Читать книгу Девять жизней любви (Лариса Лазарова) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Девять жизней любви
Девять жизней любви
Оценить:

4

Полная версия:

Девять жизней любви

Она взяла сумку, накинула пальто и вышла из квартиры. В подъезде было холодно и темно — лампочка на лестничной площадке опять не горела. Она шла на ощупь, держась за чугунные перила. На улице снег падал густо, мягко, и двор был почти беззвучным. Только скрип ее шагов по свежему снегу и далекий лай собаки где-то за гастрономом. Она дошла до третьего подъезда. Поднялась на четвертый этаж и постучала в дверь квартиры тети Кати.

Дверь открылась почти сразу. Тетя Катя стояла на пороге в цветастом халате, с бигуди на голове, закрученными в тугой узел. Улыбалась так широко, что Татоха увидела золотой зуб на верхней челюсти.

— Заходи, Наташка, заходи! — прикрикнула она, отступая в сторону. — Я уже заждалась. Все приготовила, как ты велела. Пол газетами застелила, стены вымыла.

Татоха шагнула в прихожую, скинула пальто и принюхалась. В квартире пахло свежим хлебом, жареным луком и еще чем-то сладким, похожим на ваниль. Квартира была похожа на сотни других хрущевок. Узкий коридор, обклеенный обоями в цветочек. Старая вешалка с облупившимся лаком. На кухне — занавески из тюля и запах чеснока, который въелся в стены. Санузел был в конце коридора. Тетя Катя уже открыла дверь, приглашая Татоху зайти.

— Смотри, — широко развела руками она, — я сделала, как ты просила. Свежепокрашено, голубенькой масляной краской, как у всех. Надеюсь, ляжет хорошо.

Татоха зашла в совмещенный санузел и остановилась. Это было маленькое, тесное помещение. Ванная чугунная, с облупившейся эмалью. Унитаз с бачком, на котором лежала крышка с рисунком из листиков. Над раковиной висела веревка с мокрым полотенцем. Стены были свежевыкрашены в голубой цвет, который она ненавидела и любила одновременно. Ненавидела за то, что он был везде — в подъездах, в туалетах, на кухнях. Любила за то, что он был чистым, невинным, как небо в ясный день. Пахло масляной краской, свежей и терпкой. Запах перебивал даже привычный запах сырости и хлорки.

Татоха поставила пакет на пол, открыла и начала доставать инструменты. Она выложила на старую табуретку банки с красками — белила, охра, синяя, черная, немного красной. Рядом поставила жестяную банку с уайт-спиритом, от которого тут же запахло резким, химическим сладко-кислым запахом. Кисти она разложила в ряд по размеру — от тонкой, с почти прозрачным ворсом, до широкой, щетинной. Ею можно было наносить фоны. Палитра была старая, деревянная, с выщербленными краями, но работала. А куда бы делась.

— Начинаю, — сказала Татоха, беря в руку карандаш.

Тетя Катя стояла в дверях, сложив руки на груди, и смотрела с любопытством. Она явно хотела увидеть процесс, но не мешала. Понимала, что это важно. Татоха прикрыла глаза на секунду, представляя стену перед собой. «Оттепель» — серое небо, мокрый снег, грязная дорога, фигура человека. Она видела эту картину в деталях, знала каждый мазок и тень. Начала с наброска — тонкие линии карандаша на голубой масляной краске, которые прокладывали путь для кисти. Карандаш скрипел, оставляя бледные следы на свежей поверхности. Татоха чувствовала, как мир вокруг нее исчезает.

Она смешала краски на палитре — белила с охрой, чтобы получить серый. Добавила немного черного, чтобы сделать его глубже. Запах растворителя ударил в нос, смешиваясь с запахом масляной краски и старого дерева. Она обмакнула кисть и начала наносить первый слой — небо. Широкие, ровные мазки, которые ложились на стену плотно, маслянисто. Оставляя за собой влажный след. Кисть была жесткой, щетинной. Оставляла на стене характерные бороздки, которые Татоха потом сглаживала.

Она работала в тишине. Только изредка слышала, как тетя Катя вздыхает или переступает с ноги на ногу. Где-то в квартире зашумел чайник. Запах горячей воды смешался с запахом краски. Татоха погрузилась в работу, и время перестало существовать. Она не слышала, как за окном шумит ветер, как стучат по трубам батареи отопления. Не чувствовала холода, хотя дверь в санузел была открыта и сквозняк гулял по коридору. Она видела только стену, кисть и цвета, которые рождались на палитре.

Через час она остановилась, чтобы перевести дух. Голубой фон теперь был закрыт плотным слоем серого неба, которое начинало приобретать ту самую тяжелую, свинцовую глубину, которую она так любила в картине Васильева. Она отставила кисть в банку с растворителем, и оттуда пошел резкий запах. Он всегда ассоциировался у нее с детством. С папиной мастерской, где пахло красками, скипидаром и табаком.

— Ой, — раздалось из коридора. — У тебя здорово получается.

Татоха обернулась. Тетя Катя стояла в дверях, прижимая к груди какую-то тряпку. Глаза ее расширились. В них было столько искреннего удивления, что Татоха почувствовала, как на душе становится теплее.

— Правда? — спросила она, поправляя выбившуюся прядь волос. — Еще не доделано.

— Правда, — подтвердила тетя Катя. — Я думала, ты просто картинку нарисуешь, а ты... как будто в стену заглянула. Как будто там, внутри, человек живет. Настоящий.

Татоха улыбнулась. Ей хотелось ответить что-то скромное, но внутри все пело. Она закончила свою первую часть работы и смотрела на стену глазами художника, а не девушки с халтурой. Ей нравилось то, что она видела. Руки дрожали от напряжения, но глаза горели.

— А можно и на кухне тоже? — спросила тетя Катя, хихикая. — Прямо над столом, чтобы я смотрела и радовалась.

Татоха засмеялась.

— Можно, если денег не жалко, — ответила она.

— Найдем! — тетя Катя подмигнула и понизила голос до доверительного шепота. — Деньги надо брать из мужчин. Вот у меня, знаешь, как было? Мой-то, покойник, вечно ворчал, что я много трачу. А я возьму, да и утаю. Копеечку к копеечке.

Татоха нахмурилась. Она не любила такие разговоры — про мужиков, деньги, хитрости, которые женщины использовали выживая. Она была слишком честной для этого, или, может быть, слишком гордой. Ну, или время еще не пришло. Она промолчала, сделала вид, что внимательно рассматривает рисунок.

В этот момент входная дверь громко хлопнула, и в коридоре раздались тяжелые шаги. Тетя Катя вздрогнула и обернулась.

— Мам? — спросила она. — Ты уже вернулась?

Из коридора донеслось ворчание, и через секунду в дверном проеме появилась старая женщина. Это была мать тети Кати — маленькая, сухонькая, с волосами, заплетенными в седую косичку. С лицом, изрезанным морщинами. На ней было старое пальто и шерстяной платок, накинутый на плечи. Увидев Татоху, стоящую с кистью в руках, она остановилась и вперила в нее недоверчивый взгляд.

— О, — протянула она. — Это что за хулиганка у нас тут?

— Мам, — проворковала тетя Катя умиротворяющим тоном, — это Наташа. Она рисует.

— Рисует? — переспросила старуха, подходя ближе. — Я вижу, рисует. Глянь, что она с моей стеной сделала!

Татоха отступила на шаг, вжимаясь спиной в чугунную ванну. Она чувствовала, как воздух в помещении становится плотным и тяжелым. А запах краски, который еще минуту назад казался приятным, вдруг стал едким и почти невыносимым. Снова эти взгляды и осуждение.

— Мерзость! — воскликнула старуха, показывая на стену. — Всю краску испортила! Разве можно стены пачкать такой ерундой? Люди добрые для чего голубенькой красят? Чтобы глаза радовало! А ты тут чернятину развела!

— Мам, не мешай, — твердо сказала тетя Катя. — Она делает красиво. Ты же сама хотела, чтобы у нас было не как у всех.

— Хотела, — буркнула старуха. — Но не такое же! Что тут понимать? Какая-то грязь. И где люди? Где дорога? Небось, иностранец какой-то нарисован, а не советский человек.

— Это наш, советский, — сказала Татоха. Голос ее дрогнул, но сдержалась. — Константин Васильев. Русский художник. Его открытки продают в магазинах.

Она соврала про магазины. Открытки были букинистическими. Из тех, что она нашла в старой книжной лавке, где торговали списанными изданиями. Но старуха не знала этого. Она только услышала слово «русский» и призадумалась. Но ненадолго.

— А говоришь, иностранец! — сказала она, хотя уже с меньшей уверенностью. — Я-то думала, а ты...

— Мам, — перебила тетя Катя, повышая голос. — Дай ей работу закончить. Я заказывала и плачу. Иди чайник поставь.

Старуха насупилась, но отступила. Она что-то проворчала себе под нос, повернулась и пошла в сторону кухни. Но у самого порога остановилась, обернулась и, плюнула в сторону стены. Осторожно, так чтобы не попасть на свежие мазки, и скрылась за дверью.

Тетя Катя закатила глаза и повернулась к Татохе с извиняющейся улыбкой.

— Извини, Наташ, — сказала она. — Она старая. Всё ей не так. Ты продолжай, я чай поставлю.

Татоха сглотнула. Она чувствовала, как руки дрожат — от злости, обиды и несправедливости. Которая была так привычна, но все равно задевала. Она глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Запах краски и растворителя ударил в нос. Она закрыла глаза на секунду, чтобы восстановить дыхание. Потом снова подняла кисть, окунула ее в смесь белил и синего, и начала наносить следующий слой на стену. Добавляя глубины и деталей.

Она рисовала фигуру человека. Небольшую, почти неуловимую, но уверенную. Человек шел по грязной дороге сквозь серое небо, и ветер развевал его одежду. Татоха работала медленно, внимательно. По мере того, как фигура вырисовывалась, она чувствовала, как внутри стихает злость и наступает спокойствие. Ей не нужно было никому ничего доказывать. Она просто рисовала. Это делало ее счастливой.

Через полчаса она закончила основную часть работы — небо, дорога, фигура. Оставались мелкие детали: ветки, снег, тени. Она поставила кисть в растворитель, вытерла руки о тряпку и сделала шаг назад, чтобы оценить результат. Стена была живая. Человек на ней шел, и она знала, куда он направляется. Он шел к горизонту, туда, где небо становилось светлее.

— Красиво, — сказала тетя Катя, которая стояла в дверях. В голосе звучало восхищение. — Наташ, ты настоящая художница.

Татоха повернулась к ней и улыбнулась. Она хотела сказать что-то в ответ, но слова застряли в горле. Она просто кивнула. Тетя Катя подошла к ней, сунула ей в руку две карамельки в ярких обертках.

— Возьми, — хихикнула она. — «Гусиные лапки». Я у Гастронома взяла, специально для тебя.

Татоха взяла конфеты, развернула одну и положила в рот. Сладкий, чуть кисловатый вкус разлился по языку.

— Спасибо, — поблагодарила она. — На кухню я завтра приду. Только нужно будет краски добратьт, у меня немного осталось. Там, наверное, понадобится больше.

— Договорились, — тетя Катя кивнула. — Приходи, я приготовлю что-нибудь вкусное.

Татоха собрала свои инструменты, сложила кисти в пакет и вышла из квартиры. В подъезде было темно и холодно. Она чувствовала только сладкий вкус карамели на языке и странное, почти забытое чувство гордости. Она была художницей. Нарисовала картину на стене. Теперь стена была живой. И ничто не могло отнять у Татохи этого прекрасного чувства.

Когда она вышла во двор, снег уже перестал падать. Серое небо стало чуть светлее. Голуби на голубятне сидели на крыше, нахохлившись. Смотрели на мир желтыми круглыми глазами. Татоха улыбнулась им, засунула руки в карманы и пошла к своему подъезду. Она знала, что завтра придет опять. И что послезавтра тоже. И что, может быть, однажды она нарисует что-то большее, чем стена в санузле. Но сегодня ей было достаточно.

Она была абсолютно счастлива.

Глава 8. ВСТРЕЧА У БИБЛИОТЕКИ


Вторник в университетской библиотеке пах так же, как и любой другой день. Старой бумагой, переплетным клеем, пылью и чуть сладковатой сыростью, которую не могли победить ни сквозняки, ни редкие проветривания. Высокие сводчатые потолки с лепниной, которая уже начала крошиться по углам, создавали ощущение, что ты находишься внутри огромного сундука. Набитого чужими мыслями и забытыми историями. Татоха любила это место за его тишину.Не ту гулкую, больничную тишину, а живую, наполненную шелестом страниц, осторожным покашливанием и мягким скрипом стульев о паркет. Здесь можно было спрятаться. Забыть, что за окном — снег, промозглый ветер и вечная нехватка денег.

Она вошла в читальный зал и остановилась на пороге. Давая глазам привыкнуть к полумраку. Лампы с зелеными абажурами горели на каждом столе. Их теплый, чуть желтоватый свет разливался по комнате, смешиваясь с редкими лучами серого дня, которые пробивались сквозь высокие окна. В этих лучах кружились пылинки, медленно и невесомо. Снежинки в безветренную погоду. Они танцевали над головами студентов, которые сидели за тяжелыми дубовыми столами, склонившись над учебниками и тетрадями. Кто-то писал конспекты, и скрежет шариковых ручек по бумаге звучал как тихий, монотонный дождь. Кто-то перелистывал страницы. Шорох был похож на вздохи старого дерева. В углу, за высокой стойкой, сидела библиотекарь. Пожилая женщина в очках на цепочке. Перебирала картотечные ящики, тихо бормоча что-то под нос о задолжниках. Не сдавших книги вовремя.

Татоха сняла пальто, повесила его на вешалку у входа и прошла к своему любимому месту. К столу у окна, откуда видна была улица и где свет падал особенно мягко. Она села, открыла учебник по языкознанию, который ей нужно было выучить к зачету. Уставилась в строчки. Но слова плыли, не желая складываться в предложения. Она читала, а видела перед собой стену тети Кати, на которой она рисовала «Оттепель». Серое небо, дорогу, человека. И чувствовала запах масляной краски и уайт-спирита. Въевшегося в ее пальцы до самых костей.

Она вздохнула, закрыла учебник и достала из сумки блокнот. Старый, с пожелтевшими страницами, переплетенный в коленкор. Она купила его на толкучке за тридцать копеек, и он хранил в себе ее тайны. Наброски, идеи, лица, которые она боялась показать кому-либо. Она открыла его на чистой странице и взяла карандаш. Пальцы сами потянулись к бумаге, и она начала рисовать. Не думая, не анализируя, просто позволяя руке двигаться.

Сначала появился двор. Она рисовала его по памяти. Пять хрущевских пятиэтажек, замкнутых периметром, с серыми панелями и облупившейся штукатуркой. Потом — голубятню, с ее деревянными стенами и сеткой на окнах, из которой доносилось воркование. Следом — стол для домино, стоящий на бетонированной площадке, с темными кругами от пивных банок. Рисовала тонкими, почти прозрачными линиями, и карандаш скользил по бумаге легко. Знал дорогу сам.

А потом она нарисовала его. Камена. Не лицо, нет. Она побоялась бы рисовать лицо так открыто, в библиотеке. Где каждый мог заглянуть ей через плечо. Она нарисовала его спину и фигуру. Он сидел на скамейке. Смотрел куда-то вдаль. Руки его были скрещены на груди, ноги вытянуты, голова слегка наклонена. Она рисовала его так, как видела в тот вечер на катке. Когда он стоял у бортика в расстегнутой дубленке, а снежинки падали на его черные волосы. Она добавила шарф, который он отдал ей. Нарисовала особенно тщательно, передавая каждую клетку. Она не замечала, как идет время. Не слышала ни шороха страниц, ни скрежета ручек, ни тихого покашливания библиотекаря. В своем мире, где существовали только бумага, карандаш и этот человек.

— Рисуешь меня?

Голос раздался так близко, что она вздрогнула. Карандаш дернулся, оставив на бумаге некрасивую черту. Она подняла голову и увидела его. Камен стоял напротив, с той стороны стола, и улыбался. Он был в том же белом пуловере, что и в прошлый раз. От него пахло одеколоном и свежестью. Он держал в руках толстую книгу. Похоже, технический справочник. Смотрел на нее с мягким любопытством.

— Я… — она попыталась сказать что-то, но слова застряли в горле. Быстро захлопнула блокнот, но было уже поздно. — Нет, просто рисовала… двор.

— Можно посмотреть? — спросил он, присаживаясь и оставляя книгу на столе.

— Там грязно, — ответила она, чувствуя, как краска заливает щеки. — Наброски, ничего особенного.

— Я люблю грязные рисунки, — отмахнулся он. — В них больше жизни.

Она помедлила, но потом неохотно открыла блокнот и повернула его к нему. Он посмотрел на рисунок, лицо стало серьезным. Она ждала осуждения, насмешки, хотя бы легкой улыбки — но он молчал. Молчание было красноречиво.

— Это я? — спросил он наконец.

— Похоже? — выдохнула она, не зная, какой ответ хочет услышать.

— Нет, — сказал он, и она почувствовала, как внутри что-то рухнуло. Но он продолжил: — Я никогда не сижу так спокойно. Внутри я всегда волнуюсь. Особенно рядом с тобой.

Она замерла. Слова повисли в воздухе. Тяжелые и теплые, как пар над чашкой чая. Она смотрела на него, пытаясь понять, шутит он или говорит серьезно. Но его глаза были такими же глубокими, как в тот вечер. В них не было и тени насмешки. Он смотрел на нее так, будто она была не просто девушкой с сороковым размером ноги, которая моет полы по ночам. А чем-то большим. Ценным.

— Ты боишься рисовать? — спросил он, возвращая блокнот.

— Да, — призналась она, опуская глаза. — Боюсь, что не получится. И все будет зря. Никто не увидит.

— А что страшнее. Нарисовать и не понравиться себе или не нарисовать и жалеть всю жизнь? — спросил он.

Татоха молчала. Она знала ответ, но не могла произнести его вслух. Боялась признаться даже себе, что уже пожалела о многом. Зря не пошла в художественное училище. Послушала отца.

— Я когда-то боялся стать инженером, — продолжал Камен, в его голосе не было пафоса, только спокойная уверенность. — Думал, не справлюсь. Слишком сложно, ответственно. Но я справился. И ты тоже справишься. Ты же рисуешь на стенах. А стены — это самое сложное. Большая картина — большая ответственность.

— Любую стену можно перекрасить, — возразила она, чувствуя, как внутри поднимается знакомая горечь. — Или сломать, соскоблить штукатурку. И всё — нету картины.

Она говорила это с вызовом. Только вот в голосе слышалась боль. Она не хотела, чтобы он понимал ее слишком хорошо. Уязвимость должна была оставаться скрытой, она слишком долго ее прятала за цинизмом и самоиронией. Он смотрел на нее, не отводя взгляда. В его карих глазах не было ни жалости, ни снисходительности.

Взял ее руку. Она вздрогнула, но не отдернула. Его пальцы были теплыми, сухими. Они легли на ее ладонь так естественно, как будто всегда были там. Поднес ее руку к своей груди и приложил к тому месту, где билось сердце. Она чувствовала его тепло через ткань пуловера. Чувствовала, как бьется его сердце. С легкой учащенностью, которую она не могла не заметить.

— Не все стены видимы, — сказал он тихо. — Не все картины исчезнут. Я — запомню.

Она подняла на него глаза. В горле у нее пересохло.

— Что? — спросила она почти шепотом.

Он улыбнулся — мягко, тепло, как в тот вечер на катке, когда снежинки таяли на его черных волосах. Другой рукой он поправил выбившуюся прядь ее волос. Убрал за ухо. Его пальцы на миг задержались на ее щеке.

— Кого, — сказал он, голос звучал шелестом страниц. — Тебя.

Она замерла. Внутри нее что-то перевернулось. Тяжело, гулко, как вагон на Вторых путях. Трогающийся с места и набирающий скорость. Она чувствовала, что у нее кружится голова от его близости. Запаха, тепла его руки на ее руке. Она не знала, что ответить. Она вообще не знала, как дышать. В таких случаях. Ну, не по Сороке же судить.

Вокруг них продолжала жить библиотека. Где-то скрипнула дверь, ветер из коридора принес запах сырости. Библиотекарь постучала костяшками по стойке, напоминая кому-то о тишине. Но Татоха не слышала ничего. Она видела только его. Глаза, улыбку, руку, которая все еще лежала на ее ладони.

— Я должен идти, — нежно проговорил он, отпуская ее руку. — У меня лекция через полчаса. Но я хотел сказать тебе, не бойся ничего. Твои рисунки — живые. Ты — живая. Не дай никому сказать тебе обратное.

Он встал, взял свою книгу и посмотрел на нее сверху вниз. Она сидела неподвижно, не в силах пошевелиться.

— Я завтра приду на каток, — сказал он. — Если ты придешь.

— Буду, — выдохнула она.

Он ушел, оставив после себя только теплый след в воздухе и запах одеколона. Татоха долго сидела неподвижно, глядя на дверь. За которой он скрылся. Потом она медленно закрыла блокнот и положила его в сумку. Руки вздрагивали. Она прижала их к щекам. Они были горячими, будто она стояла у печки.

Взяла учебник, попыталась читать, но строчки снова расплывались. Смотрела в окно, на серое небо. Видела только его лицо. Слышала его голос. Чувствовала его руку на своей.

«Запомню», — повторила она про себя. Внутри нее разлилось что-то теплое, почти забытое.

Она не знала, что это — любовь или просто ожидание. Но знала, что этот день она запомнит навсегда. Потому что кто-то впервые сказал ей, что она не боялась, зря. Что она не одна. Ее видят. И помнят.

Она закрыла учебник, собрала вещи и вышла из библиотеки. На улице шел снег — мелкий, колючий. Бил по лицу и заставлял жмуриться. Но она улыбалась. Потому что внутри нее горел свет. Тот самый. О котором она кричала в своей «Оттепели». Теперь она знала, что будет рисовать.

Что бы ни случилось.

Теперь. И всегда.

Г

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner