Девять жизней любви

— Ты что, — спросила бабушка с порога, — прямо сейчас?

— Хочу сделать набросок, — ответила Татоха. — Чтобы не забыть.

Она взяла альбом. Бумага в нем была сероватая, для малышей. Такие продавали в канцелярском за восемь копеек. Но Татоха любила эту бумагу. Она была шершавой и принимала карандаш как губка. Открыла «Оттепель» и начала делать набросок. Сначала — линии. Серые, ломаные, как ветки. Потом — фигура. Человек, который шел. Он был маленьким на листе, но она чувствовала движение. Она одна знала, куда он идет.

— Ладно, — ворчала бабушка. — Буду чай греть. Ты как закончишь — позови.

Татоха уже не слышала ее. Пальцы двигались сами, карандаш царапал бумагу. Мир вокруг исчез. Не было больше хрущевки, ведра с хлоркой, ворчливой тети Аси. Только человек. Который шел сквозь вьюгу. И она шла рядом с ним. Вместе.

Она вспомнила, как в художественной школе преподовательница хвалила ее работы. Говорила, что у нее глаз острый, рука твердая. И она сможет поступить в училище, если захочет. Она хотела. Но отец сказал — нет. Он пришел в художку, поговорил. И все закончилось. «Художника из тебя не выйдет, — сказал он тогда. — Глупости это. Бабам там делать нечего. Что ты будешь там делать? Как я, по стенам на козлах лазить? Классиков марксизма-ленинизма писать? Не дури!»

Она бормотала бессвязно: «Я буду рисовать открытки. Красивые. Чтобы всем нравились». Отец только рассмеялся. Горько, со свистом. «Кому это надо! — сказал он. — Лучше пол учись чище мыть. Больше пригодится».

С тех пор она опасалась говорить о своих художественных планах. Только карандаш и альбом. Брала масляные краски у отца, когда не видел. Хранила их как воровка. Смотрела на набросок, чувствовала, как внутри поднимается волна. Теплая, почти горячая.

Работала долго. Когда подняла голову, бабушка уже спала в кресле, укрывшись шалью. Часы на стене показывали половину пятого. За окном темнело, во дворе зажегся желтый фонарь. Голуби собрались на крыше голубятни, в последний раз перед сном.

Татоха посмотрела на эскиз. Он казался живым. Несовершенным, но подвижным. Она знала, что завтра перенесет его на стену. Чувствовала себя счастливой.

— Смотри, ба, — прошептала она, но бабушка не слышала. — Получается.

Она закрыла альбом и пошла на кухню. На столе лежала нетронутая пачка «Юбилейного». Татоха взяла одну печеньку, откусила. Вкус был сладкий, чуть ванильный. Как в детстве.

Она подошла к окну, посмотрела вниз. Дядя Витя запирал голубятню. Сорока стоял у подъезда, курил и смотрел куда-то в темноту. Он не видел ее, но она-то видела. Жилистый, невысокий, с вечно сутулой спиной. Она чуть не помахала ему, но удержалась.

— Завтра, — сказала она сама себе. — Завтра буду рисовать.

Она закрыла форточку, задернула тюль и пошла в комнату. На кровати уже лежала раскрытая «Бурда». Сапоги, высокие, красивые, ждали ее. Но сегодня она не думала о сапогах. Только о человеке, который идет сквозь вьюгу.

И о том, что у нее есть еще время, чтобы найти свое тепло.

Глава 3. УНИВЕРСИТЕТ. ПЫЛЬНЫЙ ШКАФ

Понедельник на кафедре языкознания начинался всегда одинаково: запахом старого чая, табачным дымом. И тягучей, как кисель, тоской. Татоха вошла в дверь ровно в восемь тридцать. И остановилась на пороге. В помещении было темно, хоть глаз выколи, — лампы дневного света гудели на низкой частоте, мигали и не хотели разгораться. На столе, заваленном стопками тетрадей, методичек и старых стенгазет, горела настольная лампа с желтоватым абажуром. В ее свете сидел Виктор, старший лаборант. Делал вид, что проверяет ведомости.

— Доброе утро, — поздоровалась Татоха, скидывая пальто у входа. — Опять свет не горит?

— Не горит, — буркнул Виктор, не поднимая головы. — Лампочки перегорели. Вызывай электрика.

— Сам вызывай, — парировала Татоха. — Ты старший.

— А ты лаборант. Разбирайся.

Татоха закатила глаза, но спорить не стала. Прошла к шкафу с ключами, висевшему на стене, нашла нужный. Открыла дверцу и заглянула внутрь. Шкаф был пыльный, старый, сколоченный из фанеры еще в пятидесятые годы. Внутри пахло сыростью и перегнившей бумагой. На полках лежали методички — пожелтевшие, с замятыми уголками, напечатанные на ротапринте и пахнущие спиртом. Татоха вытащила одну стопку, чихнула и переложила ее на стол.

— Вот, — сказала она. — Это те самые. Для заочников.

— Не те, — буркнул Виктор, даже не взглянув. — Я сказал — старые, тысяча девятьсот семьдесят девятого года. Ты принесла восемьдесят первого.

— Там нет семьдесят девятого, — огрызнулась Татоха. — Я вчера проверяла.

— Проверяй лучше. У меня сегодня пара, мне нужны именно те.

Виктор поднял голову, Татоха увидела его лицо. Узкое, с вечно недовольным выражением. Очками в роговой оправе, которые вечно сползали на кончик носа. Он был старше ее всего на четыре года, но считал себя начальником. И не упускал случая напомнить. Аспирант, мать его. Диссертацию пишет о чем-то там в древнеславянском, а сам за собой убрать не может.

— Виктор, — ворчала Татоха, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — я три года на кафедре. Я знаю, где лежат методички. Не учи меня.

— Не умничай, — ответил он, отворачиваясь к своим бумагам. — Найди и принеси. Через двадцать минут пара.

Татоха сжала зубы. Она ненавидела, когда он так с ней разговаривал. Как будто она была уборщицей, а не таким же сотрудником. Она хотела сказать ему что-то едкое. Про его плешь, которая росла на макушке. Про его манеру постоянно поправлять очки, когда нервничает, но сдержалась. Она знала, если они поругаются, он побежит к завкафедрой. Тогда ей не поздоровится. С учетом того, что они с Виктором потихоньку торговали из того самого пыльного шкафа, о котором никто не помнил. Худой мир был лучше доброй ссоры. Вот по любому.

Она вздохнула и полезла глубже в шкаф. Пыль осела на лице, в носу защекотало. Она чихнула, чихнула еще раз. И, чертыхаясь, начала перебирать стопки. Методички были все на один цвет — серо-желтые, с пятнами от влаги. Некоторые страницы слиплись, другие были разорваны. Она искала глазами нужный год — 1979 — и наконец нашла. В самом низу, под горой старых дипломных работ, которые никто никогда не спрашивал.

— Нашла! — торжественно выдала она, вытаскивая стопку. — Вот они.

Положила методички на стол, сдувала с них пыль. Виктор покосился, хмыкнул, но ничего не сказал. Он взял стопку, пересчитал и сунул в свой портфель. Старый, кожаный, с оборванной ручкой.

— В пять вечера они должны быть на месте, — сказал он, вставая. — Если кто-то не сдаст — будешь искать сама. Все понятно?

— Все, — ответила Татоха сквозь зубы.

Он вышел, хлопнув дверью. Татоха осталась одна. Она села на свой стул, обхватила голову руками и выдохнула. Потом встала, подошла к электрической машинке «Ятрань», которая стояла на отдельном столике. Провела пальцами по клавишам. Машинка была тяжелая, громоздкая, с электрическим приводом — страшная, как боевой танк. Но она умела печатать через копировальную бумагу сразу три экземпляра. Татоха любила ее, несмотря на капризный нрав. Сегодня машинка молчала — ей нечего было печатать, потому что все материалы уже были отпечатаны на той неделе.

Она вздохнула и принялась за свои прямые обязанности: поливать цветы. На кафедре их было три — фикус в углу, замиокулькас на подоконнике и герань, которую принесла завкафедрой. Татоха налила воду в лейку, прошлась по горшкам, попутно разглядывая стены. Портреты русских лингвистов — Ломоносова, Востокова, Шахматова — смотрели на нее с многолетней укоризной. Они были выцветшими, в пыльных рамках под стеклом, которое никто никогда не протирал. Рядом висели портреты ученых-филологов, которых Татоха не знала. И стенды с фамилиями отличников. В красном углу, на специальном столике, стоял бюст Ленина — белый, гипсовый, с вечно прищуренным взглядом. Под ним, как она знала, лежали сигареты. Всегда. На всякий случай.

Она полила цветы, вытерла руки о кофту и уставилась в окно. За стеклом был серый тюменский день. Низкое небо, мокрый асфальт, редкие прохожие в пальто и шапках. На улице начало смеркаться, хотя был всего полдень. Она подумала о тете Кате и о том, что завтра вечером пойдет к ней рисовать «Оттепель». Сердце забилось быстрее. Она уже прикидывала, сколько краски ей понадобится. Как смешивать охру с белилами, чтобы получить мокрый серый. Который Васильев так точно подметил.

В дверь постучали. Негромко, но настойчиво.

— Войдите! — крикнула Татоха, оборачиваясь.

Дверь открылась, и на пороге появился Пламен. Он был в светло-зеленом свитере с тремя полосками на груди — красной, желтой, черной. Татоха узнала этот лейбл, хотя никогда не видела его вживую. Фирма, о которой все шептались, но никто не носил. На плече у него висела объемная черная кожаная сумка, от него пахло хорошим одеколоном — свежим, с огурцовой ноткой.

— Наташа! — воскликнул он, широко улыбаясь. — Привет!

Татоха улыбнулась в ответ. Пламен был своим, проверенным. Он учился на заочном, приезжал на сессии раз в год. Но в этом году нагрянул уже второй раз — говорил, что ему нужно защитить курсовую. Но Татоха знала, что на самом деле ему нужно продать товар. И она была его главным агентом на кафедре.

— Пламен, — щурилась она, подходя ближе. — Ты рано. Я думала, только через неделю приедешь.

— Не удержался, — он подмигнул, снимая сумку с плеча. — У меня товар. Свежий, прямо из Софии. Смотри.

Он открыл сумку, и Татоха заглянула внутрь. Там лежали аккуратные пакеты: колготки в ярких упаковках, тубы дезодорантв, помады в красивых коробочках. Пламен вытащил отдельный пакет и протянул ей.

— Это тебе, — сказал он. — Колготки «Сиси», твой размер. Черные. Специально для тебя.

Татоха взяла пакет и прижала его к груди. Колготки были настоящие, импортные, такие в магазинах не продавали. На ощупь они были тонкие, эластичные, почти невесомые. Она представила, как наденет их. Пойдет в них по улице, и все будут смотреть на ее ноги. Ей стало тепло, хотя на кафедре было прохладно.

— Сколько? — спросила она, уже зная ответ.

— Для тебя — три рубля, — сказал Пламен. — Обычно я беру пять, но ты же моя лучшая клиентка. И распространительница.

Татоха засмеялась. Три рубля — это почти как мыть подъезд, но колготки стоили того. Она положила пакет на стол, в сторону.

— А что еще? — спросила она.

— Дезодорант, — Пламен вытащил коробочку. — «Рексона». Хороший, не раздражает кожу. И помада. «Люкс». Проявляющаяся. Я слышал, у вас такие в дефиците.

— В дефиците все, — ответила Татоха, беря коробочки в руки.

— Это я знаю, — Пламен вздохнул. — Люди хотят красиво жить.

Она спрятала товар в сейф — старый, с незапамятных времен стоявший в углу кафедры. Внутри ничего не было, кроме ржавых креплений и пачки пожелтевшей бумаги. О нем все забыли, и Татоха использовала его как тайник. Она закрыла дверцу, повернула ключ и выдохнула.

— Когда зайти за деньгами? — спросил Пламен, усаживаясь на стул напротив нее.

— Через пару дней, — озабоченно ответила Татоха. — Уже спрашивают. Особенно дезодоранты. Я раздам, соберу деньги и принесу. Скоро стипендия. И зарплата.

— Договорились.

Пламен улыбнулся, хлопнул ее по плечу и собрался уходить. Но у двери он остановился, обернулся.

— Кстати, Наташ, — проговорил он, — у меня друг. Он приехал сюда на стажировку. Инженер. Хочет оформить какие-то документы на кафедре. Не подскажешь, как это сделать?

— Пусть приходит, — кивнула головой Татоха. — Я посмотрю. Завкафедрой с утра на месте. Может, поможет.

— Отлично. Я тогда приведу его, хорошо?

— Хорошо, — ответила она, уже не слушая. Она думала о помаде, колготках. И том, как удачно все складывается.

Пламен ушел. Татоха осталась одна в кабинете, где горела лампа, пахло табаком и спиртом от методичек. Она откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Все было хорошо. Лучше, чем обычно.

Через два дня, в среду, Пламен пришел снова. Татоха как раз допечатывала ведомости. Дверь открылась и на пороге появились два человека. Пламен и еще один — высокий, широкоплечий. В белом хлопковом пуловере с лейблом спортивной фирмы, в дорогих джинсах и бело-синих кроссовках «Рибок». Он выглядел как герой из иностранного журнала, который Татоха однажды видела на толкучке. Темные волосы зачесаны назад, карие глаза, спокойное, уверенное лицо. От него пахло дорогим одеколоном — цитрусовым, терпким, незнакомым.

— Наташа, — представил их Пламен, широко улыбаясь, — это мой друг. Камен Тангеров. Мы из одного города, из Ловеча. Он приехал в ваш университет на стажировку. Инженер. Ему нужно оформить какие-то документы. Скажешь, как это сделать?

Камен шагнул вперед, протянул Татохе руку. Она сняла пальцы с клавиш «Ятрани» и встала, чтобы поздороваться. Она привыкла к рукопожатиям — на кафедре все здоровались по-деловому, сухо, без лишней эмоции. Но Камен, вместо того чтобы пожать ее ладонь, слегка наклонился и прикоснулся губами к ее пальцам.

Татоха замерла. Рука ее, белая, с синими пятнами краски, на секунду превратилась в чужую, не свою. Она не знала, куда ее деть. Сжать в кулак? Спрятать за спину? Она покраснела — сначала уши, потом щеки, следом шея. Чувствовала, как горит лицо. Понимала, что это заметно.

— Чао-привет, — проговорил Камен с легким акцентом, улыбаясь. — Вы, наверное, художница?

— Что? — переспросила Татоха, пытаясь собраться с мыслями. — Почему вы так решили?

— У вас руки в краске, — ответил он, указывая на ее пальцы.

Татоха опустила глаза и увидела синюю краску. Она засохла, не отмылась даже после того, как она мыла посуду. Вспомнила, что вчера вечером готовила эскиз, смешивала краски. Не заметила, как испачкалась. Ей стало неловко. Хотела спрятать руки за спину, но передумала.

— Это я, — смущенно усмехнулась она, — стенки крашу.

— Такая красивая девушка должна даже стены красить художественно, — сказал Камен, глядя ей прямо в глаза. — Покажете?

Татоха поперхнулась воздухом. «Красивая девушка». Ей никто никогда так не говорил. Никто. Даже Сорока, который таскался за ней с первого класса, говорил: «Ты, Тотох, как шланга. Длинная». А тут — «красивая девушка». Она не знала, как реагировать. Хотела сказать что-то колкое, как обычно, но язык не слушался.

— Ну, — начала она, — я... это... Я не показываю, когда работаю. Но, приходите, если хотите.

— Приду, — ответил Камен, и в его глазах мелькнула искра, которую Татоха не смогла расшифровать. — Обязательно.

Пламен стоял рядом, ухмыляясь. Он переводил взгляд с Татохи на Камена и явно был доволен собой. Хлопнул Камена по плечу.

— Она у нас талант, — оповестил он. — Лучшая на кафедре.

— Я вижу, — ответил Камен, все еще глядя на Татоху.

Они поговорили еще несколько минут о документах. Татоха сказала, что завкафедрой будет завтра утром. И что Камену нужно прийти с направлением из деканата и справкой с места работы. Она говорила деловито, почти сухо, но внутри у нее все кипело. Она чувствовала его взгляд, даже когда смотрела в бумаги. Он смотрел на нее не как на лаборанта или на девушку с халтурой. По-другому. Она не была уверена, что ей это нравилось. Слишком непривычно, странно. Но не отрицала, что ей было приятно.

Когда они ушли, Татоха закрыла за ними дверь и прислонилась спиной к стене. В кабинете снова стало тихо, только гудела лампа и шуршала где-то в углу библиотечная мышь. Она посмотрела на свои руки. Синяя краска уже начинала стираться, но еще была видна.

— «Красивая девушка», — прошептала она. — Красивая, да у меня цыпки от хлорки!

Она подошла к сейфу, открыла его, достала колготки «Сиси» и помаду. Она посмотрела на них, потом на свои руки. Ей захотелось плакать и смеяться одновременно. Она впервые за долгое время чувствовала себя не Татохой, не Малинниковой, которая моет полы по ночам, а кем-то другим. Кто нравится.

— Дура, — сказала она сама себе. — Ты хоть руки наманикюрь, как нормальная девушка. Сходи на толкучку, купи лак.

Она убрала товар обратно в сейф, закрыла его и села за машинку. Но «Ятрань» не слушалась — она нажимала не те клавиши, делала ошибки. Татоха выругалась, вытащила лист из-под валика и скомкала его. Она смотрела в окно, но не видела серого тюменского неба. Она видела глаза Камена. Карие, глубокие, с морщинками в уголках.

— Завтра, — решила она для себя. — Пойду к тете Кате и нарисую Оттепель. А потом — посмотрю, что дальше.

Она не знала, что дальше. Но чувствовала, как внутри что-то меняется. И человек на ее рисунке, который шел сквозь вьюгу, оглянулся и посмотрел.

На нее.

Улыбнулся.

Глава 4. КАТОК

Вечером в субботу во дворе пахло снегом и мандаринами. Откуда-то из открытых форточек тянуло жареным луком и пирожками. Ко-то пёк, жарил, просто открыл окно, чтобы проветрить прокуренную кухню. Фонарь над катком горел жёлтым. Второй, разбитый ещё в прошлом году, качался на ветру и скрипел, отбрасывая на снег длинные тени. Ветки тополей за голубятней стояли в инее. И на них, как пух, оседали первые крупные снежинки. Месяц выдался холодным, и ЖЭК залил каток раньше обычного. В пятницу ночью, ударил мороз и вода из шланга застыла почти мгновенно. Лёд получился неровным, с буграми и трещинами, но кататься можно было. И все катались.

Татоха вышла во двор в своих мужских конькобежных, сорокового размера, с длинными лезвиями, которые оставляли на льду глубокие следы. Коньки были старые, отцовские. Но она их наточила сама, наждачной бумагой и точильным камнем. Шнуровка была тугая, кожа натертая, но она привыкла. Выскочила на лёд и сразу пошла в круг, разгоняясь. Чувствуя, как ветер бьёт в лицо и мороз щиплет щёки. Шапка съехала на затылок, волосы выбились из хвоста, но ей было всё равно. Она летела.

— Тотоха, гони! — крикнул кто-то из пацанов, с хоккейными клюшками, стоявших у бортика.

Она прибавила скорости. Лезвия резали лёд с хрустом, и она обогнала всех — и девчонок в белых «Снегурочках» с фигурными лезвиями, и пацанов в «Спартаках» с тупыми носами. И даже дядю Витю, который вышел покататься на старых «дутиках», с сеткой в руках. Она сделала круг, потом второй, третий. На каждом круге добавляла скорости, пока ветер не засвистел в ушах.

— Давай, Малинникова! — крикнула тётя Сима с лавки и захохотала. Татоха услышала её голос сквозь шум.

Она не сбавляла. Показывала всё, чему научилась за эти годы. «Пистолетик» — присела на одной ноге, вытянув другую вперёд, и проехала так почти всю прямую. «Ножницы» — перекрестила ноги на ходу, лезвия скрежетнули. Обратный ход — развернулась на пятках и поехала спиной вперёд, глядя на фонарь, который мигал над головой. Она могла кататься часами. Когда она была на льду, ей казалось, что она не весит ничего. Чувствовала себя просто Родниной. Никакого сорокового размера, цыпок на руках от хлорки. Только лёд и ветер.

Она подъехала к бортику, оперлась спиной о деревянную перекладину, вытерла ладонью мокрое от снега лицо и перевела дыхание. Снежинки падали на ресницы, таяли и стекали по щекам, как слёзы. Она закрыла глаза на секунду, чтобы передохнуть, и когда открыла их — увидела его.

Камен стоял с другой стороны бортика, в расстёгнутой дублёнке нежно-бежевого цвета, с песочным мехом внутри. Шарф — яркий, клетчатый, — был намотан на шее изящным узлом, как на картинке из модного журнала. На голове не было шапки. Снежинки падали на его чёрные волосы, длинноватые по местным меркам, с модной чёлкой. И таяли на висках. Он не был похож на всех, кто стоял вокруг. Был слишком аккуратным, нарядным, иным. Как с другой планеты.

Татоха моргнула. Она не ожидала его увидеть. Даже не думала, что он знает, где она живёт.

— Ты что здесь делаешь? — крикнула она, подходя ближе и опираясь о бортик руками.

Камен улыбнулся, карие глаза сверкнули в свете фонаря.

— Пламен сказал, здесь интересно, — ответил он с лёгким акцентом. — Он был прав. Вы катаетесь лучше всех.

Татоха засмеялась — неловко, смущённо, но в голосе слышалось удовольствие.

— Конечно, лучше всех, — согласилась она. — Я здесь выросла. Только коньки мужские, старые.

— Не имеет значения, — ответил Камен. — Важно, как вы двигаетесь. Как птица.

Она покраснела. Хорошо, что было темно и фонарь горел тускло. Перевела разговор:

— А ты умеешь кататься?

— Нет, — признался Камен, разводя руками. — В Болгарии почти нет снега. И такого льда. У нас зима — это дождь и сырость. Иногда снег падает, но тает через час.

— Жалко, — покачала головой Татоха. — Это же здорово.

Она посмотрела на его ноги — в дорогих, тёплых ботинках на толстой подошве. Никаких коньков. И ей вдруг захотелось, чтобы он тоже попробовал. Почувствовал то, что чувствует она, когда ветер бьёт в лицо. Она оглянулась по сторонам и увидела знакомого парня, Серёгу из соседнего подъезда, который только что снял коньки. Сидел на лавке, натягивая валенки.

— Серёга, — крикнула она, — дай на полчаса коньки!

— Да бери, — махнул он рукой, — всё равно я уже домой.

Она подбежала к лавке, схватила коньки — обычные «Спартаки», с тупыми лезвиями, сорок третьего размера, — и принесла их Камену. Тот смотрел на них с лёгким испугом, но не отступал.

— Давай, — приказала Татоха. — Я тебя научу.

Камен сел на скамейку, стащил ботинки и с усилием натянул коньки. Шнурки он затянул неправильно — слишком туго на подъёме и слабо на голени. Татоха присела перед ним на корточки и перевязала шнурки заново. Пальцы её касались его ног, и она чувствовала тепло через тонкий носок.

— Так надо, — сказала она, не глядя на него. — А то ноги отвалятся.

— Спасибо, — ответил он тихо.

Она поднялась, взяла его за руку и повела на лёд. Камен встал, шагнул, и в тот же миг его ноги разъехались в стороны. Он взмахнул руками, потерял равновесие и грохнулся на лёд. На спину, с глухим стуком, который разнёсся по всему катку.

Татоха засмеялась. Сначала сдержанно, потом громче, до слёз и колик в животе. Она не могла остановиться. Снежинки падали на лицо Камена, который лежал на льду и смотрел на неё снизу вверх. С обиженным, но улыбающимся лицом.

— Ты специально, да? — спросил он, приподнимаясь на локтях.

— Нет, — ответила она, вытирая слёзы. — Просто ты смешно падаешь.

Она подала ему руку. Он встал, пошатываясь, и ухватился за её плечо. На этот раз не упал — только поскользнулся пару раз. Татоха держала его крепко, и они медленно поехали в круг. Она вела его, как ребёнка, приговаривая:

— Смотри, не наклоняйся вперёд. Держи спину прямо. Ноги чуть шире.

— Я же инженер, — ответил он, сосредоточенно глядя под ноги. — Я должен уметь стоять на любой поверхности.

— Не на любой, — усмехнулась она.

Они проехали круг, потом второй. Камен уже не падал, хотя по-прежнему держался за её локоть. Тёплый шарф его размотался, и конец волочился по льду, как след. Татоха подхватила его, накинула Камену на плечи и засмеялась снова.

Когда они остановились у бортика, он был запыхавшимся, но довольным. Снял коньки, сел на скамейку. Татоха присела рядом, сдвинув свои конькобежные на пятки.

— Спасибо, — весело сказал он, глядя на неё. — Я первый раз в жизни катался на коньках. Это было... удивительно.

— Ты привыкнешь, — обнадежила она. — У нас вся зима такая.

Замолчала, глядя на каток. Дети всё ещё бегали по льду, пацаны начали хоккей, клюшки стучали по шайбе. Кто-то из старух на лавке, закутанных в платки, показывал на них пальцем и шептался. Татоха чувствовала на себе их взгляды. Колючие, осуждающие. «Иностранец», «не наш», «смотри, Малинникова с ним сидит». Она знала, что завтра об этом будет знать весь двор. И Дмитрич, участковый, тоже узнает. Она внутренне сжалась, но виду не подала.

— Зачем ты приехал в Тюмень? — спросила она, чтобы отвлечься от мыслей.

Камен повернулся к ней, подставив лицо снегу. Снежинки таяли на его чёрных волосах, и Татоха вдруг подумала, что он очень красивый. Не как советские парни — угловатые, стриженные под ноль, в потёртых пальто. Он был другим. Пугало и притягивало одновременно.