Весенняя вестница

– Может, кофе выпьешь? – спросил Митя, догнав ее у двери. – У нас есть. Правда, растворимый… Что, у тебя пары минут не найдется?

Она наспех погладила его небритую щеку:

– Для такого кактуса, может, и нашлась бы… А для кофе – нет. Не сердись, я действительно тороплюсь. Иди, досыпай.

– Не хочу, – угрюмо отозвался он.

– Почему это? Солнце же уходит.

– Тебе смешно?

– Конечно, смешно. Все мое сияние искусственного происхождения, так что не очаровывайся. На самом деле я – мрачная туча, просто прикидываться умею.

Митя скептически усмехнулся:

– Ну конечно… И так всю жизнь?

– Девяносто процентов людей именно так и делают. Никто не знает, какие они на самом деле.

Спрятав усмешку, он серьезно пробормотал:

– Ну если они прикидываются лучше, чем есть… Почему бы и нет?

– Вот и я говорю: почему бы и нет?

– Может, мне прикинуться двухметровым красавцем?

– Попробуй, – рассеянно отозвалась Геля уже из-за порога, и только в машине сообразила, что Митя ждал от нее другого ответа.

«Надо бы его чем-нибудь порадовать, – озабоченно подумала она, прислушиваясь к тому, как прогревается мотор. – Повесить в его такси свою фотографию? У меня есть неплохие. Пусть хвастается перед клиентами… Много ли ему надо?»

Двор казался незнакомым оттого, что был пустым и совсем темным. Фонари горели только на улицах, и то через один. Гелю вдруг охватил страх, совсем забытый с тех пор, когда она была совсем маленькой и не дотягивалась до выключателя, а ее то и дело посылали что-нибудь принести из темной комнаты. Тогда она мчалась со всех ног, громко топая, лишь бы хоть чем-то заполнить черный провал, и ждала: вот-вот из какого-нибудь угла протянется мохнатая цепкая рука…

Не сумев побороть желания оглянуться, она посмотрела на Алькины окна и вдруг без всякой связи подумала: может, когда-то давным-давно некий мудрый архитектор спроектировал мастерские для художников под самыми крышами, исходя не из того, что так удобнее другим жильцам («Им-то какая разница?!»), а чтобы сами художники не забывали – они должны быть выше всех остальных.

«Алька выше, – убежденно подумала Геля. – Господи, если б я только умела делать что-нибудь подобное! Мне это не дано, и, тем не менее, мою фамилию знает чуть ли не весь наш городок, кого ни спроси… Алька же творит настоящие чудеса, а про нее еще ни одна паршивая газетенка не написала. О времена! О нравы… Выгоднее болтать всякую чушь, чем делать что-то стоящее…»

Она уже неслась по фиолетовому проспекту, который лишь изредка оживал от вздохов встречных машин. Когда Геля мчалась по городу днем, ее то и дело окатывали приливы гордости: это она через эфир учила женщин-водителей, как правильно вести себя с дорожными инспекторами. Они следовали советам (Геля видела это собственными глазами), и это подтверждало: к ее словам прислушиваются. Она уговаривала себя, что это может значить только одно – она не просто треплется в микрофон, ее жизнь проходит не впустую.

Геля отлично знала, что большинство людей занимается в жизни тем, к чему, в лучшем случае, равнодушны. А уж в глазах обывателей диджей популярного радио – это одна из вершин, на которой удовольствие от работы сливается с финансовым самоуважением. Геля старалась об этом не забывать… И все же ее не оставляло досадное ощущение, что Алька работает для вечности, а ей самой остается только крошечный осколок, именуемый Сегодняшним Днем.

Недовольство собой, от которого никак не удавалось избавиться, опять отозвалось болью в животе, не менее строптивой, чем она сама, и неподатливой. Только на этот раз резь оказалась еще острее и настойчивее, словно оголодавший хищник, который пока не дал себе волю, но уже, не стесняясь, показывает: его терпение на исходе.

«Кто-то жрет меня изнутри!»

У Гели внезапно разжались пальцы, сжимавшие руль. Это напугало ее, она едва удержала всхлип. Никогда Козырь не сомневалась, что она из тех людей, которые собираются перед лицом опасности, и вдруг пальцы сами разжались… Ей захотелось закричать – показалось, будто собственное тело отказывается ее слушаться.

– Ну-ка, прекрати, – жалобно попросила она себя. На приказ уже не хватило сил. – Что за глупости: в боку закололо! Миллионы людей то и дело за бок хватаются, и ничего. Даже если и гастрит… Попью какой-нибудь гадости, и полегчает. Половина знакомых с гастритом… Ой, Алька!

Это вырвалось само собой. Услышав этот почти детский вскрик, Геля отстраненно подумала, что всегда догадывалась об этом – зависнув над пропастью, она будет звать не мать, а свою подругу. С матерью они были дружны, только чем в такую минуту поможет обычный человек? Алька могла помочь… Вот только сейчас ее не было рядом.

«Мне плохо, – Геля начинала паниковать все сильнее, а боль, пользуясь этой слабостью, наступала и душила ее. – Доехать бы…»

И поняла, что думает совсем не о работе: доехать бы до больницы. Как человек, не имевший дела с медициной со времен детских прививок, Геля опасалась, будто над ней посмеются. Что такая боль еще не повод бежать к врачу… Откуда ей знать, когда не стыдно это делать?!

Она старательно смаргивала пелену, которую натягивал на ее глаза кто-то заботливый, пытающийся отгородить ее от реальности. В ней Геля не различала сейчас ничего, кроме боли.

«Нет, чтоб на полчаса раньше, – проплыло не совсем в голове, а где-то рядом. – Ребята не дали бы мне…»

Чего – она уже не додумала. Районная маленькая больница, к которой Геля приехала дворами, встретила разрозненными желтыми пятнами. Ангелина подумала: «Окна», и тут же забыла, о чем это она… Больше всего ее как раз то и пугало, как стремительно сумела эта безобидная, осторожная боль добраться до самого мозга и незаметно захватить его целиком. Теперь приходилось напрягаться, чтобы просто составить мысль из нескольких слов.

Остановив машину у самого крыльца, Геля догадалась прихватить сумку, где у нее лежали водительские права и паспорт. «В нем должен быть полис», – она с раздражением подумала, как же это глупо, что даже этого ей не удается сейчас вспомнить.

Открыв дверцу, Геля стиснула зубы и выставила наружу одну ногу. Потом, убедившись, что тело подчиняется, вытащила и вторую, а следом, не разгибаясь, выползла и сама.

– Это он самый, – шепнула убежденно, глотнув отрезвляющего мороза. – Аппендицит проклятый… Это ерунда. Откусят, и все дела.

И заставила себя думать о том, что следует заплатить как следует, пусть сделают косметический шов, а то изуродуют, как Ирину – их звукооператора. Геле никак не удавалось понять, зачем та всем и каждому демонстрирует широченный шрам. Но допускала: возможно, в этом издевательстве над собой заключается масса удовольствия, понять которое можно лишь испытав…

«Вот тебе и Крещение», – Геля едва усмехнулась про себя, осторожничая и не растрачивая силы по пустякам, хотя от того, как яростно мороз начинал щипать щеки, внутренняя боль стала казаться глуше. Но ей было хорошо известно, что значит создавать видимость, и она опасалась: вдруг новый враг поступает именно таким образом.

Подумав об этом, она тотчас вспомнила, как, прощаясь со слушателями в последний раз, призывала их накануне Крещения простить своих врагов и ни на кого не держать зла.

«Это не в последний раз, – умоляюще обратилась она к кому-то. – Правда ведь, не в последний? Мне, видно, кто-то чего-то не простил…»

Даже не глядя на часы, Геля чувствовала, что время выхода в эфир уже подошло, и на станции сейчас наверняка паника. «А почему телефон молчит? – она тряхнула сумку, забираясь на крыльцо. – Оно специально такое высоченное? Паразиты, лед не могли отдолбить… Почему никто не звонит? Неужели я забыла его у Альки?» Ей представились перепуганные глаза подруги, которая спросонья могла схватить трубку, не сообразив, что звонят не ей. Перепугается до смерти, это уж точно…

Собрав все силы, Геля потянула точно промерзшую насквозь тяжелую дверь и, упершись в нее плечом, протолкалась внутрь. «Свет, как в покойницкой», – сказала она себе, хотя никогда не бывала ни в каких покойницких. Так показалось со страха, который пробрал ее уже до нутра, и от него некуда было деться, кроме как в беспамятство, но как раз этого Ангелина боялась сильнее всего: если она сама не предупредит врачей об аппендиците, они могут решить, будто здесь нечто похуже, и успеют натворить дел до того, как пациентка очнется.

Наугад повернув в пустом коридоре направо, Геля заглянула в первую же незапертую дверь. Похожая на полуночную тень санитарка в мягких тапочках скользила по кабинету, протирая столы и напевая что-то неразборчивое. Только взглянув на нее, Ангелина сразу успокоилась, уловив мерный ритм Вечности в движениях женщины, убирающей свою планету. Несколько секунд она постояла в дверях, молча наблюдая за санитаркой, потом негромко кашлянула и впервые удивилась про себя тому, почему именно этим некрасивым звуком у людей принято обращать на себя внимание.

Девушка быстро повернула голову, продолжая оглаживать тряпкой узкую жердочку подоконника. Ничуть не испугавшись, она спросила:

– Вам приемный покой? Это налево. Вторая дверь.

Геля только кивнула в знак благодарности, а про себя с раздражением подумала: «А почему не первая? Чтоб и в этом подольше помучить?»

Не желая ни у кого просить помощи, она выпрямилась, насколько это было возможно, и пошла в обратную сторону, на ходу пытаясь убедить себя, что боль – это хорошо. Кто-то говорил, будто при перитоните уже не болит… Но ей нестерпимо хотелось заплакать, даже собственные уговоры не помогали.

Возникло ощущение: коридор так темен и пуст оттого, что это не просто часть больничного корпуса, а уже переход туда, куда ей вовсе не хотелось уходить. Геля брела по нему в одиночестве, как всегда и бывает, когда человек преодолевает по-настоящему важный для себя отрезок пути. Только изредка она еле слышно нашептывала: «Мамочка… Алька…» Казалось, эти двое незримо поддерживают ее с обеих сторон.

Если б Геле удалось вдуматься, то она поняла бы, что сейчас ей так плохо как раз от того, чем она всегда гордилась: от своей самостоятельности и привычки справляться со всем в одиночку. Все награды за это, которые Геля столько лет и с таким удовольствием навешивала себе на шею, вдруг обросли злобными шипами, и металлический ошейник сдавил ее горло так – взвыть захотелось от ужаса и боли.

Но настоящий кошмар был в том, что Геля и сейчас не могла позволить себе этого. Ей было плохо как никогда, а она продолжала помнить: сейчас она назовет свою фамилию, каждый день звучавшую в большей части домов этого города. И все медики сразу поймут, с кем имеют дело…

Однако на сестру приемного отделения фамилия Козырь не произвела никакого впечатления. Ее непроснувшееся лицо прятало в мягких складках и глаза, и рот. У Гели сразу возникло ощущение, что она общается с чревовещателем. Казалось, и внутри у этой женщины все точно так же слежалось сонными, зыбкими волнами, и лучше ее не трогать, чтобы вся она прямо здесь не рассыпалась.

– Когда врач придет? – нервно спросила Геля, уже устав перечислять свои данные.

Теперь они оказались не более касающимися ее, чем любые другие. С ней напрямую была связана только боль, и потому Геля не могла относиться к ней равнодушно. Ей не терпелось выяснить все о ее природе, как храброй задним числом жертве преступления не терпится провести опознание подозреваемого.

– Уже идет, – даже не шевельнув уникально тонкими губами, ответила медсестра.

«Как это у нее получается?» – заинтересовалась Геля, привыкшая к отчетливой артикуляции.

Ей до того захотелось попробовать самой проделать такую штуку, что она даже ненадолго отвлеклась от боли, и, когда вошел врач, спохватилась со стыдом, будто расхохоталась на похоронах.

Появившийся хирург вызвал у нее двоякое чувство. То, что он оказался таким же невзрачным и худосочным, как Митя, с одной стороны, даже обрадовало Гелю: возникло ощущение, будто рядом друг. Но вместе с тем, она отлично знала, что Митя не был искусным водителем и ни в чем другом тоже до сих пор не проявил себя мастером. Значит, и похожий на него врач тоже мог оказаться специалистом так себе…

Геля постаралась наспех вспомнить кого-нибудь еще из людей этого типа, чтобы успокоить себя. В утешение ей пришел на ум любимый Тим Рот, которого уж никак нельзя было обвинить в бездарности и дилетантизме. Она почувствовала, как ей полегчало…

Стараясь говорить уверенно, без паники, на ходу припоминая медицинские термины, Геля отвечала на сухие вопросы о характере боли, о частоте и продолжительности приступов. Этот строгий разговор по существу заставил ее собраться, и у Гели даже возникло ощущение, будто она сама уже участвует в собственной операции и важно не допустить оплошности.

– УЗИ починили? – спросил врач, не поднимая головы.

Геля успела догадаться, что этот вопрос адресован уже не ей, и промолчала. Не шевельнув ни единой мышцей лица, сестра ответила:

– Пока нет. К вечеру, может, сделают. Сергеич еще не вышел, а из областной мастера после обеда обещали.

– Это поздно, – спокойно отозвался врач, и Геля похолодела.

– Совсем поздно? – голос у нее впервые за долгое время стал таким, как в детстве – тонким и плаксивым.

Тогда отец дразнил ее: «Телега ты несмазанная! Скрипишь на всю округу…» Теперь он сам все больше скрипел, измученный артритом и вынужденным бездельем, которое вытягивало из него душу. А он, в свою очередь, делал то же самое со своей семьей.

Будто только услышав ее, хирург поднял удивленное лицо:

– Вас нужно оперировать прямо сейчас, если, говорите, боли начались еще с вечера.

– Они и раньше бывали… Правда, потом проходило.

– Это хуже, – задумчиво сказал он, перепугав Гелю еще больше.

Она хотела было спросить: «Почему хуже?», но сообразила, что совсем не хочет этого знать. Поглядев на ее помертвевшее лицо, врач серьезно спросил:

– Вы оставили сестре телефон для связи?

– Да, мамин. Только не звоните ей! – спохватилась Геля и назвала свой собственный номер. – Лучше на этот… Подруге. А то мама запаникует.

– У вас есть дети? – неожиданно спросил он.

Геля так растерялась, что даже не сразу заметила, что оттянула пальцем манжет пуловера до того, что тот стал в два раза шире другого.

– Нет… Нет детей. Я… Я еще не замужем, – ей впервые стало неловко признаться в этом, только она так и не успела понять почему.

Врач так же зловеще произнес:

– Это хорошо.

Нервно хмыкнув, Геля отрывисто спросила:

– А вы зарезать меня собрались? Потрясающе! У вас тут больница, как в фильме ужасов?

– Гораздо хуже, – не моргнув глазом, ответил он. – Там хоть оборудование приличное, а у нас ужасы наяву, если угодно.

– Ничуть не угодно, – огрызнулась она, внезапно расхрабрившись.

Высушенные бессонной ночью глаза доктора неожиданно усмехнулись:

– Да вы не бойтесь, я не собираюсь вас резать прямо сейчас. Я еще и не осмотрел…

– Но вы особенно не затягивайте, – предупредила Геля, обнаружив, что боль опять злобно закопошилась внутри. – Я слышала, что он может лопнуть.

– Лопнуть может все что угодно, – философски заметил врач, переведя взгляд за окно.

Геля попыталась рассмеяться и не смогла.

* * *

– Вы ошиблись… Этого не может быть… Как это может быть?

Аля твердила одно и то же, не задумываясь над тем, что эти слова уже звучали миллион раз до нее и будут повторяться снова и снова до тех пор, пока люди не окажутся сильнее болезней. И не видела того, что со стороны выглядит сейчас внезапно осиротевшим ребенком, со страха переминающимся с ноги на ногу и безнаказанно кусающим ногти, ведь больше некому шлепнуть по руке.

– Разве это бывает вот так? Ведь это же развивается годами…

– Она сказала, что никогда не обследовалась, – устало напомнил врач – уже не тот, что принимал Гелю. У этого глаза были такой весенней синевы, что Алька подумала: «Не он должен сообщать такие вещи…»

Она растерянно подтвердила:

– Не обследовалась… А зачем? Геля никогда не жаловалась на печень. Откуда мог взяться рак?

Последнее слово Аля сглотнула, ужаснувшись мысли: если она повторит его вслух, то чудовищная неправда, которую зачем-то пытались подсунуть врачи, будет как бы принята ею. Но страшнее всего оказалось то, что вдруг стало ясно: она уже приняла это. Почему, в какой момент – этого Алька не уловила…

– И что же теперь делать? – спросила она, разглядывая перламутровую пуговицу, в белых переливах которой и для нее мог блеснуть лучик. – Сколько… Сколько…

– Не больше месяца, – он смотрел поверх ее головы, хотя Аля и не пыталась увернуться.

Наоборот, ей казалось, будто на поверхности его синего взгляда ей было бы не так страшно. Но он все отводил глаза – врач, так и не научившийся смотреть в пустые глазницы под холщовым балахоном. Альке пришлось встать на цыпочки, чтобы поймать ускользающую синеву.

– Вы преувеличиваете, да? Как это – месяц? Неужели человек может умереть так быстро?

Он не ответил, пропустив через себя хор голосов, которые Але можно было бы слушать до конца собственной жизни – так много их было. И каждый голос подтверждал: человек может умереть быстрее, чем родиться, если вести отсчет с той минуты, когда он сам или кто-то за него уже понял неизбежность События.

Аля услышала этот хор и отступила. Только спросила:

– Вы ведь не будете держать ее здесь этот месяц?

– Шутите? – устало спросил врач. – У нас некому ухаживать и за теми, кого можно вылечить. Да и питание больничное, сами понимаете…

– Когда я могу ее увезти?

– Хоть завтра.

Было заметно, как неприятно ему самому говорить все это, и от усилия, которое доктор совершал над собой, у него начал подрагивать подбородок. «Как у Митьки, когда он разобидится, – машинально отметила Аля, и сама чуть не сморщилась. – Как же я скажу ему? Как он это переживет?!»

Она подумала об этом уже без ужаса, который сначала скрутил ее ледяным жгутом, а потом нехотя сжался и нетающим холодом застыл где-то в животе. Там, где у Гели поселился прожорливый зверь.

Врач вдруг спросил о том, что не могло его интересовать:

– А кто будет за ней ухаживать?

Мгновенно забыв о брате, Алька уставилась на доктора с таким изумлением, будто он все знал о них с Гелей, но все равно позволял себе сомневаться:

– Я, конечно!

– Вы умеете ставить уколы? – терпеливо уточнил он.

– А надо? – растерялась Аля. – Ну да, конечно… Я… Я научусь. Вообще-то, у меня твердая рука.

Не разделив ее уверенности, врач скептически дернул красивым ртом:

– А деньги? Лекарства нынче, сами знаете…

– У нее есть деньги, – вспомнила Алька. – Она собиралась купить квартиру…

Теперь она не чувствовала даже отчаяния. Если б Аля сама не слышала своего голоса, то решила бы, что все в ней тоже омертвело. К ее облегчению, врач не выдал в ответ трагической пошлости, вроде: «Вот тебе и квартира – в ином мире…» Вместо этого он поинтересовался вполне деловым тоном:

– Тогда, может, есть смысл подумать о хосписе?

У Альки отнялся язык. Прикусив его, чтобы почувствовать, она еле слышно сказала:

– Вы с ума сошли…

– Да не геройствуйте вы! – сердито отозвался он. – Вы ведь понятия не имеете, что значит ухаживать за онкологическими больными. Приступ может начаться в любой момент… Вы сможете находиться возле нее днем и ночью?

– Да. Смогу.

Он неожиданно сдался:

– Ну хорошо, делайте, как знаете… Но имейте в виду, что в нашем городе есть хоспис. Очень неплохой, кстати. У них имеется все необходимое, так что… Ваше дело, конечно.

– Спасибо, – через силу выдавила Аля.

Она понимала, сказать это было необходимо, хотя такого рода забота все еще казалась ей оскорбительной. Правда, на какой-то миг, абстрагировавшись от себя и Гели, признала: для большинства людей в подобном положении хоспис – это благословенный выход. Алька даже подумала, что сама она, без сомнения, предпочла бы оказаться там, чем свалить на Митю или на маму такой груз.

– Я зайду к ней?

Облегчение от того, что разговор, наконец, закончен, сделало взгляд доктора из синего светло-голубым. Теперь, когда все выяснилось, он мог смотреть ей в глаза, и Аля, наконец, разглядела, как много у него морщин. Совсем не веселых.

«Как у Линнея, – у нее жалобно дрогнуло сердце. – Он тоже доктор… Когда я теперь увижу его?»

До сих пор мысль о нем не приходила ей в голову. Алька вся, целиком, была заполнена Гелей, ее болью, и только сейчас поняла, что именно это испытание станет для нее самым сложным – невозможность увидеть Линнея.

«Я должна быть при ней днем и ночью, – припомнила она и постаралась собрать все свое мужество. – Ничего. В конце концов, Геля реальный человек, а Линней – только моя фантазия».

Ей не хотелось сейчас вспоминать собственные слова о том, что места, которые появляются на ее холстах, существуют где-то на самом деле. Просто ей разрешено проникать туда… Из этого вполне естественно вытекало: и Линней может где-то существовать, не случайно же во время ночных путешествий она видит его таким живым. С похожими морщинками у глаз и особенным голосом…

Отстраненно простившись с доктором, Аля подошла к указанной им палате и только у двери спохватилась, что не спросила главное: знает ли Геля? Она быстро оглянулась, но врача уже не было видно, впускать же в душу кого-нибудь еще у Альки уже не было сил. Неслышно вздохнув, она растянула в улыбке губы – не особенно широко, чтоб это не резало глаз нарочитостью, и приоткрыла дверь.

В палате было четыре кровати, но Геля лежала на первой от двери, и потому на остальных Аля уже и не взглянула. Она тихонько приблизилась, хотя Геля не спала, и, пододвинув стул, села рядом с ней. Тот момент, которого Алька боялась больше всего – первый взгляд глаза в глаза – уже миновал, и теперь она смогла вздохнуть поглубже. Они смотрели друг на друга тысячи раз, но теперь это было совсем иначе. Обе понимали это и старались помочь одна другой.

Геля негромко сказала:

– Мне уже все сообщили, так что не ломай комедию. Можешь не улыбаться, это ни к чему. У меня было два часа, чтобы с этим сжиться. Вот с кем я теперь обречена на совместную жизнь…

Она зло усмехнулась:

– Анекдот, правда? Хотели отрезать аппендикс, вспороли мне брюхо, а там – на тебе! Всю печенку сожрал рак… Вот, оказывается, от чего я сбросила восемь килограммов. А думала: работа изматывает. Еще радовалась, что на диете сидеть не приходится…

– И у тебя ничего не болело? – осторожно спросила Аля, не представляя, как найти верный тон, не похожий ни на поскуливание, ни на ржанье.

– Да болело! Но ты же знаешь: если женщина просыпается утром, и у нее ничего не болит, значит, она умерла. Я еще жива, как видишь…

– Конечно.

– Они говорят: месяц остался, – у Гели жалобно сорвался голос. – Вот чего я еще не могу понять… Неужели месяц? Я всегда считала, что врачи о таком вообще не говорят.

Она крепко стиснула пальцами край пододеяльника. «Ей хочется заплакать, – догадалась Аля, – но здесь слишком много народа».

Ни на кого не глядя, она перетащила стул на другую сторону и села так, чтобы закрыть собой Гелю. У той сейчас же перекосилось лицо, будто она только этого и ждала, но не смела попросить. Закинув руку, Геля прижала ее к глазам, выставив острый, гладкий локоть.

«А ведь она действительно сильно похудела… Как же я ничего не заметила?» – Але хотелось в отместку куснуть себя до крови, но она понимала: это выглядело бы дико.

Сгорбившись, она молча сидела рядом, совершенно не зная, что ей делать и о чем говорить. Геля сама прошептала, срываясь на каждом слове:

– Ты не бери в голову… Что тут скажешь? Я и сама не знала бы, что сказать… А ведь это моя чертова профессия! Просто посиди со мной. Мне легче, когда ты тут.

– Завтра мне разрешили тебя… увезти, – Алька едва не сказала «забрать», но это слово было таким мертвым – она сама ужаснулась ему.

Геля спохватилась:

– Маме не говори! – она ладонью вытерла глаза. – Пусть хоть этот месяц поживет спокойно. Ей потом хватит… Отца вынести бы с его артритом.

– Она же будет тебя искать…

– Я позвоню, – с обычной находчивостью отозвалась Геля. – Скажу, что улетаю на Канары. Горящая путевка. Она знает, что у нас набирали группу радиослушателей, которые… которые… выиграли…

У нее опять затряслись мокрые губы, всегда такие яркие, не знающие помады, а сейчас – синеватые. Не выдержав этого, Аля взяла ее руку и прижала к щеке.

– И знаешь что, – слегка успокоившись, снова заговорила Геля, – Митьке тоже лучше ничего не знать. Давай скажем ему, что операция была тяжелой… Что этот проклятый аппендикс лопнул…

– Как раз аппендикс ни в чем не виноват, – пробормотала Аля.

– Да! – она засмеялась, опять растирая слезы. – Вот уж точно… Договорились? Я и так Митьку измучила, я же понимаю. Хотя, что я могла поделать?

– Ничего. Он тоже это понимает. Он же видит, где ты, а где он, – Аля указала сперва на потолок, потом на пол.