Весенняя вестница

Алька поставила перед диваном стул и водрузила на него одну из своих картин.

– Что это? – спросил Митя, вытянув шею.

Он все еще сидел за столом, теребя плотный край непригодившегося круга, и не мог видеть, какую из работ выбрала сестра.

– Садись сюда, – предложила Геля и похлопала рукой рядом с собой. В последнее время она сильно похудела, и запястье стало до того тонким, что сбоку по-детски выпирала круглая косточка.

– Ну если вы настаиваете, – скривив рот, пробормотал Митя и быстренько пересел, пока она не передумала.

Геля скосила на него веселый глаз, но ничего не сказала. Ему и в голову не пришло, что это из сочувствия… Митя решил: просто она уже настроилась на Алькину волну, и ей жаль нарушать волшебное волнение, какое, наверное, испытывала Золушка, поставив ножку на первую ступеньку золоченой кареты. Она ведь тоже в тот миг не знала наверняка, случится еще большее чудо или нет… Но само предвкушение уже обернулось волшебством.

На холсте, который выбрала Алька, была только дорога. Она уходила к горизонту, неуверенно виляя среди пушистого ковыля, словно только сейчас рождалась, и решала на ходу, куда направиться: к свету или во тьму, ведь половину неба закрыла собой туча, тяжелая и мрачная, но Митю она не подавила. Он сразу решил, что туча уходит…

А на другой половине холста небо казалось таким безмятежно-прозрачным, откровенно ленивым, что, когда Аля начала свое колдовство, Митя сразу почувствовал, как лежит на спине, поглаживая лицо мягкой кисточкой ковыля, и смотрит в голубое небытие, ничуть не пугающее пустотой. Ведь в ней столько света…

Он до сих пор понятия не имел, как Алька это делает. Да Митю не особенно и занимало, гипнозом она владела или чем другим… В детстве они считали это игрой: задернув шторы, втроем забирались в угол между диваном и окном, и Алька начинала пересказывать ту фантазию, которая влетела в ее круглую голову. То ли она действительно все это отчетливо видела, то ли придумывала на ходу, им с Гелей казалось неважным… Алькин шепот утягивал их в тот самый мир, куда был обращен ее странный взгляд. И они поддавались ему, позволяя увлечь себя, лишив привычных тел, но сохранив физические ощущения.

Это было абсолютно необъяснимо и великолепно.

* * *

Алька так никому и не рассказала того, что произошло с ней еще в детстве. Она точно и не помнила, сколько ей было, когда это случилось, и даже не могла с уверенностью сказать – случилось ли? Ее тогда едва отходили после тяжелейшей ангины, но кризис уже остался позади, хотя температура еще скакала, обдавая маленькое тело то ознобом, то испариной. Стараясь не разбудить брата, она бесшумно меняла ночную рубашонку и влажную старательно развешивала в изголовье кровати.

Минут через десять все приходилось повторять, и Алька уже чувствовала себя изнуренной. Она просто нахлобучивала мокрое бельишко на деревянную спинку и падала на подушку, уверенная, что больше не поднимется.

В такую-то минуту в ночном небе, которое она увидела через несколько потолков и крышу, даже не открывая глаз, возник синий свет. Он исходил из одной точки, но что-то подсказало Альке: это не звезда. Тогда и возник тот вопрос, который она задавала себе до сих пор: «Что это?»

Алька помнила, как твердила эти два слова, но не со страхом, а с восторгом, явственно чувствуя, как приближается к свету, возносится с невозможной скоростью. И вместе с тем она отчетливо ощущала свое тело с влажной шеей и вспотевшими ладошками. Алька точно знала, что не спит, и потому это замирание с высоты – «А-ах!» – которое было не менее явным, объяснялось только одним: ее тело поделилось надвое, и невидимая его часть уносится к синему свету. Это ничуть не походило на обычный полет, какие все дети совершают во сне. Вознесение было необыкновенным, и восторг был невероятным, такого Алька никогда больше не испытывала, и свет…

«Что это?!»

В какой-то миг она даже испугалась того, как ей было хорошо. Альке показалось, будто она умирает, и потому так хорошо. Приподняв голову, она посмотрела на полуголого Митю, который, засыпая, всегда отпинывался от одеяла, как от злейшего врага. Потом потрогала свой лоб – он показался Альке уже не таким горячим.

И вдруг затосковала: «Я не долетела… Он исчез».

Шальная мысль, из тех, что может прийти только ночью, разом овладела маленьким существом девочки: «Может, получится еще раз?» Она откинулась на подушку и закрыла глаза. Знакомая синяя точка приветливо вспыхнула… «Где? В небе? Во мне?» – до сих пор пыталась понять Аля. Тогда она опять почувствовала, как возносится…

А потом вдруг оказалась на дереве, куда мечтала забраться с начала лета, но побаивалась. Оно было таким высоким, что уже этим выделялось даже среди рослых сибирских деревьев, и не могло принадлежать ни к одному классу. Альке всегда казалось: растениям, таким одновременно нежным и выносливым, должно быть обидно, что их так скучно, как в школе, делят на классы. Дерево, на котором она оказалась, какой-нибудь ученый тоже в два счета определил бы в класс, но Алька и сейчас не пыталась узнать его название. Оно было просто Деревом…

С тех пор синий свет каждый раз доставлял ее в то место Земли (а может, не Земли?), о котором она только что думала или пыталась вообразить. Эти странные путешествия давались ей так легко и оказывались настолько увлекательны, что Алька посчитала несправедливым в одиночку пользоваться этим подарком («Чьим?»). И тогда она просто попросила разрешения, чтобы Геля с Митей тоже немножко полетали…

Позднее Аля начала использовать свои картины. Она ставила перед ними холст, и они погружались в его невидимую глазом глубину, проваливались и не находили сил выбраться наружу, пока Алька сама их не вытаскивала. После таких «чудес» Митя не раз думал, что вопреки известной мудрости, бесконечно долго можно смотреть только на лицо Гели и Алькины картины. И в том и в другом случае он чувствовал себя счастливым.

Сейчас Митя ощущал спиной, как приятно покалывают сухие травинки, которых почему-то всегда полно, хоть в начале лета, хоть в конце, как среди молодых людей непременно живут старики. В одну ладонь забрался гладкий подорожник, и его доверчивое прикосновение растрогало… С другой стороны прильнул репейник, и, хотя Митя не забывал, что ничего не может унести с собой из этого мира, у него промелькнула мысль: вдруг перепончатая головка репья прицепится к рубашке?

«Все эти места, которые я рисую, они на самом деле существуют, – уверяла Алька. – Не выдумала же я их! Может, они находятся где-то в параллельном мире, я не знаю. И как нашла туда лазейку, тоже не представляю… Она сама нашла меня. А я сумела вас провести. Но ты не спрашивай: как? И почему именно я? Понятия не имею!»

Он и не спрашивал. Мите было вполне достаточно того, что Алька давала ему возможность испытать такой восторг, какого не доставляло больше ничто.

Не совершив усилия, Митя поднялся и проследил взглядом, куда тянется заскорузлая рука дороги. В ее изгибах застыло сомнение, будто она звала с собой, но не слишком настойчиво, ведь и сама не представляла, куда выведет.

Уже собравшись шагнуть к нарисованному сестрой горизонту, Митя внезапно замер, пораженный мыслью, которая была так очевидна, что невозможно было понять, почему до сих пор она не приходила ему в голову. Он подумал: «Каждый раз Алька уводит за собой нас обоих, почему же я всегда оказываюсь тут, внутри, один? А где Геля? Почему даже здесь мы не вместе?»

В ту же секунду Митя обнаружил, что опять оказался в мастерской, и услышал долгий Гелин вздох:

– Ох, Алька, спасибо! Я только благодаря твоим чудесам и бываю счастлива!

Ему хотелось спросить, что увидела там она? Почему оно сделало ее счастливой? Митя взглянул на часы: с той минуты, когда он пересел на диван, прошло полтора часа, а ему показалось – не больше пяти минут. Эти провалы уже не удивляли его, но объяснить их Митя по-прежнему не мог.

Не рассчитывая на помощь, он все же посмотрел на сестру. Глаза у нее сияли, как в те дни, когда она начинала новую работу. Тогда Алька и улыбалась по-другому, и смотрела иначе. Без работы она угасала, и тогда Митя еще более отчетливо, чем когда бы то ни было, понимал, что готов гонять свое такси по городу целыми сутками и зарабатывать за двоих, лишь бы возродить это тихое сияние во взгляде сестры.

Его достаточно болезненно задевало то, что Геля помогает ей больше: те картины, которые Але удалось продать за эти годы, все до одной тоже были пристроены с помощью подруги. Каждый раз Мите приходилось проглатывать это с трудом, но он ничего не мог поделать, ведь предприимчивости был лишен начисто.

«Вокруг Гели пруд пруди энергичных, заводных мужиков, – уныло думал он, впадая в душевный мазохизм. – Я против них просто слизень какой-то… Зачем я ей? Даже и пытаться не стоит…»

Напомнив себе об этом в очередной раз, Митя ушел на свой топчан, стоявший в углу мастерской с тех пор, как он перебрался к сестре. Ему все было недосуг соорудить себе более удобное лежбище, хотя в свободное время Митя ничем особенно не занимался. Если б спросили, как он проводит дни, пожалуй, и припомнить не удалось бы ничего: вроде бы что-то читал, вроде бы что-то смотрел…

Время от времени его охватывал стыд за то, что он так транжирит жизнь впустую, а обе девчонки вкалывают как проклятые… Правда, он тоже не бездельничал, но это было всего лишь зарабатывание денег, а не работа в том смысле, как ему хотелось бы. Но что может стать для него делом жизни, Мите никак не удавалось придумать. Ни таланта, ни призвания к чему-либо он в себе не обнаруживал, и со временем приучился оправдываться: при рождении все досталось Альке. Обвинять ее в этом было бессмысленно, к тому же Митя точно знал: если б от сестры зависело, чтобы вышло как раз иначе, она с готовностью перелила бы свои природные силы в тело и душу брата. Но это было не подвластно даже ей…

– Ты уже спишь? – шепотом спросила Геля, наклонившись над его топчаном.

Не открывая глаз, Митя мгновенно представил, как уродливо торчит его нос, похожий на затупившийся клюв, и в который раз с ненавистью обозвал себя «чертовым Сирано». Наверняка Митя не помнил, но ему казалось, что единственный раз он расплакался над книгой, когда лет в пятнадцать прочитал Ростана. Все было слишком похоже: носатый урод и красавица… Но Митя оскорбительно проигрывал и этому несчастному – у него не было даже таланта.

Это тогда он сказал себе «даже», ведь был слишком юн и глуп и не понимал, что талант способен очаровать женщину сильнее красоты. Митя догадался об этом спустя время, когда Геля пренебрежительно отозвалась об одном потрясающе красивом актере: «Да ну… полная бездарность».

Тогда же Митя понял и другое: его не спасет пластическая операция, мечту о которой он вынашивал с детства. Ведь никто не мог пересадить ему другую душу…

* * *

Ей хотелось спросить, как сделала Геля: «Ты спишь?», только адресовать это уже ей. Но шепот, который обладает змеиной способностью вползать даже в самое замутившееся сознание, мог разбудить подругу, и тогда пришлось бы ждать еще какое-то время.

Аля только и делала, что ждала: с утра начинала изнывать в ожидании ночи, ведь брат хоть и уходил на работу, но имел обыкновение то и дело заезжать и проведывать ее. Раньше Алька этому радовалась, но с тех пор, как она придумала ту самую картину, а потом обнаружила в ней Линнея, внезапные Митины возвращения стали совсем некстати.

Вечерами она нетерпеливо дожидалась, пока Митя угомонится и насмотрится телевизор, потом начинала прислушиваться к его дыханию: спит – не спит? Все эти секунды, минуты, часы, которых другие и не замечали, тяжелели, проходя сквозь Алькино сердце, и оседали в нем не одной, а множеством свинцовых пуль. И каждая рана болела так, что изо дня в день Алька приучала себя к мысли: до вечера она может и не дожить…

Сейчас она, не отрываясь, смотрела на удивленный, совсем не страшный львиный профиль, который сам собой сложился из лежавших вперемешку старых номеров «Нового мира», «Октября» и Митиных автомобильных журналов.

«Если ты – царь, так сделай же что-нибудь, – мысленно просила его Аля. – Усыпи их поскорее… Я сейчас просто умру от этого ожидания».

Но лев продолжал бездействовать, глупо разинув беззубую пасть. Он был слишком маленьким, чтобы ей помочь, к тому же на книжных героев, даже самых лучших и сильных, нельзя рассчитывать всерьез. А в том, что с недавнего времени стало для Альки главным, она вообще могла положиться только на себя…

– Ты спишь? – все же произнесла она одними губами, потому что больше не могла держать эти слова в себе, как невозможно удержать рвущийся из-под земли родничок.

Без Линнея она чувствовала себя такой вот землей – тяжелой, высохшей, старой настолько, что уже потеряла счет прожитым тысячелетиям. Но родничок, просившийся наружу, мог оживить ее и снова заставить цвести, как случалось (вопреки законам природы) каждую ночь. Он гнал ее к холсту, который Аля прятала от всех, даже от брата. Даже от Гели. Алька скорее умерла бы с голоду, чем согласилась продать эту картину, ведь в ней, точно у бедняги Кощея в игле, заключалась ее жизнь.

Теперь она действительно думала о Кощее с сочувствием: страх сделал его безжалостным к людям, любому из которых ничего не стоит переломить острый кончик иглы – не нож ведь в спину всадить! Точно так же кто угодно, даже не из ненависти, а из шалости, мог испортить заветный Алькин холст. Плеснуть краской, прожечь сигаретой… Что такого уж ценного в изображенном на нем рыбацком поселке?

Аля точно знала, что не пережила бы эту картину ни на час. Конечно, можно было бы попытаться восстановить ее, ведь рука помнила каждый мазок, но заранее было страшно – созданное в другое время уже не может быть таким же. Не тот берег, не тот поселок, не тот Линней…

– Береги себя, – прошептала она, обеими руками поглаживая затянутый холстом подрамник.

Аля обращалась не к картине даже, в которую собиралась войти, а к Линнею, и видела его глаза, смотревшие и сквозь волны, и сквозь дымчатое марево вечернего неба. Там всегда был вечер, может, от этого Линней выглядел таким уставшим и печальным.

Еще раз оглянувшись на уснувшую подругу и послушав, как расслабленно посапывает Митя, во сне забывавший о своей некрасивости и начинавший улыбаться, Аля умоляюще протянула к холсту руки:

– Прими меня.

Ее тотчас потянуло, понесло, а нетерпеливый родничок, по-прежнему подталкивая, обжег ноги холодком. Аля инстинктивно поджала одну и только тогда заметила, что забыла обуться. Но Линнею не было до этого дела… Вообще не было дела до того, как Алька выглядит – он ни разу ее не видел. А вот самой с непривычки было зябко, хотя по мастерской Аля разгуливала босиком. Правда, пол там был куда теплее остывших камней у моря.

Стараясь не наступить на острое, она подобралась поближе к сухой траве, которая небрежно отбрасывала на гальку бесцветные жидкие пряди. Идти стало легче, хотя и было немного колко, но земля меньше остыла без солнца – за тысячелетия она научилась хранить его тепло.

Наклонившись, Алька погладила растрепанные волосы земли, которую всегда чувствовала, как саму себя, и потому сжималась, когда приходилось вонзать в почву маленький колышек для палатки. Только она не делилась этой тайной болью даже с братом, ведь он любил выбираться за город и ловко разбивал лагерь. Как-то Аля сказала об этом Геле, которая сперва сделала удивленные глаза, потом пожала плечами: «Наверное, ты так и чувствуешь… Почему ты видишь все, чего мы не замечаем? Откуда у тебя это?»

Вопрос не требовал объяснений. На самом деле Геля и не пыталась выяснить источник… Она была не из тех, кто уничтожает прелесть солнечного зайчика, изучая законы преломления света. Ее вполне устраивало, какой была Алька, и ни одна из них ни разу не потребовала, чтобы другая в чем-то изменилась. Они не забывали о том, что именно это и развело миллионы людей.

Позволив влажному ветру немного повозиться с ее короткими волосами, Аля улыбнулась ему и стала подниматься к поселку по тропинке такой же кривой и заскорузлой, как ноги рыбаков, ее протоптавших. Сегодня не было слышно чаек. Алька даже остановилась, заметив это, и удивленно склонила голову набок, прислушиваясь.

Ее вдруг охватил ужас: что-то случилось тут со вчерашней ночи, и все вымерло. В сердце больно ударило, и она вскрикнула, хотя обычно здесь не позволяла себе никаких звуков:

– Линней!

В панике наступив на сухую, острую ветку, она упала на колени, уже не удивляясь тому, что все ощущения тут, пожалуй, еще отчетливее, чем в обычной жизни, хотя сама Аля здесь как бы и не существовала. Ни Геля, ни Митя не испытали этого странного осознания себя призраком, ведь вводя обоих в свой мир, она ни разу не позволила им встретиться ни с кем из людей.

В детстве Аля делала это скорее бессознательно, хотя какое-то внутреннее опасение, что выдуманные ею люди могут оказаться интереснее, чем она сама, уже тогда зародилось в ней. Повзрослев, начала задумываться о том, чем могла бы обернуться такая встреча, и однажды пришла к выводу: надо проверить это на себе.

Она сделала шаг навстречу жившим в ее воображении людям, и первым увидела Линнея…

Его небольшой, но двухэтажный домик желтого цвета стоял в самом центре поселка. Але казалось, будто остальные постройки – дома и хижины, сараи и собачьи будки, – разбегаются от дома Линнея, как лучики солнца. Никогда она не пыталась разобраться: возникает ли то, что ей удается увидеть благодаря ее фантазии, или все это существует само по себе, а ей лишь помогают отыскивать щелку в плотной завесе, отделяющей один мир от другого? Всегда ведь находится прорезь в театральном занавесе…

То, что ей не дано это узнать, Аля принимала спокойно, ведь художнику невозможно понять, как на самом деле рождается искра, из которой развивается замысел. Секунду назад в тебе был полный мрак, и вот уже ты полон. Не просто полон, из тебя так и брызжет, и ты владеешь несметным богатством, вот только момент, в который это произошло, опять ускользнул. Не тебе он принадлежит, и незачем на него претендовать. За годы, проведенные у мольберта, Алька успела это понять.

Сейчас Аля не думала об этом… Она бежала к дому Линнея, не слыша ничего, кроме собственного срывающегося на стон дыхания. Тишина, следовавшая по пятам и подстерегавшая впереди, пугала до того, что сердце то и дело останавливалось. Всего на долю секунды, так, чтобы жизнь не успела ускользнуть, но все же останавливалось.

– Не ты, не ты, – стон оборачивался словами, похожими на обрывки.

Аля проклинала на бегу свое тело, которое не могло передвигаться быстрее даже в этом мире, где она должна была бы переноситься со скоростью мысли, но так не получалось. Кое-как преодолев расстояние, уже показавшееся бесконечным, Алька распласталась у окна, через которое всегда следила за Линнеем, если он не выходил из дома. И тут же еще лихорадочнее заколотилось сердце и затряслись ноги, но в этой дрожи больше не было ужаса, одна только радость.

Линней сидел за столом, а вокруг еще не меньше десятка мужчин, которые выглядели подавленными, но в тот момент Аля этого не заметила.

«Вот почему поселок кажется опустевшим!» – ей захотелось смеяться от облегчения, но она никогда не знала заранее, как поведет себя иллюзорный мир, и потому не рисковала, чтобы случайно не выдать себя. К тому же больше хотелось слушать голос Линнея, чем собственный.

Он пристроился сбоку, но казалось, будто Линней сидит во главе стола, ведь остальные смотрели на него. На нем уже не было докторского халата, как обычно в это время, только темно-синий трикотажный пуловер и черные брюки. Но чувствовалось, что он недавно закончил работу и потому выглядел усталым. И даже не улыбался, это заставило Алю насторожиться. Она уже привыкла видеть на лице Линнея улыбку, не слишком широкую, не напоказ, но ее было достаточно, чтобы в самые тяжелые для себя минуты Аля думала: «Ты улыбаешься, милый, значит, все хорошо. Я все переживу, перетерплю что угодно, только бы ты улыбался…»

Сейчас лицо Линнея было пасмурным, и Алька едва удержалась, чтобы не закричать в голос: «Что произошло?!» Эти люди, собравшиеся в его доме, пугали… Даже когда на ее глазах принесли одного молодого рыбака с распоротым животом, Линней сразу выставил всех из дома, оставив только старую помощницу. Она была такой полной, что они, казалось бы, должны были мешать друг другу, а им удавалось работать на удивление слаженно, и Аля следила за ними, как завороженная.

Ее даже не отвлекали рыбаки, которые слонялись вокруг дома и от страха грубо, жестоко шутили:

– Во дает, свое брюхо за рыбье принял!

– И то! Скользкий парень. Вот и спутал малость…

– Ничего, док его нафарширует и погуляем на славу!

– Такого улова у нас еще не было…

Когда Линней, наконец, вышел к ним, у него от усталости подрагивали губы, а глаза стали совсем черными, хотя в действительности были серыми, как у самой Альки.

– Порядок, – сказал он, ни на кого не глядя. – Парень здоровее синего кита. Выживет.

В тот раз Аля побоялась оглянуться, забыв, что не сможет смутить рыбаков, даже если заметит на их глазах слезы: они-то ее не видели. Не сказав больше ни слова, Линней ушел в дом, но меньше чем через минуту вернулся с бутылью местной водки. Следом появилась его помощница с двумя стаканами на всех – больше у него в доме не нашлось. Они пили за здоровье пострадавшего по очереди, чокаясь парами, и Линней тоже выпил с кем-то и, наконец, разулыбался, словно только сейчас осознал, что опасность и в самом деле позади.

Когда Линней улыбался, лицо у него становилось немного смущенным, будто его не оставляло внутреннее убеждение, что ему не положено радоваться. Однако удержаться от этого не мог…

Хоть он выходил в море редко и только для собственного удовольствия, ведь рыбой его снабжали постоянно, кожа у него тоже была обветренной, и все же черты казались тоньше, чем у тех, среди кого он жил. Але хотелось узнать, из какой он семьи и как оказался в этом одиноком поселке, но спросить она не могла. Оставалось надеяться, что Линней сам расскажет кому-нибудь при случае, а ей удастся подслушать.

Она ничуть не стеснялась подглядывания, ведь в ее намерения ни на секунду не входило что-либо дурное. Иногда Алька, не всерьез, конечно, даже называла себя ангелом-хранителем Линнея: у нее всегда оставалась надежда прийти ему на помощь, если она окажется здесь в момент опасности. Правда, трудно было даже предположить, что может угрожать доктору, ведь все любили его и относились так бережно, точно Линней был ребенком, который не становился менее незащищенным, научившись спасать чужие жизни. Когда Аля поняла это, ей стало спокойнее за него.

Но возвращаясь в мастерскую, она частенько смотрела на холст и представляла огромную волну, которая однажды накроет рыбацкий поселок. Конечно, в этот момент Аля должна оказаться рядом с Линнеем и спасти его…

Она понимала, каким ребячеством пропитаны эти фантазии, а ей уже тридцать и пора взрослеть, если она не хочет прослыть инфантильной дурочкой. Но Алька оправдывалась тем, что взросление должно быть движением вперед, к чему-то значительному, а в ее жизни до сих пор не возникало ничего более важного, чем Линней.

И он уже был с нею. Даже если она всего лишь смотрела на него через окно, как сейчас…

Линней обвел всех сидевших за столом медленным печальным взглядом:

– Я знаю, он мой сын, не нужно напоминать мне об этом. А вы знаете, что он вырос не со мной. Я не воспитывал его… Как же я могу на него повлиять? Он взрослый человек. Богатый. И, насколько мне известно, строптивый, как…

– Ему еще нет двадцати, – сказал один из мужчин, сидевших к Але спиной.

Синяя хлопчатобумажная куртка до того натянулась на его плечах, что казалось, вот-вот раздастся короткой треск.

– В девятнадцать я уже был его отцом, – напомнил Линней без особой радости в голосе. – Крон не будет меня слушать. С какой стати? Может, он слышал обо мне, но знать не знает… Скорее уж, он послушает моего брата, его он признает, как отца…

Самый старый из рыбаков поднял похожее на сосновую кору темное лицо, которое оживляла только ярко-белая щетина, и с расстановкой произнес:

– А может, и не признает.

– Не признает губернатора острова? – не поверил кто-то из молодых.

Старик с презрением отозвался:

– А что ему наш остров? Ты не серчай, Линней, но только твой Крон ни во что не ставит ни остров, ни всех, кто на нем живет. И на губернатора он плевать хотел!

Линней сдержанно отозвался, только сильнее сцепив длинные пальцы лежавших на столе рук:

– Я знаю. Крон никого не любит.

Внимательно посмотрев на него, старый рыбак проговорил еще медленнее:

– Это не твоя вина. Если б наша Сана осталась жива, вы смогли бы вырастить Крона другим человеком.

Чей-то молодой голос едва слышно спросил:

– Говорят, она умерла, когда рожала его?

– Внутреннее кровотечение открылось, – в голосе Линнея не слышалось ни боли, ни раздражения на любопытного юношу. – А тогда в поселке не было никого, кто мог бы помочь моей жене. Мы не довезли ее до больницы.