
Полная версия:
До двадцати одного. Тишина.
— Это ты, — сказал он. Не спросил — сказал. — Ты тишина.
И тут я сделала глупость. Я могла соврать, отшутиться, уйти. Вместо этого я сказала:
— Докажи.
Марк улыбнулся. Медленно. Как человек, который выиграл.
— Хорошо. Включи меня обратно.
— Я не включаю. Я просто перестаю выключать.
— Тогда перестань.
Я отпустила пузырь. Он стоял в двух метрах — внутри. Я сжала его обратно, до трёх метров, до двух. Марк зажмурился. Потом открыл глаза и посмотрел на свои руки, как будто они были новыми.
— Вот это да, — сказал он тихо. — Вот это... — Он исчез.
Не прошёл, не побежал — исчез. Был — и нет. Воздух хлопнул, как пробка. Он появился на турнике, в пяти метрах, сидел верхом, болтал ногами и улыбался так широко, что улыбка не влезала на лицо.
— Вернулось! — крикнул он. — Кира, это как... как будто музыку выключили, а потом включили! А ты что, можешь так всегда?
— Не ори, — сказала я. — Хочешь, чтобы весь город услышал?
Он спрыгнул — не прыжком, просто спрыгнул, по-человечески, — и подошёл. Близко. У него были карие глаза, очень тёмные, и запах озона, как после грозы.
— Как давно? — спросил он.
— С семи.
— С семи?! — Он присвистнул. — И никто не знает?
— Мама. Теперь ты. — Я отвернулась. — Лада не в счёт, она думает, что это игра.
— Почему ты прячешься? Ты же... Кира, ты понимаешь, что ты можешь? Ты можешь выключить любого. Любого! Это же... это как быть единственным человеком с выключателем от солнца!
— Именно, — сказала я. — Единственным. С выключателем. И что, по-твоему, сделают серые, когда узнают, что где-то ходит девочка, которая может стереть магию одним вдохом? Они же меня не отпустят. Они меня используют. Я стану их игрушкой. Или их оружием. Или тем и другим.
Марк замолчал. Ветер шевелил бурьян между турниками.
— Я никому не скажу, — сказал он наконец. Очень серьёзно. Без улыбки. — Клянусь. Хочешь — на что угодно. Хочешь — на кровь. — Он вытащил из кармана ножик — перочинный, маленький. — Вот, могу прямо...
— Убери дурында, — сказала я. — Верю.
Он убрал. Потом сказал, глядя мне в глаза:
— А что ты чувствуешь? Когда выключаешь.
Я задумалась. Никто никогда меня не спрашивал. Никто не знал, чтобы спросить.
— Как будто зажимаешь мир ладонями, — сказала я. — Как уши. И держишь. И всё время держишь. А потом отпускаешь — и мир шумит.
Марк слушал, не перебивая. У него было такое лицо, будто я рассказывала ему что-то очень важное. Не страшное — важное.
— А больно? — спросил он.
— Голова болит. Кровь из носа. Если долго.
— Долго — это сколько?
— Минут двадцать. Полчаса, если совсем надо.
Он присвистнул. Потом сказал:
— А в зале ты держала минут десять. Ради Егора.
Я пожала плечами.
— Ради всех. Там было двести человек.
Марк смотрел на меня так, что мне стало жарко. Потом он сказал — очень тихо:
— Ты не тишина, Ветрова. Ты броня.
Вечером он позвонил. Номер взял у Аси — я потом у неё спросила, и она сказала «ну а что такого» таким голосом, что сразу всё стало понятно про неё и Егора, но это другая история.
— Не спишь? — спросил Марк.
— Нет.
— Я тоже. Прыгаю с кровати на шкаф. Обратно. Не могу остановиться.
— Зачем?
— Не знаю. Проверяю, на месте ли. — Он помолчал. — Смешно. Семнадцать лет прыгаю, и только сегодня понял, как это — когда не можешь. Как будто земля тебя не отпускает. Как будто ты... обычный.
— И как оно?
— Страшно, — сказал он честно. — И спокойно. Одновременно. Странно.
Мы помолчали. В трубке слышно было, как он дышит.
— Видела вчера рейд? — спросил он. — На Зелёной. Настю забрали.
— Видела.
— Я её знал. Немного. Она мне розу сделала. Стеклянную. Я до сих пор не понимаю, как она это делала — стекло же горячее.
— У неё были термостойкие ладони. Магия.
— Магия, — повторил он. — Кира. Если бы я мог прыгнуть в Родник, я бы её вытащил.
— Ты даже не знаешь, где это.
— Найду. — В голосе у него было такое, от чего у меня перехватило дыхание. Не бравада. Уверенность. — Я всю жизнь прыгал оттуда, где плохо, туда, где лучше. Почему бы не прыгнуть туда, где плохо, и вытащить кого-то обратно?
— Ты сумасшедший.
— Я серьёзно, — сказал он. — Если заберут кого-то ещё — я не буду стоять. Я не смогу. Я буду прыгать, пока сердце не встанет, но я не буду стоять.
Я сидела на подоконнике, прижав телефон ухом к плечу, и смотрела на улицу. Фонарь. Мокрый асфальт. Серый город, который спал и видел серые сны.
— Я знаю, — сказала я. — Я тоже не буду.
Это было правдой. Я только сейчас это поняла.
Мы говорили ещё час — ни о чём. Про школу. Про Егоровы уши. Про то, что Ася влюблена в него до слёз, а он думает, что он лампочка. Про то, что Марк ненавидит мятную жвачку, но жуёт её, потому что пахнет озоном и мятой, а он любит, как пахнет озон.
Потом он сказал:
— Кир. А ты боишься погаснуть? В двадцать один.
Лада спрашивала то же самое. Утром. Восемь лет и семнадцать — один и тот же вопрос.
— Боюсь, — сказала я. — А ты?
— Нет, — сказал он. — Я боюсь не успеть.
— Не успеть что?
Он помолчал. Потом сказал:
— Всё. Не успеть всё. Пока могу прыгать.
Я легла спать с телефоном под подушкой. Ночью Лада опять кружила мишку, и я держала тишину, и голова болела, и кровь шла из носа.
Но впервые за долгое время мне было не одиноко.
Глава 4
Из буклета «Как подготовить ребёнка к комиссии»:
«Объясните ребёнку, что врачи — друзья. Спокойный ребёнок проходит обследование быстрее. Не нервничайте сами: дети чувствуют вашу тревогу».
Мама не нервничала. Мама умирала.
Она трижды проверила документы, дважды — Ладины косички, один раз — мои. На Ладе было синее платье с воротничком: «как на фотографию», сказала мама. В прихожей она вдруг обняла Ладу так крепко, что та пискнула, и прошептала:
— Ты хорошая. Ты моя хорошая. Ты просто хорошая девочка.
— Мам, я же просто к врачу, — сказала Лада.
Мама выпустила её и улыбнулась. Улыбка треснула по краям.
Комиссия сидела в поликлинике, кабинет номер шесть. У двери стояла очередь: мамы, папы, дети. Все держали папки с документами. Все смотрели в пол. Дети были тихие — не такие, какими бывают дети в поликлинике, а тихие по-взрослому, с «чемоданным» видом, как будто каждый уже знал: отсюда можно не вернуться домой.
Где-то в конце коридора плакал малыш. Мать качала его и шипела — не от злости, от ужаса: «Тише, тише, ну тише же».
— Ветрова Лада, — сказала медсестра.
Кабинет номер шесть был белым. Посреди — кресло, как у стоматолога, только с ремнями и с датчиками на подлокотниках. За столом — врач, женщина с лицом человека, который очень давно не высыпался. У окна — серый. Молодой, с чемоданчиком. Он не представился.
— Садись, солнышко, — сказала врач Ладе. Голос у неё был добрый. От этой доброты голоса мне стало ещё страшнее. — Не бойся. Это кресло — как в ракете. Хочешь в ракете?
— Я была в ракете, — сказала Лада. — В прошлом году. На карусели.
Мама села на стул у двери. Я встала рядом. Под маской куртки я раздувала пузырь — медленно, осторожно, — пока он не накрыл весь кабинет, весь коридор, половину этажа.
Мир стал плотным. Лада в кресле — просто девочка в синем платье. Датчики на подлокотниках — просто пластик.
— Начнём, — сказала врач.
Она осмотрела Ладе зрачки. Слушала сердце. Потом включила прибор — такой же, как вчера в зале, — и положила его на стол экраном к себе.
— А теперь, солнышко, покажи мне фокус.
Лада замерла.
— Я не умею фокусов.
— Ну как же, — врач улыбнулась. — Все дети умеют. Ну хоть что-нибудь. Подумай о чём-нибудь весёлом. Или обидном. Ну?
Это была самая изощрённая пытка из всех, что я видела. «Покажи фокус». Они не спрашивали «есть ли у тебя магия». Они просили ребёнка показать её. Восемь лет. Какой ребёнок в восемь лет отказывается показать фокус?
Лада посмотрела на маму. Мама сидела очень прямо.
— Я не знаю фокусов, — сказала Лада тихо.
Прибор молчал. Мой пузырь давил на меня изнутри — гайка в черепе закручивалась, закручивалась. Пять минут. Десять. Врач задавала вопросы, Лада отвечала, мама не дышала.
Двадцать минут. У меня запершило в носу — знакомое, горячее. Я вытащила платок и прижала, изображая насморк.
— Ну что ж, — врач вздохнула, и в этом вздохе было столько усталости, что я почти поверила, будто она рада. — Преданомальных проявлений не выявлено. Контроль через год. — Она подписала бумагу. — Можете идти.
Мама встала, и я увидела, как у неё дрожат колени.
И тут серый у окна сказал:
— Постойте.
Он смотрел на меня.
— Девушка. А вы кто?
— Сестра, — сказала мама быстро. — Старшая сестра.
— Старшая сестра, — повторил он. — А вас проверить не просили? Семь лет, говорите, проявление? А ей сколько — шестнадцать? В её возрасте тоже бывают сюрпризы. Поздние. Редко, но бывают. — Он взял прибор. — Пройдёмте-ка. Минутное дело.
Мир остановился. Я слышала, как стучит моё сердце — в ушах, в горле, в кончиках пальцев. Пузырь, думала я. Что, если он увидит пузырь? Что, если прибор умеет видеть не магию, а её отсутствие? Я никогда не проверяла. Я не знала. Я ничего не знала про свою магию, потому что всю жизнь только и делала, что прятала её.
— Она здорова, — сказала мама, и голос у неё сорвался. — Она просто пришла с сестрой...
— Мам, — сказала я. — Всё нормально.
Я вышла в середину кабинета. Серый поднял прибор. Я отпустила пузырь — совсем, до нуля, до последней капли, — и стояла, голая, без защиты, и думала: ну же. Ну давай. Посмотри на меня. Я — ничто. Я — тишина. У меня нечего поймать.
Прибор пискнул один раз — и замолчал. На экране было ровное, серое, пустое.
— Чистая, — сказал серый. И, кажется, разочаровался.
Мама плакала в коридоре, уткнувшись мне в плечо. Лада держала её за руку и говорила:
— Ну что ты, мам. Я же прошла. Я же хорошая девочка. Ты сама сказала.
Вечером мы сидели во дворе, в беседке — старой, деревянной, ещё тех времён, когда во дворах строили беседки. Кто-то протянул туда гирлянду, и она работала: жёлтые лампочки в сумерках, как пойманные светлячки.
Егор пришёл с опущенной головой. Уши у него не светились. Совсем. И это было хуже, чем если бы он сиял.
— Отец принёс, — сказал он и бросил на стол коробку.
В коробке лежал браслет. Чёрный, тонкий, с синим огоньком. «СТРАЖ». Ограничитель. Поле подавления плюс маячок: надеваешь — и твоя магия спит, а Комитет знает, где ты, до метра.
— Позвонили из школы, — Егор говорил в стол. — Вчера. Сказали: ваш сын отвлекался на профилактическом занятии. Сказали: рекомендовано ношение. «Для его же безопасности». — Он хмыкнул. — Отец сказал: наденешь. Сказал: я не хочу, чтобы моего сына увезли. Сказал: ты в моём доме живёшь, будешь жить по моим правилам.
— А ты что? — спросила Ася.
— А я сказал, что я не собака на поводке. — Егор поднял голову. Глаза у него были красные. — Он сказал: тогда живи в другом доме. Мне шестнадцать, Ась. Мне шестнадцать, и мой отец сказал мне: тогда живи в другом доме.
Никто не знал, что сказать. Я обняла его. Ася взяла его за руку — просто взяла и держала.
— Я лампочка, — сказал Егор. — Вот в чём смех-то. Я свечусь. Я никого не могу сжечь, никого не могу сдвинуть, я не могу даже светить ярко, когда мне надо, — только когда страшно. Я самая бесполезная магия на свете. И даже за это — браслет.
— Ты не лампочка, — сказала Ася.
Она сказала это так громко, что мы оба вздрогнули.
— Ты светлячок. Слышишь? Ты светлячок! В «Сумерках» вампиры сверкали на солнце, как бриллианты, — и все девчонки в мире визжали от восторга. Команда Эдварда! Команда Джейкоба! Весь мир выбирал, кого из сверкающих любить! А у нас светишься ты — и тебе браслет. Это не ты неправильный. Это мир устроен несправедливо!
Егор смотрел на неё, открыв рот.
— Я серьёзно! — Ася стукнула кулаком по столу. — И знаешь что? Я объявляю. С сегодняшнего дня я — команда светлячков. Вот. Всё. Решено.
Она покраснела. Егор смотрел на неё, и уши у него начали светиться — сначала чуть-чуть, потом ярче, потом он весь засветился, как человек-гирлянда, и мы ржали, и он ржал, и светился, и это было самое красивое, что я видела за неделю.
Браслет остался лежать в коробке.
Марк пришёл ночью. Не прыгнул — постучал в окно костяшками пальцев, нормально, по-человечески. Я живу на третьем этаже. Он стоял на козырьке подъезда, в метре от моего окна, и улыбался.
— Ты с ума сошёл, — прошипела я, открывая.
— Я прыгнул всего один раз. С крыши гаража. Тут три метра. — Он протянул руку. — Идём. На крышу. Там звёзды.
На крыше не было звёзд — был городской свет, и в нём тонули все звёзды, кроме самых наглых. Но было тихо. И пахло дождём, который ещё не начался.
Мы сидели на парапете, свесив ноги, и он рассказывал про маму. Что она уехала в центр, когда ему было двенадцать. Что «не смогла дышать в этом городе». Что отец после этого сдался — не запил, нет, просто сдался, сел в кресло и с тех пор смотрит в окно.
— Я не злюсь на неё, — сказал Марк. — Она хотела жить. Тут все хотят жить. Просто одни уезжают, а другие прыгают по крышам.
— А ты почему не уехал?
— А ты почему не спишь ночами? — Он повернулся ко мне. — Я видел, Кир. У тебя в комнате сестры свет горит до утра. Не всегда. Но часто. Я не следил — я просто... когда прыгаю мимо, вижу.
Я рассказала ему про Ладу. Про то, как держу тишину всю ночь. Про наволочки с кровью, которые мама стирает не спрашивая. Про отца — короткого, с тёплыми руками, погибшего на «Пересвете» от «несчастного случая», в который никто в нашей семье не верит.
— Мама хранит его значок, — сказала я. — Рабочий. В коробке, под бельём. Она никогда не говорит про тот день. Ни слова. Как будто если не говорить, то не было. У нас вся семья такая. Не называть вещи своими именами — может, тогда они не придут.
Марк молчал. Потом он взял мою руку.
Просто взял — ладонь в ладонь. У него была горячая рука. Я поняла, что пузырь мой спит, и магия его спит, и между нами нет ничего, кроме двух рук и холодного ветра.
— У тебя руки ледяные, — сказал он.
— Это потому, что ты рядом. Когда ты рядом, я всё время чуть-чуть... выключаю. Привычка. — Я сглотнула. — Наверное, я выключила в себе всё электричество.
— Не всё, — сказал он.
Он был близко. Так близко, что я видела, как у него по краю губ залегла ямочка, которую я никогда раньше не замечала. Мир сжался до размера крыши. Мне было шестнадцать, и я думала: вот. Вот сейчас. И это будет на всю жизнь, я знаю, я точно знаю, потому что такие вещи не бывают дважды...
Телефон взвыл.
Ася. Три слова, и весь мир треснул:
**«КИРА. СЕРЫЕ. ВАШ ДВОР.»**
Глава 5
Из регламента Комитета биобезопасности:
«Внеплановая экспертиза проводится при поступлении сигнала о проявлении. Сопротивление семьи расценивается как подтверждение сигнала».
Мы бежали через весь город, и город был против нас.
Марк прыгал вперёд — через дворы, через заборы, — а потом ждал меня, привалившись к стене. После третьего прыжка у него пошла носом кровь. После пятого он сказал «всё, беги» — и побежал рядом, по-человечески, размазывая кровь по лицу рукавом.
У моего подъезда стоял серый фургон. Один. Пока один.
Ася сидела на качелях через дорогу и, увидев меня, мотнула головой: заходи. В подъезде пахло чужими сигаретами — серые курили на лестнице, двое, с чемоданчиками. Я протиснулась мимо них с лицом человека, который возвращается с тренировки.
На площадке третьего этажа стояла женщина в сером пальто.
Та самая. Из актового зала. Она узнала меня — я видела, как что-то в её лице щёлкнуло, — но не подала вида.
— Кира Ветрова? — Голос был вежливый, как у стоматолога. — Меня зовут Регина Соловьёва, инспектор Комитета. Мы уже беседуем с вашей мамой. Проходите, пожалуйста.
У меня подкосились ноги. Не от страха — от понимания. Они знали. Они всё знали. Кто-то сдал.
Дверь была открыта. В коридоре — ещё двое серых. На кухне мама сидела за столом, перед ней лежала бумага, и она твердила, как заклинание:
— Это ошибка. Это ошибка. Вы перепутали. У нас всё чисто, вот, сегодня же была комиссия, вот подпись, вот печать...
— Никто ничего не перепутал, Вера Андреевна. — Соловьёва вошла следом за мной. — Сегодня в двадцать три ноль четыре уличный фономер зафиксировал всплеск в районе вашего дома. Четвёртая категория. Плюс сообщение жильца: в окне вашей квартиры наблюдались парящие предметы.
Тётя Галя, соседка снизу. Она вечно смотрела в наши окна. Лада кружила мишку — и всего один раз не задернула штору. Один раз.
— Это бред, — сказала мама. — Парящие предметы! Кто-то что-то увидел ночью! У меня ребёнок спит, она прошла комиссию сегодня, у неё справка...
— Справка может быть ошибкой прибора. Приборы, знаете ли, иногда глючат. — Соловьёва сказала это спокойно, но у меня по спине прошёл холод: она думала о зале. О вчерашнем «глючном» приборе. — Ребёнка мы заберём на сорок восемь часов. Обследование. Это не наказание, это забота. Подпишите.
— Я не подпишу.
— Тогда мы заберём без подписи, и это будет зафиксировано как сопротивление. — Соловьёва наклонила голову. — Вера Андреевна. Я не враг вашей дочери. Я враг того, что с ней может случиться, если синдром выйдет из-под контроля. Я видела, как это бывает. Поверьте — вы не хотите увидеть.
И в этот момент из Ладиной комнаты донёсся скрип. Тихий — как будто проснулось что-то большое.
Лада стояла в дверях спальни, растрёпанная, в пижаме с единорогами. Она проснулась от голосов. Она увидела серых, увидела мамино лицо, увидела меня — и заплакала.
И квартира поднялась в воздух.
Стулья оторвались от пола. Посуда выплыла из шкафа — чашки, тарелки, кастрюли, — и закружилась медленной каруселью под потолком. Диван приподнялся на полметра. Люстра закачалась, звеня. Прибор в руках серого заверещал, как раненый зверь, и экран вспыхнул белым.
— Четвёртая... пятая категория! — крикнул серый. — Регина...
— Браслеты! — Соловьёва впервые повысила голос. — Ограничители, быстро!
Серый расстегнул чемоданчик. Там, на синем бархате, лежали чёрные браслеты — три штуки, с синими огоньками. На Ладины запястья. На Ладины тонкие, восьмилетние запястья.
Что-то во мне оборвалось.
Я включила тишину. Не пузырь — стену. Всё, что у меня было, в один вдох, до дна, до последней капли.
Мир встал.
Тарелки рухнули — не все разбились, ковёр спас. Диван грохнулся. Люстра качнулась и замерла. Прибор захлебнулся писком и погас, экран потемнел. Серый потряс им, как потрясают дохлую птицу.
— Помехи... — пробормотал он. — Опять помехи, я же докладывал, у нас весь приборный парк...
В наступившей тишине было слышно, как плачет Лада. Просто плачет ребёнок. Обычный. Ничем не парящий.
Соловьёва медленно повернулась. Она смотрела не на Ладу. Она смотрела на меня. Внимательно. Как перебирают карты.
А мама смотрела на меня тоже. И в её глазах я увидела, как складывается картинка: зал, прибор, тишина, я. Губы у неё шевельнулись: Андрей.
— Зафиксируйте, — сказала Соловьёва тихо. — Помехи приборов, повторяющиеся. Квартиру — под наблюдение. Ребёнка забираем.
— Нет, — сказала я.
— Девушка, вы ещё не поняли. Вы ничего не решаете. Вы шестнадцатилетний...
Балконная дверь распахнулась.
Марк влетел в комнату прямо с балкона — третий этаж, вертикальный прыжок, я потом неделю не могла понять, как он не убился. А с лестничной клетки Ася выставила руку в приоткрытую дверь и бросила в коридор всё, что умела.
Мир взорвался.
Дым повалил из ниоткуда — густой, с запахом гари, которого не было. Завыла пожарная сигнализация, какой в доме не было никогда. За окном замелькали мигалки, и чей-то мегафонный голос заорал: «ВСЕМ ВЫЙТИ ИЗ ЗДАНИЯ!» Серые закричали, сбивая друг друга. Соловьёва крикнула «СТОЯТЬ!» — но голос утонул в вое.
Марк схватил Ладу. Она обвила его шею руками.
— Держись, — сказал он.
Они исчезли.
Хлопок. Ветер из балкона. Потом, снизу, со двора, — ещё один хлопок, и больше ничего.
Я стояла посреди дыма, которого не было, и мигалок, которых не было, и думала: два прыжка. С ребёнком. Марк, что ты делаешь со своим сердцем.
Иллюзия длилась секунд тридцать. Когда дым растаял, а сигнализация захлебнулась, в квартире стояла звенящая тишина. Серые озирались, как люди после обморока.
Соловьёва обвела комнату глазами. Балкон. Пустую кровать. Меня.
— Где ребёнок?
— Какой ребёнок? — сказала я.
Я должна была бояться. Но я была пустая, как выжженная земля, — страху негде было укорениться.
— Вы видели сами, — сказала мама. Она встала из-за стола, и голос у неё был ровный — впервые за вечер. — Тут никого нет. Пришли люди в сером, сломали мне посуду, напугали мою дочь до слёз, а теперь спрашивают, где ребёнок. Идите в ордер смотрите. У вас экспертиза. У вас нет ордера на обыск. У вас вообще ничего нет.
Соловьёва смотрела на неё долго. Потом — на меня. Ещё дольше.
— Утром, — сказала она. — С полной комиссией. С участковым. — Она уже была в дверях, когда обернулась. Только ко мне. Тихо. — Я запомню эту ночь, девушка. И вас — запомню.
Когда дверь закрылась, мама медленно опустилась на стул. Она смотрела на меня так, будто видела впервые.
— Ты, — сказала она. — Это была ты. Там, в кабинете. В зале. Всё это время — ты.
— Да.
— Как он. Как папа. У тебя... у тебя его...
— Нет, мам. — Я села рядом. Голова раскалывалась, из носа опять шла кровь, но мне было всё равно. — Не как папа. Наоборот. Я глушу. Я выключаю. Я — тишина.
Мама смотрела на меня. Потом ударила по плечу — слабо, почти прикоснулась, — и обняла так крепко, что хрустнули кости. Она плакала мне в волосы и повторяла:
— Почему ты молчала. Почему ты молчала, почему ты молчала.
— А ты бы что сделала? — сказала я. — Сдала бы меня. Как Настю. Как всех. Ты бы испугалась. Ты всегда боишься.
Она отстранилась. Я захотела взять слова обратно — и не взяла. Мы слишком долго не называли вещи своими именами.
— Я не знаю, что бы я сделала, — сказала мама наконец. — Не знаю. Но сейчас я знаю одно. — Она встала. Лицо у неё стало другим — не испуганным. Жёстким. — Уходим. Все. Сейчас. Собирай вещи.
— Некуда, мам. Они везде. На вокзале — серые. На трассах — посты. — Я вытерла кровь с губ. — Но я знаю, где её не найдут. Хотя бы сегодня. Мне показали.
Теплица «Заря» стояла за железной дорогой, там, где город заканчивается и начинается ничего.
Когда-то это был тепличный комбинат; «Пересвет» рванул — и его бросили. Стёкла выбило временем, каркасы заросли. А внутри было тепло, и между рядами, в разбитых секциях, росла земляника. Настоящая. Красная. Посреди октября.
— Мила греет, — сказала Ася; она уже была тут, с рюкзаком, — оказывается, дорогу сюда она знала давно. — Растения у неё — как печки.
Мила оказалась тихой девочкой с землёй под ногтями. Близнецы Ярик и Дамир, двенадцать лет, одинаковые до жути, сидели на ящиках и переглядывались молча: они вообще не разговаривали вслух — только друг с другом, головами. Слава, большой и молчаливый, как шкаф, делал туман: выдыхал его, и тот стелился по земле, заметая наши следы и запахи.
Лада спала на самодельной кровати из ящиков и спальников. Рядом сидел Марк. У него были красные уши — кровь высохла корочкой, — и лицо человека, который пробежал марафон. Два прыжка с ребёнком. Он улыбнулся мне через силу, мол, в порядке.
Рост я заметила не сразу. Он стоял у дальней стены, в наушниках, примотанных изолентой к коробке с антенной. Взрослый — почти. Девятнадцать, сказала Ася. Последний год его магии, сказала она же и понизила голос, как будто говоря о болезни.
— Он слышит радио, — шепнула Ася. — Всё. Частоты Комитета, полицию, диспетчеров. Он знал про рейд за час, но было уже поздно — он велел готовить теплицу.
Рост снял наушники. У него было лицо человека, который спит три часа в сутки.
— Они вызвали подкрепление, — сказал он. Голос был ровный, как отчёт. — Но не к вам. К вокзалу и на трассу. Думают, вы побежите из города. — Он посмотрел на меня. — Ты — тишина. Марк сказал.
Я кивнула. Зачем отпираться — они видели, что было в квартире. Нет, не видели. Но Марк сказал. Марк сказал. Он нарушил клятву через два часа после того, как дал её. Я посмотрела на него. Он сидел у Ладиной кровати и не поднимал глаз.
— Я не хотел, — сказал он тихо. — Но надо было объяснить, почему ты важнее всех нас.
Рост подошёл — высокий, сутулый, с руками часовщика.
— Ты понимаешь, что ты умеешь? — спросил он. — Ты гасишь приборы. Рамки. Фономеры. Ты — дыра в их сети. С тобой можно вывести ребёнка из-под носа у комиссии. Ты знаешь, сколько детей в этом городе ждут своего рейда?

