Весенняя вестница

Старик пояснил таким тоном, будто Линнея и не было за столом:

– Вот тогда-то он и решил стать доктором. И стал, а что вы думали?

– Обычная история, – заметил Линней. – Из тех, кто со мной учился, человек десять тоже выбрали эту профессию потому, что кому-то из их близких не успели или не смогли помочь. Чтобы подобное не повторилось.

– А каким это макаром повторится, если ты один живешь? Кого спасать-то? – хмыкнул кто-то.

Но старик тут же сердито прикрикнул:

– Попридержи язык! Если б Линней не выучился на доктора, твои кишки так и плавали бы по всему морю.

«Значит, это и есть тот парень с распоротым животом, – догадалась Аля. – Лучше б Линней ему голову подлечил!»

Отвлекшись, она попыталась наспех подсчитать, сколько времени прошло в реальной жизни, если здесь уже минуло с четверть часа. Выходило – не меньше трех часов. Пора было возвращаться, ведь Митя обычно вскакивал среди ночи и начинал шумно пить воду. Алю всегда беспокоило: какая жажда мучит его во сне? Но брат никогда ничего не мог вспомнить. Он утверждал, будто вообще не видит снов. Тогда она начинала подозревать, что его сушит собственная пустота…

– Линней, – прошептала она, не находя в себе сил оторваться от его окна.

Внезапно он повернул голову. Его волосы, в последнее время ставшие пепельными от появившейся седины, не свисали к плечам, как у большинства рыбаков. Они были коротко подстрижены, но, видно, Линнею некогда было следить за ними, и спутанные пряди произвольно лежали на крупной голове. Сейчас он, будто внезапно о них вспомнив, медленно провел ладонью от макушки ко лбу и сморщил его, словно за рукой стянулась вся таившаяся в мыслях тяжесть. Светлые глаза Линнея потемнели от того, что зрачки резко расширились, и Алька едва не бросилась прочь от этого взгляда, который, казалось, мог не только различить ее, но и проникнуть внутрь, в самое сердце, куда до сих пор она никого не пускала.

«Линней», – она уже не посмела произнести этого вслух, но внутри нее все кричало и рвалось ему навстречу. «Почему – нельзя?! Раз уж я пробралась сюда… Неужели я не могу хотя бы дотронуться до него? Погладить его губы… Просто погладить. И не губами даже, одним дыханьем… Я ведь больше ничего и не хочу. Ничего другого. Никого другого…»

– Там кто-то есть, – сказал Линней, и хотя в такой компании можно было ничего не опасаться, голос его прозвучал встревоженно.

Первое время, когда Аля еще только пропитывалась им, она часто думала, что больным должно становиться лучше от этого голоса, такого мягкого, обволакивающего. У рыбаков были другие голоса – резкие, громкие, похожие на крики чаек. Она понимала: иначе им в море не услышать друг друга, и радовалась тому, что Линней не рыбак.

– Может, кто и распустил уши, так чтоб подкоротить – это мы враз, – грозным тоном произнес тот, кого Аля уже не раз видела в этом доме.

Его покрасневшее от влажных ветров лицо по форме напоминало тяжелую грушу, и Альке он казался забавным, хотя и был просто огромным и старался выглядеть очень свирепым.

Ее тронуло его отношение к Линнею: неумелая, застенчивая заботливость. Он приходил и молча просиживал целые вечера, слушая, как доктор разговаривает с более словоохотливыми рыбаками, и при этом не спускал с него благодарного взгляда. Аля предполагала, что некогда Линней здорово помог ему или кому-то из его семьи. У этого человека, которого звали Жок, было двое сыновей и три дочки. Про себя Алька посмеивалась, что Жок, наверное, подумывает уступить кого-нибудь из своих детей Линнею, если тот, конечно, захочет. Лишь бы в солнечном домике доктора не было так пусто.

– Да кто там может быть? – лениво отозвался чей-то голос. – Поди, кто-то из ребятишек… Женщины еще с рынка не вернулись.

– Нынче из города идти против ветра… Поглядите, что делается! Так и хлещет в лицо.

Алька только сейчас и вспомнила: когда бежала от берега, ветер подгонял ее, обдавая мелкими брызгами босые ноги.

– А мне все кажется, что там кто-то есть, – задумчиво сказал Линней, поглядывая на окно.

Жок опять встрепенулся, напряг могучую красную шею:

– Ты кого-то боишься?

– Нет, – Линней взглянул на него с удивлением и улыбнулся. – Не боюсь. Скорее, жду…

Старик с сомнением кашлянул:

– Думаешь, Крон сам заявится к тебе?

Линней рассеянно переспросил:

– Крон? Нет, он не придет. Мы сразу договорились с братом, что я не буду встречаться с Кроном. Может, он и не говорил ему правды, кто знает… Да и нужно ли?

– Уж от губернатора правды не дождешься, это точно…

Обращаясь к молодым рыбакам, которые могли и не знать подробностей, старик пояснил:

– Наш губернатор старше Линнея, считай, лет на десять. Он и тогда уже был большой шишкой…

– Помощником прежнего губернатора, – нехотя подсказал Линней.

Его пальцы сжались так, что ногти с краешка побелели. А старик продолжил:

– И женат был не первый год. А деток им с женой, по всему видать, не дождаться было, коли до сих пор своих нет. Вот брат и уговорил Линнея отдать сынишку им с женой. Сам, мол, посуди: как грудному ребенку без женщины? А Линней о другой жене тогда и слышать не хотел…

Аля увидела, как Линней поморщился, но перебивать старика не стал. Это сделал Жок, который не был особенно обременен знанием этикета. Хмуро оглядев всех, он напористо проговорил:

– Линней тогда сам не свой был от горя. Куда ему с малышом? А тот, брат его, значит, все твердил: семья нужна, семья…

Линней решительно остановил:

– Ну ладно, хватит. Как бы там ни было, Крон вырос, и теперь нам всем предстоит от него настрадаться. Если, конечно, он сам не оставит эту затею с покупкой прибрежной полосы.

Один из рыбаков выкрикнул так остервенело, будто Крон тоже присутствовал при разговоре:

– Это наша земля! Поселок стоит на ней уже лет двести, никак не меньше.

Линней согласно кивнул:

– Это верно. Только фактически эта земля такая же федеральная собственность, как и весь остров. И решение о ее продаже может принять только губернатор. То есть отец Крона. Думаете, он ему откажет?

Светловолосый парень с веселым лицом, блестевшим так, будто к коже прилипли рыбьи чешуйки, навалившись на стол, жадно спросил:

– А как это Крон так враз разбогател?

– Никто не знает, – ответил тот, что сидел спиной к окну, и чья куртка потрескивала на плечах. – Может, кого ограбил…

– С него станется…

– Не будем говорить о том, чего не знаем, – строго заметил Линней.

Аля подумала, что ему все же неприятно выслушивать гадости о своем сыне, насколько бы условной ни была близость между ними. Ей захотелось увидеть Крона, о существовании которого она до этого дня и не догадывалась, хотя с первого же взгляда поняла: Линней носит в себе какую-то боль.

Каждый раз, оказываясь в этом поселке, Алька пристально всматривалась в лица людей, пытаясь угадать: кто из них ранил Линнея? Но Крона она ни разу не видела, и где искать его, не знала. Оставалось надеяться, что, как всегда, все произойдет само собой. Стоит ей только очень захотеть…

Правда, Альке уже заранее было жаль тратить на Крона те часы, в которые она могла бы любоваться его отцом.

Мысль о том, что Крон может оказаться похож на него, казалась ей оскорбительной. Никто в мире не мог походить на Линнея, сказала она себе. Любимый человек всегда уникален. Он может иметь те же формы тела, как у миллионов других людей, тот же цвет глаз и длину волос, но все это лишь незначащие детали, ведь совсем не эти внешние признаки делают его – любимым. Все объясняется тем, что где-то внутри его существа спрятан тот невидимый магнит, который притягивается с твоим собственным. А все остальные – отталкиваются, хотя на взгляд они неотличимы.

Изменить это положение вещей невозможно, так создала природа. Ее можно подправить на свой вкус, но при этом теряется главное, что в человеческих отношениях не менее ценно, чем в заповедном лесу, – естественность. И должно так же бережно охраняться.

– Видать, он клад нашел, – предположил старик, внимательно разглядывая свои темные, сухие пальцы. Альке были видны маленькие, болезненные трещинки на сгибах.

Линней вздрогнул и посмотрел на него с замешательством:

– Об этом я не подумал…

Вопросительная тишина, нависшая над столом, требовала пояснения, и он нехотя пояснил:

– Сана умела находить места, где зарыты клады. В старину наш остров частенько навещали пираты…

Старый рыбак сокрушенно покачал головой:

– Жаль, что мы тогда не додумались попросить ее отыскать побольше сокровищ и выкупить землю под нашим поселком. Док, она не передала тебе свои секреты?

– Нет, – с сожалением причмокнув, отозвался Линней. – По-моему, их и нельзя было передать. Это было внутри нее. Какое-то чутье… Валявшиеся на дороге монетки она угадывала шагов за двадцать. Может, Крон тоже родился с этим?

И воскликнул с раскаянием, от которого Алька сжалась в комок:

– Я совсем ничего о нем не знаю!

Громко отодвинув тяжелый табурет, Линней шагнул к окну, но не к тому, за которым стояла Аля, а к соседнему. Она скользнула за ним следом и замерла чуть сбоку, с беспомощным состраданием наблюдая, как подергивается от пробившейся боли его лицо.

– Может, я справился бы, – сказал Линней так тихо, что кроме нее никто и не услышал. – Вдруг я сумел бы вырастить его в одиночку? Ну да, мне было всего девятнадцать лет… Ну и что? Я просто струсил, а теперь за это должен расплачиваться весь поселок.

Это он прошептал уже совсем неслышно, но слова Жока прозвучали как бы ответом:

– При чем тут ты, Линней? Ты не виноват. И не мучай себя понапрасну… Слышь, что говорю?

Но доктор не услышал, Алька же теперь не видела никого, кроме него. Линней стоял в каком-то шаге от нее, а створки окна были открыты. Стоило податься чуть вперед и протянуть руку…

– Я все жду тебя, – вдруг шепнул он с тоской, и глаза у него стали совсем больные.

«Кого?!» – Аля отдернула уже потянувшуюся руку.

– Может, ты мне поможешь…

Линней глядел на море, которое казалось почти черным, потому что солнце садилось с обратной стороны острова. Если б Алька решила подвинуться чуть влево, то вышло бы так, будто он смотрит на нее. Взгляд у него был тоскливым, а все лицо казалось измученным и стареющим прямо на глазах.

«Ему и сейчас тяжело справляться с этим в одиночку, – догадалась она. – Линней из тех людей, которые могут жить в одиночестве, но не перестают страдать от него… Как бы мне остаться здесь? Как же это сделать?! Я помогла бы ему… Я сделала бы для него что угодно…»

Ее вдруг пронзило: здесь уже село солнце, значит, в той жизни оно скоро встанет.

– Кого ты ждешь? – прошептала она, еще не собравшись с силами, чтобы оттолкнуться от желтой стены его дома и вернуться в свой бесцветный мир. – Может, меня?

Но в тот же момент Аля вспомнила, какое у нее обыкновенное скуластое лицо, и вздернутый нос, в котором нет и намека на изящность, и тусклые русые волосы. Такой мужчина, как Линней, не мог увидеть такую девушку, даже если б ей удалось совсем перебраться в этот мир. Он попросту не заметил бы ее…

Виновато улыбнувшись, Алька отступила от окна, потом повернулась и пошла прочь. Туда, к берегу, который был нарисован ею самой. Она оглянулась только раз: Линней все еще стоял у окна, вцепившись в раму, и смотрел в ее сторону. Будто бы ей вслед… Аля зажмурилась и до того стиснула зубы, что справа жалобно хрустнуло.

«Ну и черт с ним, с этим зубом! – с ненавистью подумала она, все ускоряя шаг. – Зачем он мне? Мне ничто не нужно во мне самой. Все, что необходимо мне в жизни, заключено в теле Линнея. Только он этого никогда не узнает… И не отдаст».

Но зуб не треснул, выдержал. Алька обнаружила это уже в мастерской, с трудом поднявшись с пола. Даже не обернувшись к холсту, она добралась до дивана, где, закинув за голову красивые длинные руки, спала Геля. Повернувшись к ней спиной, чтобы не разбудить взглядом, Аля уставилась на стеллаж с красками, где все банки стояли вроде бы в беспорядке, на самом же деле каждая занимала свое определенное место.

«Я так и не научилась рисовать лица, – подумала она с сожалением. – Но если б и умела… Разве я решилась бы сделать его портрет? Как я объяснила бы – кто это? О, мой милый… Когда я думаю о тебе, у меня начинает так болеть сердце, что, кажется, лучше б оно совсем остановилось. Как же страшно, что мы существуем с тобой в разных мирах, и они соприкасаются только через мою любовь. Я знаю: ты есть. Я знаю, какой ты. А ты даже не подозреваешь о моем существовании. Тебе больше известно о любой песчинке у тебя под ногами. Ты видишь ее… Мне бы превратиться в такую песчинку… Все равно я значу не больше. Я уцепилась бы за твой ботинок, и ты принес бы меня в свой дом. Я закатилась бы в самый угол, чтоб никто до меня не добрался даже самым узким веником, и слушала бы, как ты ходишь, как смеешься, как разговариваешь с людьми, что им советуешь… Это такое наслаждение – слушать твой голос. Он один такой. Ни у кого нет даже похожего. Я специально ходила по улицам и вслушивалась в голоса – твой не спутаешь ни с чьим. И твои глаза не спутаешь ни с чьими… Если б я могла нарисовать их, чтоб наконец почувствовать на себе их взгляд! Но разве можно показывать тебя кому-нибудь? Ты настолько необыкновенный человек, что в тебя сразу же влюбятся… Хотя кто? Кто увидит этот портрет здесь, у меня? Геля?»

Ее передернуло от ужаса: «Нет, только не Геля! Только не такой выбор. Этого я уж точно не переживу… Хотя, говорят, человек способен пережить что угодно. Вот только испытывать на себе не хочется… Я не буду его рисовать. Я никому его не покажу…»

* * *

Перед сном Геля успела подумать: «Никто из духов не захотел с нами общаться… Это плохо?»

Она никогда не была суеверна, так, сплевывала для порядка через левое плечо или бралась за пуговицу, если перед ней успевала прошмыгнуть черная кошка. Но все это, конечно, было не всерьез, скорее, относилось к разряду выработанных годами автоматизмов, как навсегда закрепляется привычка мыть руки перед едой.

Сейчас же все ее тело покалывало от холодного страха, поднимавшегося прямо из живота, где с недавнего времени поселилась чужая, не связанная с ней самой боль. Она была не такой уж и сильной, но почему-то пугала Гелю, не привыкшую к боли вообще: у нее были здоровые зубы, она ничего себе не ломала и не рожала, откуда ей знать боль?

И Геля ощущала ее, как враждебное существо, внедрившееся в самый центр ее организма, подобно бомбе, которая в каком бы месте ни рванула, всегда оказывается в эпицентре взрыва. Геля пыталась думать об этом с иронией и даже припоминала, сколько лет вообще не заглядывала в поликлинику («Где она хоть находится?!»), но почему-то было не до смеха.

То, что этим вечером духи не пошли с ними на контакт, казалось Геле зловещим предзнаменованием. «Чего?» – спрашивала она себя, но искать ответа не хотела. Однако, едва она уворачивалась от одних мрачных мыслей, как в голову уже лезли другие. Они оказывались такими же тяжелыми и, оседая внутри, ничуть не облегчали боли, которая от них только затвердевала.

А в мыслях пульсировало: тридцать лет – это не так уж и мало, история помнила и более скоротечные жизни. Геле не нужно было объяснять, что ценность жизни измеряется вовсе не количеством лет, но до сих пор она считала, будто уже успела сделать достаточно много. Не ломаясь перед собой, Геля признавала, что местное отделение их радиостанции просуществовало пять лет только благодаря ее способности на удивление легко договариваться со спонсорами и рекламодателями. Те на радио, кто Гелю недолюбливал, не упускали случая намекнуть – такой сексуальной девице ничего не стоит уговорить и десяток мужчин.

Когда подобные слухи доходили до Гели, она только посмеивалась. Ей и в голову не приходило ничего доказывать кому бы то ни было и бить кулаком в грудь. Порой Геле казалось, что она уже родилась с убеждением: от дураков лучше держаться подальше и не иметь с ними никаких дел. Поэтому, хотя ей все же приходилось общаться со множеством людей, дружила Геля только с двоими. И так было всегда, сколько она себя помнила.

Иногда она пыталась представить: какой была жизнь до Альки? Ведь прошли же как-то первые семь лет ее жизни… Наверняка она с кем-то играла во дворе! Вот только совсем этого не помнила. По-настоящему все началось для нее только в «эпоху Альки». Геля произносила эти слова с усмешкой, но думала всерьез. С появлением этой девочки Геля будто из куколки превратилась в бабочку и ощутила себя такой, какой и была – красивой и яркой – потому что вдруг увидела свое отражение в светлых Алькиных глазах.

Митя тоже смотрел на нее с восхищением, но оно было другого рода, с примесью негодования на судьбу за то, что эта красота никогда не будет принадлежать ему. Аля же любила ее как истинный художник, который не станет, полюбовавшись, сжигать лес, лишь бы его не нарисовал никто другой.

Внешне все выглядело так, будто это Геля опекает подругу, а заодно и ее брата. Ведь это она платила за аренду мастерской и находила для Альки покупателей. Да и вообще, Ангелина Козырь казалась такой значительной на фоне подруги детства… Но сама-то она знала, что получает куда больше, чем дает, ведь творить чудеса умела только Алька…

Уже проснувшись (как провалилась в сон, и не вспомнила!), Геля неслышно приподнялась, опершись на локоть, и улыбнулась, оглядев подругу. Алька спала на животе, смешно, совсем по-детски скосолапив маленькие ступни и вложив одну в другую. Она всегда забиралась в постель, как мальчишка – в майке и трусиках. Геля пыталась приучить ее к красивым сорочкам, но Аля, восхищенно оглядев себя в зеркале, стаскивала легкий шелковый балахончик и совала ей назад: «Ты лучше сама носи. Я не умею в таких… Буду всю ночь сама себя караулить, как бы не порвать. У меня же плебейские привычки… Да и перед кем мне выпендриваться? Перед Митькой?»

Геля «замогильным» голосом предупреждала: «Рано или поздно у тебя появится любовник. И в чем ты ему покажешься? В этом наряде легкоатлетки тридцатых годов?» На это Алька насмешливо щурилась: «Надеюсь, он захочет увидеть меня не в сорочке, а без нее». Геля грозила ей кулаком: «Учти, мужчины возбуждаются на запах и красивое белье».

Но Алька не любила таких шуток. Она относилась к мужчинам с непонятным Геле уважением. Кажется, она всерьез считала, будто у мужчин тоже есть душа. Гелю это забавляло… Надо же, придумать такое!

Как-то раз она убежденно сказала: «Слава богу, что мы с тобой не влюбляемся. Особенно ты…»

«Почему – особенно я?» – Алька подняла свою смешную мордашку, в которой все вдруг настороженно напряглось. Ей стало страшно услышать ответ.

Не заметив этого, Геля охотно пояснила: «Ты воспринимаешь все слишком серьезно. Творчество. Дружбу. Нет, дружбу я тоже, не сомневайся. Но мужчин… Солнышко мое, я среди них кручусь целыми сутками. Это такие муда… Пардон. Ну, в общем полное… Сама понимаешь – что. Для них ничего серьезного не существует. Особенно если это связано с женщиной. Так и запомни».

Отведя глаза, Аля упрямо возразила: «Может, и мы им кажемся такими же. Ты ведь не заглядываешь им в душу – тем людям, с которыми общаешься. А снаружи мы все кажемся иными, чем есть на самом деле. Вот ты, например…»

«А что я?» – сразу насторожилась Геля. У Альки весело дрогнули уголки губ, которые вообще были такой формы, будто она всегда улыбалась: «Помнишь, как мы встретились с тобой в песочнице?» Геля протяжно вздохнула: «Сто лет назад!» Алька кивнула: «Я ведь тогда тебя еще издали заметила. И сразу подумала: „Вот злюка какая идет…“ Почему-то я тогда была убеждена, что все красивые – очень злые люди. А ты была самой красивой изо всех. И вдруг ты начала расспрашивать, кто меня обидел. Наверное, у меня вид такой был – пришибленный… А это я тебя испугалась».

Геля ласково рассмеялась: «Вот дурочка! Кто тебе внушил такую чушь?»

«Не помню. Мама, наверное… Отец ведь был красивее, чем она… Но ты согласна, что это – чушь? Как и все другие стереотипы. И насчет мужчин тоже».

«Тебе надо основать движение в их защиту, – небрежно посоветовала Геля, ничуть не рассердившись. – Сейчас самое время, а то скоро они совсем выродятся… Правда, будь готова к тому, что феминистки забросают тебя помидорами». Алька только рукой махнула: «Не люблю я никаких движений… Я сама по себе».

«Нет, – возражала в таких случаях Геля. – Ты не сама по себе. Ты со мной».

Чтобы не разбудить ее, Геля, не дыша, сползла с дивана и на цыпочках добралась до стула. Алькины бриджи, в которых она всегда расхаживала по мастерской, свесили с сиденья короткие ножки, а красная маечка, сложившись вдоль, пролегла по ним запрещающей сразу все красной полосой. Ее собственные вещи были аккуратно повешены на спинку стула. Геля взяла брюки и вдруг поняла, до чего же ей лень одеваться. Все в ней: и снаружи, и внутри – было не отдохнувшим за ночь, таким же уставшим, как накануне.

Взглянув на часы, Геля упрекнула себя за то, что опять спала чуть больше четырех часов. Недосыпание высушивало ее изнутри глубокими, корявыми ложбинками, и оборотную свою сторону она представляла уродливой, почерневшей, словно кора старого карагача. Но кроме нее самой никто об этом не подозревал…

Заставляя себя двигаться побыстрее, Геля сунула голову в зеленый пуловер, который носила, бросая вызов распространенному среди женщин предубеждению: цвету ее лица ничто не могло повредить. Не сразу угодив в прорезь узкой горловины, на миг она увидела комнату, будто через толщу морской воды, полной водорослей.

«Я – рыбка в аквариуме, – ей даже не захотелось улыбнуться. Зато мысленно прикрикнула на себя. – Давай двигай, квашня такая! На пенсии отоспишься…»

В отличие от большинства людей, легко забывающих пережитые ощущения, равно как радостные, так и тягостные, и потому оказывающихся не готовыми, когда они возникают вновь, Геля отлично помнила, как хандра уже не раз подкарауливала момент ее пробуждения. И было точно так же лень выползти из постели, противно прикасаться к одежде и не хотелось даже думать о неизбежном: надо выйти на улицу, сесть в машину, ехать куда-то по непроснувшемуся городу. И все ради того, чтобы первым делом его жители могли услышать не меняющийся от времени суток голос диджея Гели Козырь: «Наконец-то вы со мной. Доброе утро! Оно – доброе, надо только поверить в это. Все зависит от вас самих».

Никогда, даже в самом начале, она не старалась казаться язвительной и циничной, как некоторые девушки-диджеи. Не считая нужным стыдиться своего пола и без иронии воспринимая слова о лучшей половине человечества, Геля помнила, что именно в этой самой половине считалось привлекательным, и потому, включая микрофон, начинала улыбаться, зная – по голосу это всегда чувствуется. И не позволяла себе недобро подшучивать над эфирными собеседниками, а уж тем более выставлять их дураками. У нее вызывали презрение журналисты, стремившиеся залезть на голову своему гостю, рискуя растоптать его, лишь бы хоть чуточку подняться самому.

Выбравшись из зеленого пуловера, она едва не вскрикнула: Митя смотрел на нее, оставаясь в той же позе, в какой спал, только повернув длинную голову. В его глазах не было ни мольбы, ни насмешки. Так рассматривают самого себя на детских фотографиях, заранее принимая то, что это прекрасное, вроде бы родное и одновременно далекое существо уже никогда не сольется с тобой. И нет смысла сердиться на судьбу. Ничего не поделаешь. Иначе и быть не может…

– Потрясающе! Я-то думала, что ты спишь, – шепнула Геля, с тревогой взглянув на Альку. Но та даже не шевельнулась.

– Как можно спать, если солнце поднялось? – так же шепотом спросил он.

– Ты уже в состоянии прикалываться? Иди, закрой за мной дверь, чтоб я не щелкала.

Митя послушно выбрался из-под одеяла, от него повеяло теплом, но Гелю это не взволновало. «Кто бы мог подумать? Словно и не со мной было…» – подумала она, через десяток лет разглядев, как сама подбила его на первый сексуальный эксперимент: «Мы же друзья, хоть не так страшно будет!» Узнав об этом, Алька почему-то расплакалась, хотя вообще-то была не из плаксивых: «Ну зачем ты так с ним? Он тебя по-настоящему любит, он не просто так… Как он теперь будет?»

Геле никак не удавалось понять, о чем так убивается подруга, ведь в ее собственном отношении к Мите ничто не изменилось. Она не демонстрировала того, что стала еще чуть равнодушнее к нему, ведь обещанного романами удовольствия друг детства ей доставить не смог. Это случилось гораздо позднее, и уж конечно, не с ним…

Теперь Геля вспоминала себя восемнадцатилетнюю с недоумением: «Неужели я была такой?» Если б ей до сих пор не было стыдно перед Митей – не за распущенность, конечно, которой Геля никогда в себе не чувствовала, а за жестокость, – то этот давний «эксперимент» можно было бы вспоминать, давясь от смеха: Митьку так трясло, она даже опасалась, вдруг он попадет куда-нибудь не туда…

Но Геля и сейчас не смеялась, вспоминая тот день, а еще точнее, старалась вообще не вспоминать, не желая думать о себе хуже, чем требовалось для того, чтобы набираться уверенности. А она была ей необходима: что это за коммерческий директор радиостанции, если он не кричит во всеуслышание, сияя глазами и щеками: «У нас все отлично! Просто отлично. Мы лучше всех!» Рекламодателям нет дела до того, сколько темных пятен у тебя в душе, если снаружи ты – само Солнце. Такой Геля и старалась казаться…