Весенняя вестница

Геля мрачно подтвердила:

– Именно там я скоро и буду.

– Ну я же не об этом! Ты звонила на радио?

– В прямой эфир… Передала привет своей печенке и заказала песенку… За меня позвонили. Конечно, в подробности не посвящали. Хотя от них-то скрывать незачем. Они, конечно, ужаснутся, но убиваться не будут, уж поверь. У нас хорошие ребята, но это ведь не друзья. Только вы с Митькой… А если уж совсем честно, только ты. Знаешь такую песенку? Красивая песенка… Тебе кто-нибудь говорил когда-нибудь: «Только ты…»?

Але и вспоминать не требовалось:

– Никто.

– И мне никто, – бесстрастно заметила Геля. – Я всегда думала, что это впереди. Что разумнее строить свою жизнь по западному образцу: сперва карьеру сделать, квартиру купить, а потом уже семьей обзаводиться. А вот, оказывается, можно и опоздать… Жизнь-то уже и кончилась…

– Еще нет.

– Да, конечно, – она горько усмехнулась, – лежа на диване в твоей каморке, я успею пережить единственную великую любовь… Что ты так смотришь?

Але захотелось вскочить и пробежаться по палате – так мощно взорвалась внутри нее подспудно вызревшая идея.

– Ты что это? – с подозрением спросила Геля. – У тебя глаза какие-то шальные стали.

«Но ведь это может быть только Линней, – в тот же момент поняла Алька. – Никого лучше и быть не может… Как же так… Линней?!»

Ей стало так больно, что захотелось тоже забраться в постель и свернуться клубочком, бормоча только одно: «Нет-нет-нет». Она пыталась уговорить себя: «Не торопись. Нужно подумать… Может, и не надо этого делать».

Но она уже знала, что надо. И торопиться тоже надо. Ведь месяц – это всего-навсего тридцать дней. А может, и того меньше… Для единственной великой любви – непозволительно короткий срок.

– Ты сама-то не заболела? – у Гели встревоженно изогнулись черные брови, очень четкие в изломе.

Многим это преломление казалось искусственным, но Алька помнила – так было и в детстве. Еще в их первую встречу эти острые уголки показались ей колкими и слегка напугали, но с тех пор у нее было время убедиться в их безобидности.

– Не заболела, – ответила она, думая о своем, и не услышала, как непривычно сухо прозвучал голос.

У Гели сразу вытянулось лицо, а брови сошлись распахнутыми для устрашения крыльями.

– В чем дело? – спросила она таким тоном, что Аля, очнувшись, невольно подумала: «Вот так разговаривает коммерческий директор…»

– Я думаю, где взять машину, – неудачно солгала она, упустив из вида брата-таксиста, и сразу же, поняв это, смутилась.

– Не об этом ты думаешь…

Тогда Аля сказала другое:

– Я все еще не могу поверить.

Сразу обессилев, Геля с трудом повернула голову к двери, словно тоже до сих пор ждала, что зайдет врач и воскликнет извиняющимся тоном: «Девчонки, мы ошиблись! То, что у тебя, это не смертельно!»

– Придется поверить, – тускло отозвалась она. – Зачем себя обнадеживать? Если б был хоть какой-нибудь шанс, они, наверное, сказали бы…

– Наверное.

– Вообще-то обычно всем наплевать, но это ведь не тот случай… Откуда он взялся? Я ведь даже не курила… Все опасалась раскашляться в эфире. Вот тебе и здоровый образ жизни!

Аля промолчала, думая о том, что ей предстоит узнать все о боли и смерти не из книги и не с чьих-то слов, а увидеть своими глазами. В этом мире и за его пределами было много такого, что ей хотелось увидеть, но только не это. Она безжалостно напомнила себе: «Но ты можешь увести ее от боли. Туда увести… Разве это не стоит того, чтобы кое-что принести в жертву?» Аля и сама знала, что стоит, ей незачем было мучить себя вопросами. Но ее подавляло, почему так легко обнаружив для подруги укрытие от боли, она продолжает сомневаться и отмалчиваться? Всегда, кажется, с первого дня, Алька была уверена, что способна ради Гели на любую жертву. Она и сейчас твердила про себя: «На любую. Да, так и есть. Но только не Линней…»

– Я схожу куплю тебе журналов.

Она не стремилась сбежать, ей просто было необходимо остаться одной, чтобы внутри нее снова установилось равновесие. Не отдавая себе отчета, Аля никогда не чуралась собственного общества, наедине с собой не ощущая пустоты. Другие люди, даже самые близкие, самые любимые, так сильно действовали на нее эмоционально, что нарушался естественный баланс. Поэтому она не могла работать в чьем-либо присутствии и не использовала натурщиков.

– Сходи, – отозвалась Геля покладисто, и Альке еще больше стало не по себе. Было слишком непривычно видеть ее послушной…

Она беспомощно огляделась:

– Может, еще что-нибудь? Что тебе можно? Фрукты? Кефир?

– А с чего бы мне что-нибудь было нельзя? – раздраженно прошипела Геля, на секунду став собой прежней. – Мне теперь все можно. Неужели я еще буду себе отказывать? Вот выберусь отсюда и первым делом шампанского напьюсь!

Стерпев это, Алька охотно пообещала:

– Вместе напьемся.

– Ладно, – она немного остыла и улыбнулась. – Ты еще вернешься? Тут жутко.

– А куда же я денусь? Если хочешь, я и на ночь останусь.

– Кто тебя оставит! Завтра приезжай за мной прямо с утра…

– Да я же вернусь через десять минут, что ты уже про завтра?

Геля посмотрела на нее, на миг поймав глазами солнечный свет, от которого заволновался спертый воздух палаты. Вокруг маленьких зрачков совсем как раньше вспыхнули искры теплой сосновой смолы.

– На улице мороз, да? Солнце такое… Надо уже подумать про завтра, Алька. И нечего этого пугаться. Но это мы потом обсудим. Дома.

Она назвала ее мастерскую «домом», и от этого у Альки что-то оторвалось от сердца, растеклось по крови. Едва удержавшись, чтобы при всех не сжаться в комок, она быстро спросила:

– А хочешь, я увезу тебя прямо сейчас?

– Увези! – обрадовалась Геля и даже заерзала на подушке. – Только как? Мне же еще нельзя вставать из-за этого шва. Разойдется – лишняя морока будет…

– Я позвоню Митьке, он перенесет тебя до машины.

Геля посмотрела на нее с сомнением:

– Он? Да он меня не поднимет!

«Линней смог бы», – Але стало еще тягостнее от этой мысли, будто лишь сейчас она обнаружила, что на всем свете только он ее подруге под стать.

– Митька жилистый, – пробормотала она. – В нем силы куда больше, чем ты думаешь.

– Может быть, – не сразу отозвалась Геля. – А врачи отпустят?

– Мы расписку напишем.

Слегка ожившие от радости губы насмешливо дрогнули:

– Мы! Потрясающе! Ты решила меня удочерить? Я еще в состоянии накарябать пару строк.

– Вот и пиши пока, – распорядилась Аля, впервые почувствовав себя вправе принять роль ведущей.

Оглянувшись на соседей по палате, которые тихонько переговаривались между собой, она спросила:

– Извините, ни у кого не найдется листка с ручкой?

– Возьми в тумбочке, – безразлично отозвалась одна из женщин, даже не посмотрев на Альку, словно они уже существовали в разных плоскостях и не было смысла наводить мосты.

Наклонившись к Геле, она едва слышно спросила:

– А у них… то же самое?

– Понятия не имею… Но это же хирургия, а не онкология, – и понятливо добавила: – Больные всегда чувствуют себя, как в стеклянном боксе.

У Али едва не вырвалось: «Ты тоже?» Но это и без пояснений было очевидно, раз Геля сказала об этом так уверенно, не добавив даже «наверное». Альке оставалось надеяться на то, что она будет допущена Гелей в закрытый бокс в числе первых посетителей.

– Пойду позвоню Мите, – сказала она, боком сползая со стула. – Закажу его машину и подожду у входа. Ты тут не бузи без меня.

– Ладно, – согласилась Геля, опять поразив незнакомой кротостью. – Только ты скажи, что заказ срочный. Пусть побыстрее. И… ты помнишь? Ничего ему не рассказывай! И еще… ты скажи врачу… этому, синеглазому, что никого не нужно ко мне гонять. Ладно? Какой смысл? Пусть выпишут что надо, и все… На этом и распрощаемся. А что надо? Ивану Ильичу морфин кололи, это я помню. А сейчас? Может, то же, что во времена Толстого? Ну неважно… Ты скажи, чтоб не ходили ко мне. Я никого не хочу видеть. Кроме вас с Митькой…

Кивнув, Аля сбежала в вестибюль, морозно потрескивающий дверями, и заняла очередь к бесплатному телефону. «Хоть здесь оставили», – подумала она с благодарностью неизвестно кому, вспомнив захватившие весь город таксофоны. Потом поругала себя за то, что так и оставила в мастерской мобильник Гели (своего у нее не было), а сейчас он пригодился бы. Но когда позвонили из больницы, Аля сначала вообще не решалась взять трубку, а потом выронила ее и помчалась к Геле, даже не оставив брату записки.

В тот момент Алька о нем и не вспомнила, а теперь растерянно думала: «Как же – не сказать Митьке? Он ведь должен знать, что это последние дни… Насмотреться на нее. Надышаться. Наговориться. С чем же он останется, если не успеет этого?!»

Очередь продвигалась медленно, каждый из звонивших испытывал непонятную Але потребность обстоятельно описать ход лечения и перечислить процедуры, которые принимает, и назвать лекарства. Краем уха выслушивая однообразные больничные исповеди, Алька с отчаянием думала, что даже заболевший человек не торопится жить, если никто четко не ограничил срок жизни. Людям нравится созерцать, как дни стекают между пальцами, сливаясь в тот самый поток, в который не войдешь дважды. Все знают эту истину, но почему-то не пугаются ее. И только единицы бросаются вслед за стремительным течением, пытаясь обогнать, или хотя бы сравняться в скорости, ведь эта река иссякает быстрее всех остальных.

«О чем он пожалел бы, вспомнив вчерашний день, если б сегодня ему поставили такой диагноз, как у Гели? – пыталась угадать Аля, не замечая того, что слишком откровенно разглядывает старичка, то и дело поддергивающего пижамные штаны. – О чем я сама пожалела бы? Я знаю… О господи, как страшно даже думать об этом! Я пожалела бы… Я сейчас жалею о том, как мало времени провела вчера с Линнеем. Я еще не знала, что это в последний раз… Стоп. Значит, я уже все решила? А что тут решать? По-другому и быть не может…»

Ее сердце сбивчиво отстукивало два такта – Лин-ней… Лин-ней… Альке то и дело казалось: стоит ей определенно сказать себе: да, я решилась! – и это двусложное биение тотчас затихнет. Совсем. Как, бывает, умирает в утробе нежеланный ребенок, чувствуя, что душою мать уже отказалась от него.

Альке внезапно вспомнилось, как они лепили пельмени к двадцатилетию Гели. Полуодетая именинница время от времени промелькивала на кухне, одаряя добровольных рабынь счастливой улыбкой, и никто из подруг даже не думал роптать. Тогда-то мать Гели и шепнула Альке с растроганностью, которая теперь казалась чудовищной: «Какая красавица выросла, а? Веришь, а ведь я ее не хотела… Чего только не перепробовала, чтобы вытравить. Даже свечку в церкви ставила, чтоб Бог прибрал, пока не родилась. Тайком в церковь ходила, тогда ж это не одобрялось…»

«Почему?» – обомлела Алька, забыв защипнуть край пельменя.

«Так ведь социализм был…»

«Да нет! Почему вы ее так не хотели?»

Дряблые складочки возле губ напряглись и расползлись в смущенной улыбке: «Да я больше не ее, а замуж не хотела. Парень-то у меня другой был, я его с армии ждала. А этот так… Случайно. Черт попутал! Но ничего. Прожили жизнь, и слава богу!»

С трудом освоившись с тем, что мир может измениться так легко, по-житейски, Аля со страхом спросила: «А Геля об этом знает?» Ее мать не сразу и вспомнила: «Да вроде я не говорила… Неловко как-то!» – «И не говорите!» Та удивилась: «Думаешь, обидится? Да ну… Это ж и не Геля тогда еще была, а так… червячок какой-то…»

Альке тогда хотелось сказать так много – она потерялась в гневном потоке взявшихся ниоткуда слов. Хотелось бросить их скопом в лицо женщине, показавшейся ей чудовищем, но она лишь тоскливо повторила: «Не говорите…»

Добравшись, наконец, до трубки, она заказала Митину машину и отошла к стеклянным дверям. Здесь оказалось еще холоднее, чем у телефона, зато можно было повернуться ко всем спиной, не опасаясь, что это будет выглядеть слишком демонстративно. Алька обхватила плечи, чтобы совсем не замерзнуть, и стала смотреть на дорогу, будто от этого брат мог приехать быстрее.

«Если б он знал, кто его зовет, то примчался бы, сшибая светофоры», – подумала она о Мите и, не заметив того, улыбнулась.

Они были близнецами, и он даже родился чуть раньше, но Аля всегда чувствовала себя старшей. Может, потому что с детства умела воспринимать весь мир, как радость, подаренную нам на короткое время. Никто ее этому не учил, ведь отец ушел от них, когда Алька была еще совсем девчонкой, а мать все годы до второго брака, а после него с удвоенной силой, проклинала и всех мужчин, и «разлучниц», и землю, по которой они ходят. В этом Митя был больше похож на нее, но он злился на жизнь за свой нос, который действительно непонятно откуда взялся: ни у кого в родне такого не было. Этот нос загораживал от него всю красоту мира, с которым он то и дело вступал в бой по разным пустякам. И, конечно, всегда проигрывал…

Ей вспомнилось, как три года подряд Митя отправлялся летом в Москву поступать в МГИМО, потому что на меньшее был не согласен. Всем, до последнего соседского мальчишки, было ясно: просочиться в этот вуз парню из Сибири, да еще и с «четверками» в аттестате, невозможно. Однако Митя ничего не хотел слышать. Аля догадывалась – он бьется головой о стену только ради Гели, и молилась, чтоб у него все получилось, хотя и не верила в это.

Величественная вершина осталась неприступна, и Митя вернулся домой в третий раз, перестав верить в себя окончательно. В армию его не взяли из-за плоскостопия, и это тоже казалось ему унизительным, хотя любой на Митином месте прыгал бы от счастья. Алька пыталась доказать ему это, но брат только сердито щурился и твердил: «Тебе бы так… Вот тебе бы так…»

Но Митя вовсе не был злобным карликом, а улыбка у него была застенчивой, как у приютского мальчишки, которого впервые погладили по голове. Аля подозревала: если б Митя, наконец, нашел то единственное, что, по его же мнению, оправдывало бы его существование, наверняка вывернулся бы наизнанку, лишь бы оправдать свое неведомое предназначение.

Ей вдруг пришла в голову на первый взгляд дикая, но в глубине своей правильная мысль: если б Геля заранее знала, что ее ждет, Алька уговорила бы ее родить от Мити. Тогда он разбудил бы наконец свои дремлющие жизненные силы и вырастил ребенка в любви и достатке. Ради самого себя ему лень было напрягаться, Альке же хватало одной любви, никакой достаток не был ей нужен.

Эта фантазия не показалась ей жестокой по отношению к Геле, ведь в этом случае после нее остался бы хоть маленький след. И стерег бы его верный человек. Для всех троих трагедия заключалась как раз в том, чего не желали замечать люди, пропускающие время между растопыренными пальцами: уже не успеть…

«Даже если б ребенок мог появиться за пару недель, и то поздно, – думала Алька, уже готовая расплакаться. – Сейчас он родился бы больным…»

Когда к крыльцу подошла апельсинового цвета Митина машина с черными брешами цифр на боку, Аля выскочила на мороз, не боясь простудиться, и закричала:

– Митя! Митька, скорее!

Он услышал ее и, не поверив своим глазам, перегнулся к противоположному стеклу. Его круглые глаза стали еще больше, а губы шевельнулись. Еще не выйдя из машины, он уже что-то спрашивал. Потом все же догадался выбраться наружу и побежал к сестре, даже не заперев дверцу.

– Ты что тут делаешь?!

Он затолкал ее назад в вестибюль и обеими руками вцепился в Алькины плечи:

– Ну?!

– Геля здесь, – ответила она уже спокойно, ругая себя за то, что, забывшись, напугала брата. – Да ничего страшного… Аппендикс удалили.

– А, я же говорил! – он торжествующе разулыбался. – А вы не верили, что это аппендицит. Так она теперь заштопанная? Может, будет поменьше задаваться?

Аля отвела глаза: «Бедный ты мой…» И засмеялась:

– Может быть.

Ей бы ляпнуть какую-нибудь пошлость, вроде: «Товар с брачком», чтобы Митя окончательно успокоился, ведь он лучше всех знал, что Аля не станет смеяться над настоящей бедой. И она пыталась себя заставить, вот только язык ни в какую не желал ее слушаться.

Но Митя и так не выглядел встревоженным, ведь он не мог припомнить случая, когда сестра его обманывала, и принял ее слова на веру… Исподволь разглядывая его смеющееся лицо и перебрасываясь обычными фразами, Аля думала: «Неужели ему никогда не приходило в голову, что ее так же легко потерять, как и любого другого человека? Потерять, даже не получив… Неужели я так же потеряю Линнея? Господи, ну почему я такая?! Почему снова думаю о нем, когда Геля… Геля…»

– Эй, что случилось? – Митя пристально вгляделся в ее лицо. – Что-то не так? Ты мне все сказала? Алька! Я же все равно узнаю!

Она с трудом выдавила очередную ложь:

– У нее был перитонит. Операция очень тяжелая… Долго делали. А она домой просится. К нам…

– К нам?! – он так и просиял. – Правда? Так пошли за ней! Это здорово. Ей, наверное, отлежаться надо?

– Надо. С месяц.

– Месяц? Вот здорово!

Чтобы у него не возникало больше вопросов, Аля пояснила:

– Маму она не хочет обременять, а я целый день буду рядом.

Митя с готовностью вызвался:

– Я могу взять за свой счет.

– Нет, не надо, – испуганно вскинулась она. – Геле же отдыхать нужно будет! А ты разве дашь…

У них и так оставалось слишком мало времени для того, что задумала Алька. Теперь присутствие брата могло помешать еще больше, чем когда она сама отправлялась к Линнею.

Внутри нее все болезненно сжалось, едва она произнесла его имя. Она поднималась рядом с братом на второй этаж, на ходу объясняя, что Геле еще нельзя вставать, и нужно будет ее каким-то образом спустить вниз, а сама в каждой тени видела осунувшееся лицо Линнея. То лицо, на которое Аля могла бы, не отрываясь, смотреть всю жизнь и молиться, как на образ… Лицо, проступавшее даже поверх правильных черт Гели…

«Разве я смогу от него отказаться?!» – Альке хотелось закричать об этом так, чтобы Геля услышала и сделала бы это прежде нее. Но она знала, что не имеет на это права. Это был ее замысел, о котором Геля даже не подозревала, и Але в одиночку предстояло пережить последствия.

– Куда в верхней одежде? – крикнул им вслед резкий женский голос, но Митя даже не обернулся, только на ходу стянул куртку.

– Митька, а ты потолстел, – вдруг обнаружила Аля. – Нет, не потолстел… Поздоровел как-то!

«Вчера я не могла этого увидеть…»

– Я подкачался, – смущенно признался он. – У нас там есть небольшой зальчик. Я решил попробовать.

Алька с уважением тронула его руку возле плеча:

– Помогло. Действительно, заметно!

Он повел головой, как одноглазая птица:

– Может, она тоже заметит? Хотя утром она видела меня и ничего не сказала.

– Конечно, заметит! Утром она просто спросонья была, – заверила Алька, не покривив душой, потому что сегодняшняя Геля действительно не могла не заметить.

«Горе открывает нам глаза, – обнаружила она с обидой. – Почему так? Почему человек видит лучше, только оглядываясь назад? Она ведь уже не с нами… Мы уже ее прожитая жизнь. Митька – ее несостоявшаяся жизнь».

– Что-то ты мне не нравишься, – с подозрением пробормотал он, заглядывая сестре в лицо. – Какая-то ты потухшая…

Аля опять попыталась оправдаться:

– Думаешь, я не расстроилась за нее? Она ведь намучилась. А мы даже не знали.

– Они могли бы позвонить и до операции!

– Она забыла у нас мобильник… А это же была срочная операция. Перитонит, он ведь не ждет… Ей было больно.

Он вяло согласился:

– Ну да, я понимаю…

«Что-то почуял, – решила она со страхом. – Нужно получше следить за своей физиономией».

Заглянув первой, Аля разрешила ему пройти в палату, где сразу воцарилась испуганная тишина. Никогда еще Митино появление не вызывало такого эффекта, отметила Алька, покосившись на него. Он не заметил ее взгляда, оцепеневший то ли от присутствия Гели, к которому никак не мог привыкнуть столько лет, то ли от вызванной им самим тишины.

Беспечный голос Ангелины прошелся по ней и легко раскроил надвое:

– А вот и мое любимое такси! Наконец-то… Я уж решила, что вы про меня забыли.

* * *

Она помнила, что перед этим смотрела какой-то фильм… Митька поставил, не сказав названия, а начало Геля пропустила, сосредоточенная на новом для себя положении больной. Не просто больной – умирающей. От этого слова хотелось отмахнуться, как от злой осы, которая все равно исхитрится и ужалит, но есть надежда хоть чуть-чуть оттянуть этот момент.

Фантастика оказалась печальной. Если б Митя знал правду, то, конечно, раздобыл бы какую-нибудь комедию. Но от него уже второй день все скрывали, а он – простая душа! – даже не удивлялся тому, зачем сестра так упорно учится ставить уколы.

В этом эпизоде, где Геля включилась, показывали планету стариков, которые решают отдать весь воздух другой планете, где живут люди помоложе. Каким образом это собирались осуществить, Геля как-то упустила. Но это ее и не заинтересовало. Она смотрела на экранную старушку, тискавшую собачку, и обе казались Геле чем-то похожими на Альку, какой она могла стать лет в восемьдесят… Такие же курносые, с улыбчивыми мордашками и бесхитростными глазами.

«Я не увижу ее такой», – только успела подумать Геля, как тут старая женщина из фильма заговорила, уже не сдерживая слез:

– Ничего, Зюзя, не бойся, мы ведь с тобой уже старенькие. Нам умирать не страшно… Ничего, Зюзя… Ах, моя милая, я так долго жила! Все жила и жила, а самого главного не успела… Никто так и не полюбил меня, Зюзя! И я никого не любила. Кроме тебя…

Геля знала, что Альке видны ее слезы, но даже не пыталась их скрыть. Она только старалась не всхлипывать, чтобы плач не обернулся истерикой, которую Геля все время чувствовала в себе, но ухитрялась удерживать. А вот никакого рака она не ощущала…

Сглотнув слезы, она сказала, не глядя на Алю, но зная, что подруга слушает ее:

– Помнишь, в детстве у меня был золотой сундучок? Не золотой, конечно, на самом-то деле… Маленький такой, его можно было на ладошку поставить. С пластмассовым черным висячим замочком… Мне почему-то все время казалось, что однажды я открою его и обнаружу там чудо. Можешь себе представить? Такие сундучки были, наверное, у всех девчонок…

Алька улыбнулась:

– У меня не было.

Увлекшись, Геля не услышала ее:

– …но именно мой казался мне особенным. Все считали меня такой разумной девочкой, такой правильной… Я и была такой. Я и сейчас такая… Почему же день за днем проверяла этот копеечный сундучок?

– При чем тут – копеечный? – удивилась Аля.

– Да знаю, знаю! Чудо не купишь. Вот ты… Почему ты это умеешь? Почему это дано именно тебе?

Аля усмехнулась про себя: «Я ведь даже не позолоченная».

– Не знаю, – ответила она. – Может, это все ради тебя… Я просто ближе других.

– Ради меня, – повторила Геля и зло рассмеялась. – Что именно ради меня?! Этот рак проклятый? Что я получила от этой жизни? Какую радость? Я, как эта старушка с собачкой…

Вдруг в бок ударило с такой силой, что Геля закричала. Больше от неожиданности и страха, она сумела бы стерпеть, если б оказалась готова. Алька тотчас возникла рядом. Когда у Гели чуть просветлело в глазах, она разглядела, как подруга сжимает в пальцах тонкий шприц.

Молча протянув руку, Геля расслышала, как похрустывают зубы, которые сжала, что было сил. Под волосами было мокро, но отирать ей не хотелось, ведь это выходили невыплаканные слезы.

«Лучше так, – мелькнуло у нее в голове. – Чтоб Алька… не страдала… Она ведь такая дурочка…»

Когда игла выскользнула из ее тела, сделав свое дело, Геля прошептала:

– Я про него не знала, и он меня не трогал. Ведь почти не болело… Они его расшевелили. Он озлобился… Впивается клешнями. Может, я так и умерла бы совсем без болей, если б не эта операция?

– Тебе больше не будет больно, – услышала она Алькин голос, раздававшийся откуда-то из-за ее головы. – Я тебе обещаю. Все будет хорошо… Смотри.

Геля заметила, как она выносит один из своих холстов, и попыталась угадать, что это будет. Но когда Аля поставила его перед ней, удивленно выдохнула:

– Это что? Я не видела раньше.

– Не видела, – не отрывая взгляда от картины, подтвердила Алька.

– Это новая? Когда ты успела ее закончить?

– Давно. Я просто ее не показывала.

– Почему? По-моему, хорошо. Даже очень. Она прямо светится! Отодвинься, я рассмотрю.

Но когда она обернулась, Геля опять едва не вскрикнула. Правда, уже не от боли, а от того, каким оказалось Алькино лицо. Будто это она умирала, а не Геля…

– Сейчас ты все увидишь, – тихо сказала Аля. – Подожди секундочку… Я только соберусь с духом.

– Для чего? – не поняла Геля.

Она не помнила, чтобы Альке когда-нибудь требовались какие-то особые приготовления.

– Для всего. Тебе не больно?

– Сейчас уже меньше…