Город на холме. Книга 3

К вечеру третьего ноября на площадке стояло сорок с лишним человек, готовых работать.

Я взял палку и за полчаса нарисовал на утоптанной земле у Стола то, о чём думал с рассвета: обвод по краю площадки, от осыпи на севере до откоса на юге, с опорой на подпорную стену Санно, которая к тому времени стояла пятью рядами и держала гряды.

Длина у меня выходила сто двадцать шагов.

И вход я нарисовал сразу один, и нарисовал его не дырой, а коленом.

Я знал про это больше, чем про кладку. Прямой проём — это не вход, это место, где стены нет: через него видно насквозь, в него входят в ряд, не сбавляя шага, и всякий, кто стоит внутри, виден снаружи раньше, чем сам увидит. Проход надо ломать. Стена идёт, обрывается и заходит сама за себя; снаружи видно вход, а внутри — глухую стенку; человек делает два поворота и на втором оказывается лицом к камню, а сбоку и сверху от него стоит тот, кто спрашивает, кто он такой. И проходить он должен по одному, а не в ряд.

Я нарисовал это палкой и сказал ширину: полтора шага.

— Мешок на плече боком пройдёт, — сказал я. — Коза пройдёт. Двое в ряд — нет.

Пессо тут же сказал, что это час лишнего на каждой разгрузке, и был прав: у нас на берег приходят лодки, и с лодок носят мешки цепочкой в двадцать человек, и горлышко в полтора шага — это лишний час и ссора на каждом повороте.

— Тридцать разгрузок в год, — сказал я. — Тридцать часов. Сравни с этой ночью.

Спорить он не стал.

Санно всё это время сидел на камне и смотрел на мой чертёж. Потом встал и сказал:

— Колено — это хорошо. Твоя линия — нет.

И мы с ним из-за линии проспорили полтора дня.

Он начал не с входа. Он прошёл всю мою линию из конца в конец, дважды, и на трёх участках сел на корточки и поковырял.

— Здесь опять осыпь.

— Знаю. Снимем её под первый ряд, как под грядами, до серого слоя.

— Сто двадцать шагов до серого слоя — это не гряды. Это две зимы.

И он объяснил, и объяснил при Дессо, и Дессо стоял и слушал так же, как в июле, с тем же лицом.

У меня было три разных грунта на одной линии, а вести одну стену по трём грунтам одинаково нельзя.

На южной трети, у откоса, серый слой выходит почти наружу — там снимать полшага, там можно класть сразу, и там стена может стоять высокая. В середине, там, где площадка, под ногами утоптанная земля с камнем — там надо копать до плотного, локтя на полтора, и это долго. А на северной трети, вдоль осыпи, под всем лежит та самая ползущая мелочь, по которой зимой идёт вода, и там класть стену нельзя вообще: она поедет вместе с осыпью, как поехал мой первый ряд в начале июля.

— А что там делать?

— Или отступить внутрь, на твёрдое, и потерять площадку. Или сначала сделать то, что мы сделали под грядами, и только потом ставить.

— Сколько?

— До весны.

Я в тот момент сказал ему то, что говорят все начальники на свете, и сказал тем же голосом, каким говорили мне.

— У меня нет до весны. У меня есть сорок человек сегодня, и через неделю их не будет.

Он ответил спокойно:

— Тогда поставь до весны плетень и колючку, а стену начни там, где она встанет.

Вот этого я не ожидал. Я ждал, что он будет требовать делать всё по-своему и сразу, и приготовился объяснять ему про людей и про зиму, а он предложил мне временное, и предложил его первым.

Так мы и сделали.

Южная треть, от откоса до Стола, — каменная, сразу и всерьёз, на серый слой, толщиной в полтора локтя внизу, с продухами через три шага. Средняя — каменная, но в этом году только основание и два ряда, дальше весной. Северная, вдоль осыпи, — плетень на кольях, в рост человека, с колючкой поверху и с внешней канавой, и всё это с ясным сроком: пока не снимем осыпь.

Сто двадцать шагов обвода я в итоге сократил до девяноста двух, отступив на севере внутрь на четыре шага и отдав осыпи полосу, на которой стояли два навеса.

Навесы переносили те, кто в них жил. Первым перенёс свой Пессо, который в июле спрашивал, зачем ему стена, если его гряд наверху нет.

А про второй вход спор всё-таки был, и был он короткий.

Я хотел на ночь закладывать верхний проход камнем и держать днём оба: нижний, широкий, к гальке, под разгрузку, и верхний, узкий, к тропе, для коз и воды.

— Два входа — две ночные стражи, — сказал Санно. — У тебя людей на одну.

Это я мог оспорить и оспаривал, и считал вслух, и досчитался до того, что вторая стража стоит мне двух человек каждую ночь всю зиму, то есть ровно столько, сколько я не поставил в октябре.

— Один вход, — сказал я. — Колено. И створка.

Тогда он взял у меня палку и стал показывать, как это делается из того, что у нас есть.

Створку в проём такой ширины не навесишь: нет петель, нет дерева на раму, нет человека, который её навесит. Значит, створка стоит не в проёме, а за ним, изнутри колена, там, где её не видно снаружи и где на неё нельзя навалиться разбегом. Стоит она на двух каменных пятках, вытесанных под пяту, и запирается поперечным брусом, который заводится в гнёзда, оставленные в кладке при кладке, — а значит, гнёзда надо закладывать сейчас, а не выбивать потом.

— Кто её сделает?

Он посмотрел на меня как на человека, который пять месяцев не спросил самого простого.

— Я.

Оказалось — и это я узнал только в тот день, на пятом месяце знакомства, — что он не просто каменщик. В Кирне он был из двора, который делал вытяжки и чинил лодки, и тесать он умел раньше, чем класть, и, когда зашла речь о створке, он ушёл к вытяжке и часа через два вернулся с рамой.

Щит вышел из жердей, связанных в два слоя крест-накрест и обшитых снаружи тем, что нашлось. А брус он вытесал за день и вытесал из обломка кормового бруса старого челна, который лежал у нас на вытяжке с июня и который я трижды собирался пустить на дрова.

Насса сказала, что она его как раз и собиралась пустить на дрова, и что теперь у неё нет ни бруса, ни дров, и что она это запишет.

— Записывай, — сказал он.

Дальше они спорили до темноты, и спорили не про брус.

Он поставил створку так, что она открывалась внутрь и направо, и сказал, что так правильно.

Она сказала, что так неправильно: справа от входа у неё стоит посуда и сушится рыба, и что каждый раз, когда створку откроют, её будут закрывать о её горшки, и что на это уйдёт вся зима и все горшки.

— Переставь посуду.

— Переставь створку.

Он сказал, что створка навешена по камню и что перевесить её — это перебрать пятку.

— Сколько?

Он подумал.

— Полдня.

— Вот и переберёшь.

И он перебрал. Он перебрал её на следующее утро и потратил на это не полдня, а весь день: вторая пятка легла плохо и её пришлось вынимать; и он весь этот день ругался; и Насса раза четыре проходила мимо со своими горшками и один раз остановилась и постояла.

Я это видел от Стола.

Я стоял и смотрел, как немолодой каменщик из Кирны перекладывает камень, чтобы женщине с одиннадцатью чужими детьми не пришлось переносить посуду, и как эта женщина ходит мимо и делает вид, что идёт по делу, и до меня доходило медленно, потому что я в тот день думал про плетень и про колючку.

Я, кажется, единственный на всём берегу, кто это заметил последним. Тисса потом сказала, что знала с июля.

Всё, что я написал про ограду, заняло две недели. А в тот первый вечер, третьего ноября, когда на месте сарая ещё тлела зола и у неё дежурили двое, я чинил дверь.

Никакой двери у нас, конечно, не было. У нас был вход, завешенный шкурой на двух жердях, и одну жердь в ту ночь выломали — не чужие, а наши: кто-то из бегавших в темноте налетел на неё плечом.

Я тесал новую жердь у очага, при лучине, и тесал долго — тесать я умею плохо.

Тисса сидела рядом и кормила. Тавва к тому дню ела уже хорошо и сама, и после болезни начала прибавлять, и в ту неделю Тисса впервые за месяц спала одну ночь подряд от темноты до света — но не эту ночь и не следующую.

— Покажи руки.

Я показал. Ладони у меня были ободраны о тростник, и на левом предплечье шла длинная ссадина от древка, и она посмотрела на это и ничего не сказала.

Потом спросила:

— Чего ты испугался?

Я сказал сначала неправду, и сказал её не нарочно: я сказал, что испугался за груз.

Она подождала. Она это умеет — ждать ровно столько, сколько нужно, чтобы человек услышал сам себя, и я это за ней знал и всё равно каждый раз попадался.

И я сказал, как было.

— Я в темноте два раза поднял нож на своего. Первый — на Умпо. Второй — на мальчишку Марры. Я его не узнал. Я его просто не достал ростом.

И дальше:

— Я всю жизнь умел одно. Я умею взять человека в темноте. А сегодня оказалось, что там, где я живу, это умение работает против меня, потому что тут в темноте все свои.

И ещё одно, чего я не собирался говорить и сказал.

— Того, у сарая, я не хотел убивать. Я его вёл живым. Я помнил про Умпо и думал, что живой он стоит дороже. А он споткнулся о нашу же кладку.

Она не стала меня утешать.

— И что теперь.

— Теперь ограда. И в ограде одна дыра, и ночью её закрывают, и всякий, кто внутри, — свой.

Она подумала над этим и сказала, что это хорошо.

А потом сказала своё, и её оказалось конкретнее моего.

— Я стояла у входа с ней на руках и не знала, куда идти.

Она сказала: у меня на руках ребёнок, и у меня горит вниз по склону, и наверху тропа, и я не знаю, куда мне — вниз к воде, где вас всех слышно, или вверх, где темно, или стоять. Я простояла у входа, пока не прибежал Умпо и не сказал идти вниз. Умпо. Мальчишка, который у нас четыре месяца и которого вы взяли в драке.

— Место есть. Под скалой, у посуды. Там камень над головой, и там Насса.

— Оно есть у тебя в голове. — Она переложила Тавву. — Скажи его вслух при всех. И скажи два раза. И заставь их сходить туда ногами, всех, с детьми, днём, чтобы они прошли этот путь до того, как пройдут его ночью. И поставь при нём двоих, потому что Насса сегодня звала и не дозвалась.

Я сказал, что плита у Стола тоже была придумана летом и что она не помогла.

— Помогла. Пессо вышел пустой.

— И остался без зимы.

— И получил своё из общего. Завтра об этом будет знать весь берег. Но не жди, что в следующий раз все сразу поймут, куда идти. — Она помолчала. — Это не значит, что плита плохая. Это значит, что одной плиты мало.

Мы так и сделали через день, и первый раз вышло скверно: дошли за время, за какое можно было дойти дважды, потеряли двоих детей, которые побежали за матерями не в ту сторону, и одна старуха отказалась идти вовсе и сказала, что она в своём доме и останется.

Второй раз, в декабре, вышло лучше.

Жердь я дотесал за полночь и вставил, и она встала криво.

Тисса посмотрела на этот перекос и сказала, что теперь шкура будет собирать воду и лить на порог.

— Переделаю завтра.

— Не переделаешь. Ты завтра будешь на ограде.

— Тогда пусть висит криво.

— Пусть.

Потом она перелезла через меня к корзине: Тавва завозилась, и я лежал и слушал, как она её перекладывает, и как та сопит, и как снаружи, у чёрного пятна на месте сарая, кто-то ходит и переговаривается: там всю ночь с третьего по четвёртое дежурили двое: зола ещё тлела и ветер мог поднять искру.

Одним из этих двоих был Лаппо, который сам попросился и которого никто не гнал.

Глава 8 "Дождь в доме"

Глава 8. Дождь в доме

Крыша у нас потекла в ночь на одиннадцатое декабря, и потекла она не в том месте, которое я проверял.

К декабрю на площадке стояло одиннадцать домов и четырнадцать навесов.

Дом у нас считался домом, если у него было каменное основание в два ряда, стены насухо в полтора локтя высотой, жерди, тростник и очаг внутри; всё остальное было навесом, и навесы к зиме обкладывали с внешней стороны камнем, как советовала старуха из дома Тавы, и обкладка эта съела у нас три недели ноября и не дала ничего, кроме тепла, которого не видно.

Наш дом Санно поставил ещё летом, третьим.

В ноябре мы взялись переделывать кровлю перед зимой, и я пришёл к нему с расчётом связок.

Тростник мы резали в мочажине с двадцать пятого ноября, когда стало ясно, что весь запас у нас сгорел вместе с сараем.

Резали его вшестером, носили наверх в связках по восемь, и одна связка — это полшага кровли, и это я знал точно, потому что считал их каждый вечер, как считаю всё.

На одиннадцать домов и на перекрытие прохода у меня выходило триста двадцать связок, а резали мы в день шестнадцать, и в мочажине после дождей стояла вода по колено, и люди возвращались оттуда синие.

И тогда я сделал то, что делает всякий, у кого не сходится: я сэкономил на том, чего не видно.

Я положил скат положе.

Санно сказал мне про уклон один раз, в ноябре, стоя у нашего дома с жердью в руках, и сказал он это коротко: на ладонь в шаг вода стоит, на две — идёт. Я ответил, что на две уходит на треть связок больше, а у меня тростник в воде по колено и люди без башмаков, и он пожал плечами и положил, как я сказал, потому что дом был мой.

Одиннадцатого в третьем часу ночи мне на лицо упала вода.

Не капля — вода: на плоском скате, там, где две связки легли внахлёст не в ту сторону, за вечер набралась ложбина, ложбина размокла, и через неё сошло разом столько, сколько я потом вынес из дома двумя горшками.

Тисса встала раньше меня.

Она вытащила Тавву из корзины, перенесла корзину к левой стене, поставила её на два плоских камня, накрыла циновкой домиком и только после этого сказала мне, что я лежу в воде.

Я сказал: вижу.

Она сказала: ты лежишь в ней третью минуту.

Я вылез наружу с тряпкой и с плоским камнем, и в этом было ровно столько смысла, сколько бывает в любом ночном ремонте.

Дождь шёл мелкий и косой, тот самый декабрьский, который не идёт, а стоит; я залез на кладку, нашёл ложбину рукой, потому что видно не было ничего, прижал тряпку камнем и слез.

В доме стало капать в двух новых местах.

Вода, которую я согнал с ложбины, ушла под связки и пошла по жердям вбок, и к утру у нас текло над очагом, над постелью и над той стеной, где стояла корзина с ребёнком, и Тисса перенесла корзину в третий раз, и в третий раз она ничего мне не сказала, и это было хуже всего.

Утром я собирался на ограду.

У нас на ограде с третьего ноября шла своя очередь: южную треть Санно клал с людьми на серый слой, среднюю мы довели до второго ряда и бросили до весны, северную закрыли плетнём с колючкой, а в колене стояла створка, и к створке я собирался в то утро ставить второй брус, потому что первый ходил в гнёздах и его било ветром всю ночь.

Я сказал это вслух, натягивая мокрое.

Тисса стояла у очага, который не разгорался, потому что тяга шла не вверх, а в дыру, и дым лежал в доме на высоте моего плеча.

Она сказала: ты сегодня на крыше.

Я сказал: у меня в колене брус ходит.

Она сказала: у меня в доме ребёнок за одну ночь спал в трёх разных местах, и в четвёртое я её уже не понесу, потому что четвёртого места нет.

Мы проспорили ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы услышать себя.

Я сказал: если ночью тронут створку, я потеряю поселение.

Она спросила: а если ребёнок к весне сляжет, что ты потеряешь?

Я сказал, что брус можно поставить за половину дня.

Она сказала: поставь его вечером.

И я поставил его вечером, при огне, вдвоём с Кисто, и это вышло хуже, чем вышло бы днём, и второе гнездо мы разбили и заложили заново, и я до сих пор считаю, что она была права, а гнездо — моя вина, а не её.

Крышу мы раскрывали вдвоём с самого утра.

Раскрывать оказалось вчетверо быстрее, чем крыть: мокрые связки идут вниз сами, стоит выбить из-под них прижимную жердь, и через час у нас над головой было небо, а в доме — вся наша жизнь под двумя циновками и перевёрнутым корытом.

Санно пришёл к середине дня.

Он обошёл дом снаружи, посмотрел на голые жерди, влез, потрогал конёк, слез и не сказал ничего.

Я сказал: скажи.

Он сказал: я уже говорил.

Я сказал: скажи ещё раз, мне полезно.

Он сказал: на ладонь в шаг вода стоит, на две — идёт.

Мы подняли конёк на две ладони, и это стоило нам двух новых жердей, семнадцати связок сверх счёта и полутора дней.

Жерди вытесал Санно; тесал он их у себя, под навесом, и принёс обе на плече, и по дороге обе намокли, и одну потом повело.

Семнадцать связок я взял из запаса, отложенного на дом Марры, и Марра об этом узнала в тот же вечер, и сказала мне, что это уже второй раз, когда её крыша уходит на моё дело; первый был третьего ноября, когда я сорвал ей кровлю, чтобы не занялся весь нижний ряд.

Я сказал, что ей поставят следующей.

Она сказала: ты это уже говорил.

Кончили мы к темноте двенадцатого, мокрые до нитки и злые, и последнюю связку я уронил себе на голову, и с неё мне за шиворот сошло столько воды, сколько я за весь день вынес из дома.

Тисса села на камень у входа и засмеялась.

Она смеялась долго, с той самой хрипотцой, которая у неё появлялась от усталости, и смеялась она не над связкой, а над тем, как я стоял: с мокрой головой, с тростником на плечах, с поднятыми руками, в которых уже ничего не было.