, висело фото отца.
Я помню его обрывками. Мне было восемь, когда он погиб на «Пересвете» — несчастный случай, сказали, комиссия разобралась, вот компенсация. Лучше всего я помню руки: большие, тёплые. Он мог держать мой замёрзший нос в ладони — и нос отогревался за секунду.
Мама однажды, когда думала, что я сплю, сказала тёте Люсе по телефону: «Андрей был из коротких. У него было два месяца. Он говорил — это как влюблённость: быстро кончается, и никому потом не докажешь, что она была».
Короткие. Так называют первое поколение. Тогда, лет двадцать семь назад, магия приходила на месяц-два и уходила навсегда. Взрослые вздыхали с облегчением: ну, перебесились — и ладно. А потом срок начал расти. Год. Три года. Пять. Сейчас — с семи лет до двадцати одного. Учёные по телевизору крутят пальцами у виска и бормочут, что это, возможно, ещё не предел.
Взрослые больше не вздыхают с облегчением. Взрослые строят фономеры.
Отец успел в самое начало: его два месяца кончились, как каникулы. А мне досталось на всю катушку. До двадцати одного мне ещё пять лет. Пять лет тишины, которую я трачу на то, чтобы притворяться обычной.
Я подмигнула фото — у нас так заведено, — и вывела Ладу за дверь.
Школа номер три встретила нас запахом хлорки и плакатом: «Скажи взрослым, если заметил у друга странности! Будь бдительным!» На плакате нарисованный мальчик радостно стучал нарисованной тётьке в погонах.
— Противные, — сказала Лада, глядя на плакат.
— Маленькая ещё такие слова говорить.
— А вы с Асей говорите.
— Мы большие. — Я присела перед ней. — Слушай. Сегодня ведёшь себя как всегда. Никаких... — я покрутила пальцами в воздухе.
— А если само?
— Тогда сразу ко мне. Я на два этажа выше, я прибегу быстрее, чем ты договоришь «это не я». — Я подняла её на крыльцо. — И не бойся. На смотринах я буду рядом. Весь день. От первой минуты до последней. Ты меня слышала?
Она кивнула. Глаза у неё были огромные, рыжие брови домиком.
— Кир. А правда, что у тех, у кого есть магия, её потом забирают? Ну, в двадцать один. Костик сказал — в двадцать один все сдыхают.
— Не сдыхают, а гаснут, балда. Магия гаснет, а не люди.
— А ты не боишься погаснуть?
Вот вопрос. Восемь лет, косички, а вопрос — в самую точку.
Боюсь ли я? Ночью, когда держу тишину и голова трещит, я думаю: вот прожить бы до двадцати одного, выдохнуть, стать нормальной. А иногда — чаще, чем хочется признаться, — я смотрю, как Ася вытаскивает из воздуха светящуюся бабочку, как Марк появляется из ниоткуда за углом, как Лада во сне кружит пёрышко, и думаю: как это — проснуться в мире, где этого больше нет? Где никогда больше не будет?
— Не боюсь, — соврала я. — Беги.
Она побежала — рюкзак подпрыгивал на спине, косички летали. У дверей обернулась и помахала мне. Я помахала в ответ.
Послезавтра — смотрины. Я продержу её столько, сколько понадобится.
Я же старшая сестра. Это моя работа.
Глава 2
Из приказа по школе №3: «Напоминаем: проявления аномального синдрома на территории школы запрещены и приравниваются к грубому нарушению дисциплины. Проход через рамки контроля обязателен для всех учащихся».
Школа номер три стоит на холме. Наверное, когда-то её строили красивой, но с тех пор прошло лет пятьдесят и несколько директоров, и теперь это коробка цвета мокрого асфальта с тремя флажками, которых никто не различает.
У входа — тихие ворота. Серая рамка, как в аэропорту, только чувствительнее. Проходишь — она слушает. Если в тебе есть магия и ты хоть немного взволнован (а кто не взволнован, проходя через рамку?), ворота тихонько пищат. Не сирена — именно писк, вежливый, как будто извиняются. И тебя — в сторону, к завучу, на «беседу».
Над воротами кто-то нацарапал: «МАГИЯ ВНЕ ХОГВАРТСА ЗАПРЕЩЕНА». Надпись закрашивают каждый месяц. Она появляется снова. Последний раз — свежая краска, ещё липкая, и Егор проходил под ней с видом человека, который ничего не знает, и уши у него светились.
У Егора светятся уши, когда он волнуется или хитрит. Вообще-то у него светится всё — вся кожа, ровным тёплым светом, как у ночника. Но днём, на свету, почти не видно. А вот уши — уши выдают его всегда. Он их ненавидит. Он вообще ненавидит свою магию: говорит, что хуже не придумать, потому что все умеют что-то делать, а он — быть лампочкой.
— Внимание, — сказал он, когда я подошла. — Тихие ворота. Хогвартс наоборот: там магию учат, тут вычисляют. Заходим по одному, дышим ровно, думаем о вечном.
— О вечном — это о чём?
— О супе. — Он прошёл через рамку, не дыша. Рамка молчала. — Магия тут ни при чём, я просто есть хочу.
Меня рамка тоже пропустила молча. Она всегда молчит. Ей нечего поймать: я не свечу, я глушу. Тишина для приборов — просто отсутствие сигнала. Я для всех рамок города — самая обычная девочка. Единственная магия, которую невозможно заметить, — это магия, которая прячет другие.
Удобно. И очень, очень одиноко.
Ася ждала у раздевалки. Она у нас красивая — по-настоящему, киношно: светлые волосы, родинка у губ, и глаза всегда немного удивлённые, будто ей только что сказали что-то хорошее. Она сидела на подоконнике и развлекала первоклашек: на ладони у неё трепетала бабочка. Прозрачная, из света и звука, крылья чуть слышно шелестели, как страницы. Первоклашки ахали.
— Ася, — сказала я, — тихие ворота в двух метрах.
— Я чуть-чуть. — Она сложила ладони, бабочка исчезла. — Это даже не магия, это так, репетиция. У меня кружок.
Кружок у неё — театральный. Там она «делает световое оформление». Вся школа знает, что она делает. Вся школа делает вид, что не знает. Так у нас всё и живёт: все всё знают про всех, но если не сказано вслух — как будто не считается.
— Видели объявление? — Ася кивнула на стенд.
Я видела. Все видели. Лист А4, поля кривые, отпечатано на убитом принтере:
«Завтра, для учащихся 9–11 классов, в актовом зале — внеплановое занятие по основам биологической безопасности. Проводит методист Комитета биобезопасности. Явка обязательна. Отсутствующие будут отмечены».
— Урок трезвости, — сказал Егор.
Так мы это называем. Уроки трезвости: ролики про «синдром», лекции про «ответственность», страшилки про «нестабильных». Раз в месяц, как прививка.
— Ненавижу этого дядьку, — сказала Ася. — Как его, с глазами, как кнопки.
— Плющ. — Егор задрал голову к потолку. — Методист Плющ. Звучит как болезнь. «У вас плющ? — Нет, у меня Плющ, пришёл читать лекцию».
Мы ржали, и это было нормально, потому что ржать — единственное, что разрешено.
— А новенький? — Ася ткнула меня локтём. — Смотри.
Марк Орлов шёл по коридору так, будто коридор принадлежал ему. Он перешёл к нам год назад, из центра, и до сих пор ходил слух, что его выгнали оттуда «за проявления» — то ли он прыгнул при комиссии, то ли при директоре. Про Марка вообще ходили слухи: что он умеет прыгать на десять метров, что на двадцать, что однажды прыгнул через крышу гаража. Я знала только одно: иногда я видела, как он стоит там, где секунду назад его не было. И воздух рядом — как после грозы, чуть-чуть звенит.
Он поймал мой взгляд и улыбнулся. Улыбка у него была из тех, от которых хочется дать по морде. Или сделать что-нибудь ещё, о чём лучше не думать на перемене.
— Ветрова, — сказал он, проходя мимо. — Ты чего такая сердитая? Мир не такой серый, как кажется.
— Он именно такой серый, — сказала я. — Посмотри в окно.
— Я смотрю внутрь, — сказал он, и ушёл, и оставил после себя запах озона и мятной жвачки.
— Он тебя дразнит, — сказала Ася счастливо. — Он тебя дразнит уже полгода.
— Он всех дразнит.
— Нет, тебя особенно. — Она соскочила с подоконника. — Кстати, ты не заметила? Он когда рядом с тобой, он никогда не... — она покрутила пальцами в воздухе, как я утром.
Я заметила. Конечно, заметила. Мне ли не знать, кто когда рядом со мной молчит. Но я ничего не сказала. Мы с Асей подруги с первого класса, но моя тишина — это тайна, которую я не доверяла даже ей. Чем больше людей знают, что ты умеешь выключать магию, тем быстрее придут те, кто захочет тебя включить.
Потому что одно дело — светиться или прыгать. И совсем другое — выключать. Магию боятся. А что, скажите, взрослые сделают с девочкой, которая может стереть магию одним вдохом?
Правильно. Они её заберут. Не в Родник — хуже.
Первым уроком была биология.
Игорь Петрович — наш биолог — единственный взрослый в школе, на которого не хотелось шипеть. Ему было лет пятьдесят, он носил твидовый пиджак, как из старых фильмов, и говорил тихо, отчего класс слушал его лучше, чем крикунов.
В тот день он проходил мутации. Официально — у дрозофил, по учебнику. Он рисовал на доске муху и вдруг сказал:
— Мутация — это не ошибка. Это ответ. Среда изменилась — организм отвечает. Среда не спрашивает разрешения у организма. И организм, — он постучал мелом по доске, — не спрашивает разрешения у среды.
Класс сидел очень тихо. Слишком тихо, как всегда, когда взрослый подходил к запретной черте ближе, чем положено.
— Игорь Петрович, — сказал кто-то с задней парты. — А про... ну, про синдром. Это тоже ответ?
Игорь Петрович повернулся. Я смотрела на его руки: они чуть дрожали. Говорили, он из коротких — из первого поколения. Говорили, у него тоже было что-то, а потом кончилось, как у всех тогда. И говорили, поэтому он и остался в школе, хотя с его головой мог работать где угодно.
— Для статистики — синдром, — сказал он наконец. — Для сказок — магия. Для биологии — адаптация. Называйте как хотите. Природа не читает методичек.
Он повернулся к доске и стал дорисовывать мухе крыло, и больше в тот день не сказал ничего интересного.
Но я запомнила. Природа не читает методичек. Я повторяла это про себя весь день, как заклинание.
Вечером, за ужином, по телевизору показали рейд. Камера дрожала, снимали издалека: подъезд на Зелёной улице, серые фургоны, и женщина, которая кричала и рвала на себе волосы, а двое в сером вели под руки девочку лет четырнадцати. Девочка не сопротивлялась. Она смотрела в камеру — прямо в камеру, будто знала, что я смотрю, — и лицо у неё было спокойное, как у мертвой.
«...в семье, ранее состоявшей на учёте, — говорила дикторша. — Ребёнок направлен в санаторий "Родник" для стабилизации. Родителям напоминаем: своевременная регистрация...»
Мама выключила телевизор. В комнате стало тихо, только холодильник гудел.
— Это Настя, — сказала мама. Голос был деревянный. — Кравец. Из третьего подъезда. Она стекло умела. Плавить. Красиво так, лепесточки.
— Я знаю, мам.
— Она в Роднике была уже год, — сказала мама. — Год, Кира. А сейчас опять забрали — видишь? Видишь, что бывает? Сначала забрали, отдали, а потом — опять. Они не отпускают. Они никогда не отпускают.
Она стала мыть посуду. Очень громко. Тарелки дребезжали, как зубы.
Я сидела и смотрела на экран, где застыла заставка с логотипом Комитета — голубь, обнимающий земной шар. Я думала про Настю. Я её почти не знала, но я помнила: она умела плавить стекло в ладонях и делать из него цветы. Она дарила девчонкам стеклянные розы.
И я думала: если бы я была там, если бы я успела включить тишину рядом с ней — фономеры бы молчали. Она бы вышла из подъезда как все. Никто бы не знал.
Но меня там не было. И это было почти облегчение. И это облегчение было самым гадким чувством на свете.
Ночью я лежала на полу у Ладиной кровати и смотрела, как над ней кружит мишка. Медленно, лениво, по спирали. Она спала и улыбалась. Ей снилось что-то хорошее — может, море, которого она никогда не видела, может, просто лето.
Я не выключала её. Не могла. Пусть кружит. Пусть ей хоть во сне можно.
Завтра — их урок трезвости. Послезавтра — смотрины. Держать придётся долго.
Я легла щекой на ковёр и закрыла глаза. Тишина внутри меня дышала ровно, как спящий зверь. Держи, говорила я ей. Держи.
Она держала. Она всегда держала.
Глава 3
Из листовки Комитета биобезопасности:
«Родитель! Помни: молчание о симптомах — это не любовь. Это промедление. Синдром не проходит от того, что о нём не говорят».
Урок трезвости ставили в актовый зал, на большую перемену, чтобы съелось сразу двадцать минут жизни.
Мы сидели по классам, как на линейке. Воздух был тёплый и несвежий, пах мокрыми куртками и апельсиновыми корками — кто-то жевал втихаря. На сцене, за столом с синей скатертью, сидел методист Плющ: круглый, розовый, с глазами-кнопками. Рядом с ней — завуч, и ещё одна женщина, в самом конце стола, чуть в тени.
Она была в сером.
Не в форменном сером, как у патрульных, а в простом сером пальто, но почему-то сразу было понятно: из Комитета. Может, по тому, как она сидела — прямо, руки на коленях, — а может, по тому, что завуч то и дело смотрела не на Плюща, а на неё.
— Дорогие ребята! — Плющ улыбнулся. У него была улыбка хорошего дядьки из рекламы йогурта. — Сегодня мы поговорим о здоровье. О вашем здоровье. И о том, как важно вовремя заметить... симптомы.
Зал загудел — тихо, как гудит улей, когда в него сунули палку.
Ролик был новый, я такого ещё не видела. Сначала — красиво: солнце, дети бегут по полю. Потом музыка сделалась ниже, и пошли картинки: обгоревшая рама окна. Детская кроватка, с одной стороны целая, с другой — оплавленная. Пожарные. Женщина, которая сидит на корточках посреди двора и качается.
«Три года назад, — говорил голос за кадром, — в посёлке Торфянка произошла трагедия. Незарегистрированный носитель синдрома потерял контроль. Погиб человек. Ребёнок. Ей было шесть лет».
В зале стало совсем тихо. Даже апельсиновый жевун перестал жевать.
Я смотрела на кроватку и думала: они всегда так. Они никогда не покажут тысячу детей, которые сегодня никого не убили. Не покажут Асину бабочку. Не покажут, как мелкий с остановки греет сестрёнке руки. Они покажут одну кроватку — и скажут: вот вся правда. Одна кроватка вместо всех нас.
— Никто не говорит, что вы виноваты, — Плющ выключил проектор и обвёл зал глазами-кнопками. — Синдром — это не вина. Это беда. Как корь, как ветрянка. Но, ребята, если заболел — иди к врачу. А если скрываешь — ты опасен. Для всех. Для друзей. Для родных.
Он помолчал.
— А теперь, как мы договаривались, профилактический осмотр. Всё быстро, безболезненно. Ребята из Комитета просто пройдутся с прибором. Сидим спокойно, руки на партах.
Двое в сером вошли с боковых дверей. У одного в руках был чемоданчик, у другого — прибор: как толстый планшет с антенной. Я такие видела на смотринах у младших. Он пищал — тихо, еле слышно, — когда к нему подходил носитель.
Егор сидел от меня через проход.
Я не смотрела на него, но я знала: он светится. Он всегда светится, когда нервничает, а тут — целый зал, двое серых, прибор. Я чувствовала это кожей: тёплое свечение, как от ночника за занавеской. Кто-нибудь обязательно заметит. Кто-нибудь обязательно скажет: а чего это у вас мальчик фонариком светит?
Серые пошли по рядам. Прибор пищал: чуть громче, чуть тише. Ловил фон. В зале было человек двести, и у половины — магия, и у всех — сердца, которые колотились.
Я закрыла глаза. Вдохнула.
И включила тишину.
Не на себя — наружу. Это как раздуть мыльный пузырь изнутри себя: он выходит сквозь кожу, сквозь рёбра, и растёт, и растёт — десять метров, двенадцать, пятнадцать. Я накрыла наш ряд, проход, Егора, ещё пять рядов впереди.
Мир внутри пузыря стал плотным и серым. Свет на коже Егора погас — я почувствовала это, как чувствуешь, когда в соседней комнате выключают телевизор.
Прибор в руках серого пискнул и замолчал.
— Чего он? — сказал второй.
— Глючит. — Первый потряс прибор. — Тут весь зал фонить должен, а он молчит. Третий раз за неделю. Говорил же, менять партию.
Они пошли дальше. Я держала пузырь. Голова начала наливаться — сначала тяжестью, потом болью, как будто внутри черепа кто-то медленно закручивал гайку. Пять минут. Семь. Серые дошли до конца зала, посовещались с завучем, пожали плечами и ушли.
Женщина в сером пальто за столом не шевельнулась. Она смотрела в зал — и мне показалось, что она смотрит не на серых, а на нас. На ряды. Перебирает нас глазами, как перебирают карты.
Я отпустила пузырь только в коридоре. Мир вспыхнул — Асина сумка звякнула брелоком, где-то чья-то магия снова задышала, — а у меня из носа потекло. Горячее, тонкое.
В туалете я запрокинула голову и смотрела в потолок. Кровь капала в раковину — раз, раз. В зеркале у меня было лицо мертвеца.
Зато Егор вышел из зала обычным мальчиком. Никто ничего не заметил. Никто не поехал в Родник.
Стоит того. Всегда стоит.
Марк поймал меня после уроков, у спортплощадки. Старой, заброшенной — там давно никто не тренировался, турники заросли бурьяном.
— Ветрова.
Я обернулась. Он стоял у турника, и улыбки не было. Впервые за полгода — без улыбки.
— В зале, — сказал он. — Когда серые проходили. Я хотел... — он замялся. — У меня была монетка. Я её кидаю и ловлю прыжком. Фокус. Я сто раз так делал, у меня рефлекс. А сегодня я бросил — и не прыгнул. Просто стоял, как столб, и монетка упала мне на ботинок.
Сердце у меня ухнуло куда-то в кеды.
— Ну и что, — сказала я. — Перенервничал. Бывает.
— Бывает. — Он кивнул. — А потом я вспомнил, что в зале было тихо. Прибор молчал. Прибор, который должен орать на весь зал, — молчал. И тогда я вспомнил ещё кое-что. — Он сделал шаг ко мне. — Что всякий раз, когда ты рядом, мне не хочется прыгать. Не то чтобы не хочется — не могу. Как будто кто-то закрыл кран.
Я молчала. Внутри всё стало очень холодным.

