Читать книгу Девять жизней любви (Лариса Лазарова) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Девять жизней любви
Девять жизней любви
Оценить:

4

Полная версия:

Девять жизней любви

— Ешь, не бойся, — откусывая она, откусывая свое.

Он откусил, и его лицо расплылось в улыбке.

— Восхитительно, — сказал он. — У нас мороженое другое. Более сладкое. А это... как снег с шоколадом.

Она засмеялась. Сидя на скамейке, с мороженым в руках, под фонарём, который мерцал жёлтым светом, она впервые за долгие месяцы чувствовала себя свободной. Неуклюжая, высокая, с сороковым размером ноги, в старых толстых трениках и отцовских коньках, но свободная.

Камен взял её за руку. Нежно, осторожно, как будто она была хрустальной. Она вздрогнула, но не отдёрнула ладонь. Почувствовала тепло его пальцев, и внутри неё что-то замерло.

— Я рад, что встретил тебя, Наташа, — сказал он очень тихо, пытливо вглядываясь ей в глаза.

— Я тоже, — ответила она, глядя на снежинки, которые падали на его тёмные волосы. — Ты хороший. Не такой, как все.

Он снял шарф — яркий, клетчатый — и накинул ей на плечи.

— Плохая привычка, — сказал он. — Дарить вещи красивым девушкам. Не могу с этим бороться. Вам очень идет. Красиво.

Она прикусила губу, чтобы не рассмеяться. У неё получилось только сдавленное хихиканье. Она намотала шарф на шею, от него пахло одеколоном и снегом. Запах был чужой, но приятный.

— Ты завтра придёшь на каток? — спросила она.

— Если ты будешь, — ответил он. — Я приду.

Они посидели ещё немного, молча. Потом Камен поднялся, помог встать и ей. Он был выше неё на голову. Ей пришлось задрать голову, чтобы увидеть его глаза.

— Спасибо за вечер, — чопорно склонил он голову. — Я буду помнить его.

Она улыбнулась и кивнула. Пошла домой, а он остался на скамейке, глядя ей вслед. Когда она поднялась на свой этаж, подошла к окну и посмотрела вниз. Он всё ещё стоял там, в расстёгнутой дублёнке, с коньками в руках, которые она так и не отдала обратно. Серёга из соседнего подъезда махнул ему, и Камен кивнул, а потом развернулся и пошёл к остановке.

Татоха отошла от окна, прижала его шарф к лицу и вдохнула запах. Внутри у неё всё гудело, как электрическая машинка «Ятрань» на полной мощности. Она знала, что завтра двор будет судачить. Что Дмитрич, участковый, сделает ей внушение. Что бабушка вздохнёт и скажет: «Осторожней, Наталья, он чужой». Но ей было всё равно.

Она подошла к столу, взяла карандаш и набросала на бумаге его лицо. Чёрные волосы, снежинки на висках, карие глаза с морщинками у уголков. Шарф, который она не вернула. Она смотрела на рисунок и думала: «Я что, влюбляюсь?»

Она не знала ответа. Но знала, что вечер был самым лучшим за последние годы. Даже лучше, чем когда она дорисовала «Оттепель» для тёти Кати. Потому что впервые кто-то смотрел на неё не как на «шлангу» или «девушку с халтурой», а как на человека. Как на красивую девочку.

Она спрятала рисунок под подушку, рядом с «Бурдой», и закрыла глаза. Снег за окном продолжал падать, и где-то на Вторых путях засвистел тепловоз, унося составы на Север, в тот самый другой мир, о котором она всегда мечтала. И в этом мире теперь был он.

Глава 5. НОЧНАЯ СКАМЕЙКА


Когда Татоха подошла к подъезду, фонарь над крыльцом уже погас. То ли лампочка перегорела, то ли кто-то выкрутил её на свои нужды. Такое часто бывало по вечерам. Темнело рано. К девяти вечера двор уже тонул в сизых сумерках, разбавленных только жёлтым пятном от единственного уцелевшего фонаря над катком. Оттуда доносились крики пацанов и звон клюшек. Они продолжали играть в хоккей даже в такую позднюю пору, пока родители не начинали звать их из окнон.

Татоха шла медленно, не торопясь. Шарф Камена грел шею, и она то и дело подносила его к лицу. Вдыхая чужой, непривычный запах. Внутри всё ещё бурлило чувство, которое не имело названия. Но которое она не хотела отпускать. Улыбалась в темноту, сама не замечала этого. Даже жгучий ветер, со стороны Вторых путей, не мог испортить ей настроение.

У подъезда кто-то сидел на скамейке. Татоха замедлила шаг, пригляделась. Узнала его по характерной сутулой фигуре и шапке-формовке, низко надвинутой на глаза. Сорока. Он сидел, широко расставив ноги, курил и смотрел куда-то в землю. Как будто там, в замерзшем асфальте, были написаны ответы на все вопросы мира. Красный огонёк сигареты вспыхивал, озаряя его лицо на секунду. В этом свете она видела, как он хмурился.

— Сорок, ты чего? — спросила она, подходя и останавливаясь напротив него.

Он не поднял головы. Только затянулся ещё раз, глубоко. Так что сигарета почти сгорела до фильтра. Дым вырвался из ноздрей и растворился в темноте.

— Ты чего с ним делаешь? — спросил он тихо, но жестко.

— С кем? — переспросила Татоха, хотя уже знала ответ.

— С иностранцем этим, — просипел Сорока и наконец поднял на неё глаза. В темноте они блестели, как у раненого зверя. — На катке я тебя видел. Ты с ним каталась. И смеялась. Дура.

Татоха почувствовала, как внутри поднимается раздражение. Она ещё не остыла от того вечера, и этот разговор сейчас был как холодный душ.

— Ну и что? — спросила она, пожимая плечами. — Он знакомый. Приехал на стажировку. Просто пообщались.

— Просто, — передразнил её Сорока и встал со скамейки. Он был ниже её, почти на голову. Но сейчас, в темноте, его фигура казалась сжатой пружиной. — Ты думаешь, я не видел, как ты на него смотрела? Как он тебе шарф свой дал? Он чужой, Тотох. Иностранец. Ты с ума сошла?

Татоха сжала зубы. Она не любила, когда на неё давили. Отец давил, мать давила, Виктор на кафедре давил — и теперь Сорока. Это было слишком.

— Ну и что, чужой? — ответила она, стараясь говорить спокойно. — Что такого? Он инженер, приехал работать. Культурный, вежливый. Ни разу не назвал меня «шлангой».

Сорока дёрнулся, как от удара. Он отвернулся, затушил сигарету о ладонь, не моргнув, и выбросил её в снег. Рука его дрожала, когда он полез в карман за новой. Твёрдая пачка, «БТ»— Татоха узнала её по этикетке. Он вытащил сигарету, прикурил. Затянулся, выпуская кольцо дыма в холодный воздух.

— Думаешь, нужна ему? — спросил он, не глядя на неё. — Ага, как забава. Повеселиться, пока он здесь. А потом уедет. И даже не вспомнит.

— А тебе нужна? — вырвалось у неё.

Сорока замер. Сигарета застыла в его пальцах на секунду. Он не повернулся, но Татоха видела, как напряглись его плечи под старой курткой. Она не должна была этого говорить. Она знала, что он чувствует. Он никогда не говорил прямо, она всё равно знала. Но сейчас хотелось его задеть. Чтобы он понял, она уже не маленькая девочка, которую можно защищать и критиковать. И вообще, лезть в ее личную жизнь. Подумай-ка, жених. Выискался.

Он медленно повернулся к ней. Глаза потемнели, и в них не было злости. Усталость и тоска. Глубокая, как тайга где-то за Вторыми путями.

— Со мной хоть есть о чём побазарить, — проскрипел он, почти шёпотом. — И я не сбегу. Слышишь? Я здесь всегда буду. Не как он. Я — свой.

Татоха отвела взгляд. Она чувствовала, что он прав — и это было больно. Она знала Сороку с первого класса. Он был частью её жизни, как голубятня дяди Вити и запах хлорки в подъезде. Он был её защитой, тайным телохранителем и дружочком. Они делили между собой и хлебную корочку. А что, приходилось. Было и такое. Но он не был тем, кто смоет вытащить её из этого двора. И из этой жизни. Он тоже держал её на месте. А Камен — был другим миром. И она хотела узнать этот мир. Сама. Без Сороки.

— Сорок, отвали, а? — неожиданно для себя рявкнула она, и голос дрогнул. — Че пристал. Ты же мне друг. Друг — и молчи. Или нет?!

— Друг. — Упавшим голосом еле ответил Сорока. Сергей Белобоков. Детский дружок.

Он отвернулся, сделал шаг в сторону, потом ещё один. Прикурил следующую сигарету от только что затушенной. Уже не глядя на неё, пошёл к углу дома. Походка у него была развалистая, блатная, руки в карманах, шапка надвинута на глаза. Таким он всегда ходил по двору, чтобы боялись. Татоха смотрела ему вслед. Ей хотелось окликнуть его, сказать что-то тёплое, попросить прощения за свои слова. Но она не сделала этого. Стояла и смотрела, как он уходит в темноту. Красный огонёк сигареты таял вдали, пока не растворился совсем.

Она повернулась к подъезду и шагнула в темноту. Лампочки не было. Кто-то выкрутил, скорее всего те же мужики, что толклись у гастронома по ночам. Она шагала на ощупь, держась за холодные чугунные перила, и считала ступеньки про себя. Три, четыре, пять — площадка. Шесть, семь — поворот. Девять, десять — её этаж. Она нащупала в кармане ключ, открыла дверь, шагнула в прихожую и прислонилась спиной к стене.

В комнате было темно. Бабушка уже спала, и только тихое дыхание слышалось из угла. Татоха скинула пальто, повесила шарф Камена на спинку стула и села на диван, не зажигая свет. Она сидела в темноте и смотрела в окно. Двор был пустым. Каток опустел, пацаны разошлись, и только трое мужчин стояли у подъезда напротив, спиной к фонарю, с бутылкой. Один наливал что-то в пустую банку из-под майонеза и передавал её другому, что стоял рядом. Татоха знала этих мужиков. Они собирались у гастронома каждый вечер, пили, матерились и изредка дрались, но сегодня было тихо. Только голос одного, хриплый и злой, донёсся до её окон:

— Не тяни, Колян! Не борзей!

Кто-то откашлялся и сплюнул в снег. Другой засмеялся пьяным, дребезжащим смехом. Татоха смотрела на них. А мысли были далеко.

Она вспомнинала Сороку. Не сегодняшнего, злого и обиженного. А из детства, когда они вместе бегали по двору и играли в вышибалы и старики-разбойники. Он всегда защищал её, даже когда она была выше него на полголовы и могла дать сдачи сама. Приносил леденцы «Дюшес», которые таскал из гастронома. Не давал её в обиду старшеклассникам, когда те дразнили её «шлангой». Вырезал на скамейке, за сиренью, «Татоха + Серега = любовь». Она видела эту надпись, когда ходила мимо. Хотя замазала её грязью в восьмом классе. Но надпись осталась и была до сих пор. Она знала это. Где-то под слоями времени и краски, под дождями и снегами, эта надпись жила. Сорока помнил её. Иногда, обновлял. И она помнила.

Их прямо первого сентября за одну парту посадили. Серега— человек авторитетный. Ручки все были оплетены в одежку из нарезанных открыток. Два брата сидели за разбой. А отец на другой зоне, за грабеж. Приходилось соответствовать. Мать его, тетя Ася, худая, вечно злющая, чудовищной силы женщина, работала в школе уборщицей. И это был безусловный авторитет. Никто не пытался ходить в обуви с темной подошвой, оставляющей черные полосы на крашенных полах. Можно же и в домашних тапках, если что. Припереться.

Все детство, сколько себя Татоха помнила, Сережка с погоняловом Сорока таскался за ней. И на каток, и качелю в мороз лизнуть, и в старики-разбойники, и в вышибалы. И в школе, само-собой. И никто на пушечный выстрел не мог к Татохе подойти.

Разлучила их судьба.

После четвертого класса Татоха взяла и выросла. И стала первой на физре. И физрук был в восхищении, как она прыгала в высоту и в баскетбол мяч кидала. А Сорока так и остался, последним. Где метр шестьдесят пять. И все.

Зато научился курить, пускать кольца, цыкать слюной через выбитый передний зуб. И как весь двор решил, стремительно пошел по дороге своих братьев. И теперь это было не остановить.

Но! Парту с Татохой он никому не отдал. До восьмого класса. Там – ушел в ГПТУ. Учиться то ли на монтера, то ли на наладчика. И продолжал присматривать за Татохой издалека. Так что вест двор шептался, что он не зря ее пасет. Выжидает.

Но! Школа была закончена, а ничего и не произошло. Сорока регулярно мелькал во дворе с такими же темными личностями, как и он сам. Был ее тайным телохранителем. Татоха шла дорогой университета.

Сейчас, глядя на мужиков у гастронома, она понимала, что не хочет быть частью этого двора. Она не хотела через несколько лет стоять с банкой из-под майонеза и пить дешёвое спиртное на улице. Бесконечно смотреть «Время» по телевизору с единственными двумя программами. Обсуждать, кто с кем развёлся и сколько стоит колбаса. Ей хотелось другого. Того, что видел Камен, когда смотрел на неё. Красивого, необычного. Чужого.

Она подошла к столу, зажгла старенькую настольную лампу и открыла альбом. Там лежал рисунок, который она сделала. Его лицо, снежинки в волосах. Глаза, которые смотрели на неё. Она провела пальцем по карандашным линиям, чувствуя шершавую бумагу под подушечками.

— Что же за такое-то? — прошептала она в пустоту.

В соседней комнате вздохнула бабушка. Татоха замерла, но бабушка не проснулась. Только повернулась на другой бок и затихла.

Татоха закрыла альбом, потушила лампу и легла на диван. Она смотрела в потолок, где лунный свет рисовал тени от веток тополя. И думала. О Камене. О Сороке. О том, что она хочет вырваться, но боится. Она хочет быть красивой, но чувствует себя другой. Ей хочется рисовать, но ей говорят, что это глупо. Бес-пер-спек-тив-но. Во!

« Мне нужно вырваться, — сказала она себе в темноте. — Я хочу узнать, что там, за пределами двора».

Она вспомнила, как каталась на катке. Ветер, снег, скорость. И его рука, сжимающая её локоть. Она почувствовала, как внутри разливается тепло, и улыбнулась. Где-то на Вторых путях засвистел тепловоз, и гул поезда прокатился по стенам. Привычный, как биение сердца этого города.

Закрыла глаза и увидела его. Камена. В расстёгнутой дублёнке, со снежинками в чёрных волосах. Он смотрел на неё, и в его глазах не было осуждения. Только интерес.

— Я приду завтра, — прошептала она. — На каток. И ты будешь там.

Она повернулась на бок и провалилась в сон. Ей снился лёд, бесконечный, сияющий. Она летела по нему, быстрая, как ветер. Кто-то держал её за руку. Она не видела его лица, но знала, что это он. Она улыбалась во сне.

И была почти счастлива.

Глава 6. ТАЙНЫЕ КОНТРОЛЬНЫЕ


В ноябре в подвале университета было особенно тоскливо. Сырость поднималась от старых труб, которые текли в трёх местах. Вода собиралась в лужи на бетонном полу, отражая тусклый свет единственной лампочки на проводе. Лампочка висела в центре коридора и раскачивалась от сквозняка. Отбрасывая длинные тени на стены, которые когда-то были выкрашены тёмно-зелёной масляной краской. Краска шла пузырями и осыпалась, обнажая серый бетон с плесенью. Похожей на кружево. Запах здесь был особенный — смесь сырости, старой бумаги, нафталина и ещё чего-то. Амбре проникло в стены много лет назад и уже не выветривалось.

Татоха спускалась по лестнице, осторожно ступая на скользкие ступени. Она держалась за перила, и старалась не дышать слишком глубоко. За ней тащился Виктор, старший лаборант, который сегодня был особенно нервным. Он то и дело поправлял очки, которые съезжали на кончик носа. Ругался шепотом, когда нога попадала в очередную лужу.

— Я же говорил, надо было взять сапоги, — буркнул он, стряхивая воду с ботинка.

— У меня сапог нет, — ответила Татоха, не оборачиваясь. — Ты же знаешь. Я на них коплю.

— Ну и копи, — огрызнулся Виктор. — Только быстрее. Я не собираюсь здесь мокнуть до вечера.

Она не ответила. Уже привыкла к его ворчанию и научилась пропускать мимо ушей. Виктор был хорошим парнем, когда не строил из себя начальника. Но в подвале он всегда становился колючим, как ёж. Боялся. Боялся, что их поймают, и его выгонят из аспирантуры. И тогда его мечта о кандидатской степени разобьётся о бетонный пол этого подвала. Татоха тоже боялась. Она умела прятать страх за внешней бравадой. Знала, если поймают — исключат из комсомола, вышвырнут из университета и уволят с работы. Тогда всё. Конец. Но она также знала, что без этих денег не выжить. Пенсия — шестьдесят пять рублей, талоны на продукты, а сапоги стоят сто двадцать. И лекарства. Ну и квартплата, и за свет. Да, там копейки. Так что она шла вперёд.

Они свернули в боковой коридор, где за тяжёлой деревянной дверью находилась сама кладовка. Дверь была старая, с выцветшей табличкой «Архив. Студентам вход воспрещён». Татоха достала из кармана связку ключей, которую она взяла у методистки. Та была в курсе их маленьких дел, приходилось делиться. Отперла замок. Он был ржавый, с трудом поддавался, но она справилась. Дверь со скрипом отворилась. Виктор аж присел. Отсюда открывая вид на бесконечные стеллажи, забитые выгоревшими папками, мятыми коробками и стопками старых бумаг.

— Ну и бардак, — сморщил нос Виктор, заходя следом. — Они тут вообще ничего не разбирали?

— А кто будет разбирать? — ответила Татоха, зажигая ловкий фонарик, которую они принесли с собой. — Ты? Или завкафедрой? У них одна забота — чтобы отчётность была в порядке. А это всё списано. Никому не нужно. Потом, может, сдадут в макулатуру. Только у этого всего срок хранения— двадцать пять лет. Замучаешься ждать.

Она провела фонариком вдоль стеллажей, освещая корешки папок. Некоторые из них были подписаны от руки, другие — печатными буквами, третьи — просто пронумерованы. Она искала нужную — «Контрольные по языкознанию, 1978–1982». Тотоха была уверена, что она здесь. Видела в прошлый раз. В прошлом, они взяли только несколько методичек, чтобы проверить, «пойдёт ли товар». Товар пошёл. Студенты-заочники платили — и хорошо.

— Вот, — указала она, вытаскивая папку с верхней полки. — Она.

Папка была дряхлая, из грубого картона, с пятнами от влаги и пожелтевшими краями. Когда Татоха открыла её, оттуда пахнуло затхлостью, старой бумагой и чем-то кислым. Внутри лежали листы — машинописные. С пометками от руки, некоторые были порваны или выцвели так, что текст читался с трудом. Но это были именно те работы, которые им были нужны. Контрольные по языкознанию, написанные студентами в конце семидесятых.

— Пять штук, — сказал Виктор, пересчитывая. — Целых пять. Неплохо.

— По два рубля за штуку, — сказала Татоха. — Северяне заплатят. У них денег много, они на заочном. Им сдавать надо. А писать некогда, на работу нельзя опаздывать.

— По два? — переспросил Виктор. — Дороговато. Могут и не взять.

— Возьмут, — уверенно ответила Татоха. — Я с методисткой дружу. Она скажет, кому надо. И они придут.

Виктор вздохнул, поправил очки и сунул папку под мышку. Потом он остановился, прислушался.

— Тихо, — сказал он шёпотом. — Ты слышишь?

Татоха тоже замерла. В коридоре, за дверью, послышались шаги. Тяжёлые, с шарканьем. Как у человека, который носит старые ботинки и не торопится. Шаги приближались, и в тусклом свете лампочки за дверью мелькнула тень.

— Это завкафедрой, — прошептал Виктор, и побледнел. — Узнаю походку.

Татоха действовала быстро. Она схватила папку и засунула её за старый стеллаж, где пыль лежала слоем в палец. Потом она отряхнула руки и повернулась к Виктору. Делая вид, что рассматривает наглядные материалы, которые лежали на соседней полке.

— Стой спокойно, — прошипела она — Не дёргайся.

Дверь скрипнула, и в кладовку вошёл завкафедрой. Это был мужчина лет пятидесяти, седой, с большим носом и усталым лицом. Старый пиджак вечно был испачкан мелом, и ботинки с квадратными носами. Сегодня он был без галстука, воротник рубашки расстёгнут. Карман его пиджака подозрительно топорщился. То ли пачка сигарет, то ли еще что-нибудь.

— Что вы тут делаете? — спросил он, окидывая их подозрительным взглядом. — Вас не было на кафедре.

— Мы ищем схемы, — сказала Татоха, подобострастно вглядываясь ему прямо в глаза. — Для демонстрационного материала. У нас завтра лекция у заочников, нужно показать им падежные окончания. Я думала, здесь есть.

Завкафедрой нахмурился. Он перевёл взгляд с Татохи на Виктора, который стоял, не дыша.

— Курите поди? Среди бумаг-то? Или чего похуже?

Брюзгливо проворчал он и принюхался. Виктор был на гране обиорока. И только мотал головой, демонстрируя, что онми совсем не курят. И ничем другим не занимаются.

— Вам нужны плакаты? — переспросил завкафедрой. — На кафедре целая папка. Зачем вам сюда переться?

— Мы не знали, — ответила Татоха, пожимая плечами. — Думали, здесь.

— Тут только мыши, — вздохнул завкафедрой. — Ладно. Идите наверх. И не шляйтесь по подвалу. Еще пожар устроите, со своими сигаретками! Виктор Владимирович, ну она-то дуреха, а вы-то?! Нашли, где раскопками заниматься. Век бы глаза мои не видали!


Он развернулся и вышел, закрыв за собой дверь. Шаркающие шаги по коридору стихли, когда он поднялся по лестнице. Татоха выдохнула, и только тогда поняла, что задерживала дыхание. Виктор прислонился спиной к стеллажу и закрыл глаза.

— Твою мать, — прошептал он. — Ещё немного — и мы бы попались.

— Но не попались, — рассудительно ответила Татоха, уже наклоняясь к стеллажу, чтобы достать папку. — Он ушёл. И ничего не заметил.

— Он заметил, — простонал Виктор, открывая глаза. — Просто не хочет связываться. Ему тоже не нужны проблемы.

Татоха вытащила папку, сдула с неё пыль и засунула под куртку. Сердце её колотилось, но руки были твёрдыми. Она привыкла к риску. Каждый раз, когда выходила на «дело», чувствовала этот азарт. Смесь страха и удовольствия, как будто играла в опасную игру. Где ставки были высоки, но победа стоила того.

— Пошли, — сказала она. — Пока он не передумал.

Они вышли из кладовки, закрыли дверь, заперли её. По пути наверх они молчали. Татоха слышала только своё дыхание и скрип ступеней под ногами. Когда они поднялись на второй этаж и оказались в коридоре кафедры, она остановилась, чтобы перевести дух.

Виктор смотрел на неё с уважением, которого раньше не было.

— Ты смелая, — удивленно констатировал он. — Я бы на твоём месте уже давно помер.

— Не, — ответила она, улыбаясь. — Мне деньги нужны. Сапоги, понимаешь? Сороковой размер. В магазинах их не дают, а на толкучке стоят сто двадцать. У меня пока только тридцать. В военторг завезут, говорят. Скоро.

— Тридцать? — удивился Виктор. — Это много.

— Не много, — поучительно сказала Татоха, поправляя папку под курткой. — Когда у тебя сороковой размер, всё всегда дорого.

Она зашла в кабинет, положила папку в сейф. Где уже лежали колготки, помады и дезодоранты от Пламена. Сейф был старым, с ржавыми петлями, но дверца закрывалась плотно. И никто не знал, что там внутри. Только она и Виктор.

— Завтра начну продавать, — рассчитывала она, поворачивая ключ. — Две отдам методистке, она знает, кому предложить. Три — придержу для особых клиентов.

— Не спались, — подвыл Виктор, удаляясь. — Я буду на парах. Зови, если что.

— Не ссы, — усмехнулась Татоха. — Всё будет тип-топ.

Он ушёл, и она осталась одна в кабинете. Откинулась на спинку стула, закрыла глаза и представила сапоги. Высокие, на каблуке и шнуровке. Как в «Бурде». Она увидела себя идущей по улице в этих сапогах, и в её груди разлилось тепло. Она не знала, когда она сможет их купить. Но знала, что будет продолжать. Разрисовывать стены в ванных, мыть подъезды, продавать старые контрольные. Всё, что угодно, лишь бы выбраться. И не сидеть на месте.

Она открыла глаза и посмотрела на бюст Ленина в красном уголке. Он смотрел на неё с вечной укоризной, а ей было всё равно. Хоть она была и комсомолкой. Но хотелось жить лучше. Прямо сильно хотелось.

— Извини, дорогой Ильич, — прошептала она, — но мне нужны сапоги.

От чего-то смутилась, встала и подошла к окну. На улице шёл снег. Он падал на серый асфальт и таял, оставляя мокрые пятна. Отсюда виднелись Вторые пути — бесконечная лента рельсов, уходящая в даль. Она смотрела на них и думала о Камене. Как он катался на коньках, смеялся и падал. Держал её за руку.

— Завтра, — говорила она себе. — Я пойду на каток. Он там будет. Хоть бы, хоть бы.

В сейфе лежали её сокровища — колготки, помады, контрольные. И сапоги, которые она ещё не купила, но уже видела. Она знала, что они будут её. Обязательно. Она не привыкла сдаваться.

И впереди была целая жизнь, чтобы найти своё тепло.

Это здорово.

Глава 7. ЗАКАЗ


В субботу утром Татоха проснулась раньше будильника. За окном еще было темно, только фонарь горел желтым, тусклым светом. И снег падал, налипая на стекло мокрыми хлопьями. Она лежала на диване, глядя в потолок. Слушала, как бабушка кашляет в соседней комнате. Где-то на Вторых путях лязгнул состав. Звук этот, привычный и далекий, прокатился по стенам, как будто город вздохнул.

Она встала, натянула старые треники, свитер, который бабушка связала еще три года назад. Сунула ноги в валенки. На кухне она заварила чай — крепкий, черный, с двумя ложками сахара. Сегодня ей нужны были силы. Она достала из-под дивана свой пакет, где лежали кисти, краски, растворитель и палитра. Кисти были старые, с вылезающей щетиной, но они были ее. Она знала каждую из них, как знала свои пальцы. Перебирала, проверяя, не засохла ли краска на ворсе. И в груди у нее разливалось тепло.

Сегодня был первый день. Настоящий заказ. Не просто «подрисовать цветочек в туалете», а полноценная картина. Копия «Оттепели» Васильева на стене, в квартире тети Кати. Она знала, что может это сделать. Внутри сидел червячок сомнения, который отец поселил в ней много лет назад. «Художника из тебя не выйдет. Не дури».

bannerbanner