Лиминум. По ту сторону выбора

– Ура! Вот это правильно. Чего переживать из-за этих Тин, Кирах…

Я перебила её сразу. Мягко, но твёрдо:

– Не продолжай.

Просто пойдём.

Ника тут же изобразила, как застёгивает рот на воображаемый замок, и с театральным видом выбросила ключ куда-то в сторону.

– Всё, молчу, – пообещала она. – Я напишу тебе, как точно узнаю время. Но, скорее всего, к пяти.

Она на секунду задумалась и тут же добавила:

– Кстати, возьмём моего знакомого.

Я чуть поморщилась и скептически уточнила:

– Какого ещё знакомого?

– Помнишь, когда я уходила от тебя на «светский ужин»? – оживилась Ника. – Тогда приходили друзья папы. И с ними был их сын. Алексей. Прикольный парень. И наш ровесник.

Она взяла меня под руку, и мы медленно двинулись в сторону дороги. Ей нужно было к автобусной остановке, а мне – пройтись пешком, попытаться найти браслет. Наши шаги постепенно подстроились друг под друга, будто мы шли так всегда.

– Ну хорошо, – согласилась я после короткой паузы. – Берём друга.

В моём голосе было тепло. Ника всегда умела притягивать людей – открытая, лёгкая, живая. Рядом с ней всё казалось чуть проще. Почему-то долгое время исключением в этом списке была только я.

– Ну и замечательно, – пропела она. – А ещё у него есть машина, так что он нас отвезёт.

– Ну вообще супер, – рассмеялась я. – Ещё и на тачке туда приедем, как элита.

Хотя у Регины хватало друзей из самой настоящей элиты, а не псевдо, как мы. Я иногда ловила себя на мысли, что не понимаю, зачем она зовёт обычных студентов. Возможно, потому что её мир был слишком гладким, слишком предсказуемым – и в нём не хватало живых, неровных людей.

Мы попрощались у перекрёстка. Ника ушла к остановке, а я развернулась в противоположную сторону.

На улице быстро темнело. Это было плохо. Мне нужно было найти браслет, а с каждой уходящей светлой минутой шансы таяли. Я замедлила шаг, прокручивая в голове утреннюю стычку: резкий толчок, тяжёлая сумка, короткий рывок у запястья. Где именно мы столкнулись? С какой стороны она прошла? Что было вокруг?

Я остановилась и вернулась на несколько шагов назад. Потом ещё. Нашла примерное место и начала внимательно осматривать асфальт.

Ничего. Ни блеска. Ни знакомого контура.

Только тёмный, влажный асфальт и редкие окурки у бордюра.

Будто браслет просто испарился.

Или кто-то уже подобрал его – и унёс с собой, даже не подозревая, что забрал не просто украшение, а чужой маленький якорь.

Единственное, что немного утешало, – Ника не расстроилась.

Я боялась именно этого. Боялась увидеть в её глазах разочарование или обиду – будто я не уберегла что-то важное не только для себя, но и для нас. Но Ника отнеслась к потере легко, почти беззаботно, и это неожиданно сняло часть напряжения.

И всё же руке было невыносимо пусто.

Я ловила себя на том, что машинально ищу браслет – поддеваю кожу большим пальцем, будто серебро всё ещё должно быть там. Потом рука скользила к шее, и я начинала теребить цепочку, словно искала замену утраченной опоре. Но это было не то. Совсем не то.

Дорога домой тянулась тихо и монотонно. Моросил дождь, лёгкий ветер шевелил ветки, редкие прохожие спешили мимо, пряча лица под капюшонами. Город будто притих вместе со мной, оставляя пространство для мыслей и той странной, щемящей пустоты, которая осталась после браслета.

Я шла непривычно долго – словно сама дорога решила дать мне время. За последние два дня произошло слишком много, и всё это требовало осмысления, расстановки по местам, хотя бы временного внутреннего порядка.

Сцена с Кирой и Тиной всё ещё неприятно зудела где-то под кожей. Да, я сама его бросила. Да, формально он ничего мне не должен. Но поцеловать её вот так – при мне – было мерзко. Показательно. Почти демонстративно.

И всё же… он был именно таким. И я это знала.

Он просто подтвердил то, что я давно чувствовала.

Я не жалела о своём решении ни на секунду.

Дом встретил меня тишиной.

Отец и сестра ещё были на работе, и я неожиданно порадовалась этому. Перед вечеринкой у Регины мне хотелось побыть одной – в покое, без чужих взглядов, вопросов и случайных слов.

Я скинула пальто и ботинки, прошла в комнату и сразу рухнула на кровать.

Рокки смотрел на меня своими чёрными бусинками-глазами. Я прижала его к себе, зарылась лицом в мягкий плюш – и внутри стало теплее. Не зря в детстве мы засыпали с игрушками: они дарят чувство защищённости, иллюзию того, что кто-то рядом и всё будет хорошо.

На секунду я снова почувствовала себя ребёнком.

И вдруг – остро, почти физически больно – захотелось лечь на колени к маме. Просто помолчать. Не объяснять. Не быть сильной. Просто побыть маленькой.

Жаль, что у меня этого никогда не будет.

Я вздохнула и посмотрела на время. Пора было собираться.

Сев перед зеркалом, я внимательно посмотрела на своё отражение. Лицо казалось спокойным, но глаза выдавали усталость.

Может, сегодня я не буду серой мышью?

Может, позволю себе выглядеть… иначе?

Мысль о знакомстве с кем-то мелькнула – и тут же отозвалась пустотой. В глубине души я знала: я не готова. Но обида на Киру всё ещё жила во мне и тихо подталкивала к упрямству. Не из желания кого-то заменить – из желания доказать, прежде всего себе, что я могу быть другой.

Я открыла косметичку. Небогато – но достаточно.

Я выровняла тон и добавила персиковые румяна. Лёгкий румянец освежил лицо – живой, тёплый. Мне это шло. Я улыбнулась отражению, будто пробуя себя на вкус.

Акцент – на губы.

Тёмно-вишнёвая помада, которой я пользовалась всего один раз – на посвящении. Пусть будет второй. Я аккуратно обвела контур, медленно нанесла цвет, следя за каждым движением. Отражение изменилось. Стало взрослее. Собраннее. Увереннее. Ресницы – длинные от природы – я лишь слегка приподняла тушью.

– Макияж окончен, – тихо сказала я себе и задержала взгляд в зеркале.

Мне нравилось то, что я видела. И вдруг стало ясно: я ничем не хуже Тины – когда позволяю себе быть такой.

Волосы я собрала в высокий хвост – почти как у Ники. Из шкатулки выбрала гвоздики с чёрными камушками. Неброско, но точно. Идеально.

– Ну прям роковая женщина, – усмехнулась я, уже в полголоса.

Чёрное платье-пиджак, когда-то отданное Ариной, сидело как влитое. Капроновые колготки – мы же на машине. Я снова плюхнулась на кровать и взяла телефон.

Сообщение от Ники пришло почти сразу:

«Вечеринка в 5. Заедем за тобой минут через 20».

Я кивнула сама себе – и вдруг вспомнила про кошку.

Милка сегодня меня не встретила. Это было странно. Обычно она появлялась сразу – тёрлась о ноги, требовала внимания, будто проверяла: я правда дома?

– Милка… – протянула я, направляясь на кухню.

Я вскрыла пакетик с кормом, выдавила его в миску – привычное движение, почти автоматическое. И только потом подняла голову.

Милка сидела на пороге кухни. Неподвижно. Будто вросла в пол.

Она смотрела на меня широко раскрытыми, настороженными глазами и не делала ни шага вперёд. Между нами словно пролегла невидимая граница – тонкая, но непреодолимая.

– Ты чего, кис? – тихо спросила я и сделала шаг к ней.

Кошка резко выгнула спину. Шерсть встала дыбом.

Она зашипела – зло, протяжно, так, как шипят не на людей, а на опасность.

Я замерла. Холодок медленно пополз вдоль позвоночника.

– Что с тобой?.. – прошептала я, не делая больше ни шага.

И в этот момент внезапно стало ясно: что-то не так.

– Ладно-ладно… – пробормотала я, отступая и осторожно обходя её стороной.

Милка проводила меня бешеным, почти чужим взглядом. В её глазах не было привычного уюта – ни тёплого признания, ни ленивого равнодушия. Только страх. И настороженность. Будто она видела во мне что-то такое, чего я сама пока не замечала.

Я вышла из кухни, ощущая неприятный холодок под кожей, словно воздух в квартире вдруг стал гуще.

Почему она так себя ведёт?

В ожидании звонка я бессмысленно пролистывала ленту. Фото Ники с семьёй, знакомые лица, чужие улыбки… и Кирилл.

Я так и не удалила его из друзей. Детский жест. Как будто кнопка «удалить» могла стереть всё, что уже случилось.

На фото он стоял среди парней с бутылкой пива в руке – расслабленный, уверенный в себе, будто ничего не произошло. Рядом была Тина. Единственная девушка в компании. Она прижималась к нему слишком естественно, слишком привычно – словно всегда там и находилась. Судя по времени публикации, они уже были на вечеринке.

Где-то под рёбрами неприятно кольнуло.

Я не хочу его видеть, – подумала я и тут же добавила, уговаривая себя: просто буду избегать. Это несложно.

Телефон зазвонил, вырывая меня из мыслей.

– Гретти, карета подана! – весело пропела Ника.

– Уже лечу, – ответила я и сама удивилась, как спокойно прозвучал мой голос. Слишком спокойно.

Я накинула пальто, взяла сумку.

У порога всё так же сидела Милка. Она не шелохнулась – только проводила меня настороженным, слишком внимательным взглядом, словно пыталась запомнить. Или – предупредить.

Мне почему-то стало не по себе.

Я захлопнула дверь и на секунду задержалась на крыльце. Холодный вечерний воздух скользнул под ворот пальто, будто отрезвляя. В окнах соседних домов уже загорались жёлтые квадраты света – чужие ужины, чужие разговоры, чужая нормальность.

У подъезда ждала белая Camry.

Ника высунулась из окна с привычной лучезарной улыбкой – той самой, от которой у людей вокруг почему-то становилось теплее. Из салона гремел драм-н-бэйс: ритм бил прямо в грудь, обещая вечер без мыслей, без пауз и без вопросов.

Я сделала шаг к машине, не зная, что именно оставляю за спиной – обычный вечер или последнюю возможность остаться в безопасности.

На водительском сиденье оказался парень с русыми волосами и спокойной, открытой улыбкой.

– Привет, я Лёша.

Голос у него был мягкий, почти домашний – неожиданно спокойный для такой громкой музыки, бьющей из колонок. Я представилась, и машина плавно тронулась с места, будто заранее знала маршрут.

Дорога быстро вывела нас к лесу. Деревья сомкнулись по обе стороны, плотные, тёмные. Фонари мелькали редкими вспышками, словно кадры старой плёнки, где не хватает света и смысла.

В груди неприятно кольнуло. Слишком знакомо.

В памяти всплыл силуэт – человек, уходящий вглубь леса после аварии. Я попыталась удержать этот образ, рассмотреть, понять, но он расплывался, стирался, ускользал, оставляя после себя только тревожную пустоту и ощущение незавершённости.

Музыка стала громче.

Ника подпевала, двигалась в такт, смеялась, иногда задевая локтем сиденье. Лёша смотрел на неё – часто, почти не скрываясь. В его взгляде было что-то тёплое, внимательное. Слишком личное, чтобы быть случайным.

Я невольно отметила это и вдруг поняла – я знала этот взгляд.

Таким когда-то смотрел на меня Кира. До всего. До обид, пауз, неловкого молчания и чужих поцелуев. Тогда, когда в его глазах ещё было чувство, а не привычка. Когда он смотрел так, будто весь мир можно было не замечать.

Лёша снова улыбнулся, поймав смех Ники, и в этой улыбке было что-то хрупкое. Бережное. Как будто он боялся спугнуть момент.

Я отвернулась к окну, позволяя лесу медленно ускользать за стеклом, и подумала:

любовь всегда видно сразу. Просто не каждый умеет сохранить этот взгляд.

Дом Регины возник неожиданно – будто вырос прямо из темноты. Высокий забор, подсвеченный снизу, и вереница дорогих машин вдоль подъездной дорожки сразу дали понять: здесь не экономят ни на чём. Фары скользили по глянцевым капотам, отражаясь холодным, почти безличным блеском.

Я машинально пробежалась взглядом по номерам.

Машины Киры среди них не было – и это почему-то болезненно кольнуло, словно я ждала увидеть её вопреки всему. Я тут же отругала себя за эту мысль и глубже спрятала руки в карманы пальто, словно могла таким образом спрятать и ожидание.

Во дворе было красиво до нереальности.

Идеально подстриженный газон, аккуратные клумбы, беседка, увитая белыми тюлями, которые мягко колыхались от ветра. Над всем этим тянулась золотая гирлянда – тёплый, праздничный свет, словно обещание беззаботной ночи.

Двухэтажный дом с мансардой выглядел как открытка. Как тщательно выстроенная декорация для чьего-то идеального вечера, где всё уже заранее продумано: музыка, свет, смех и финал, который обязательно должен быть счастливым.

Дверь распахнулась – и музыка обрушилась на нас волной. Громкой, липкой, почти физически ощутимой. Бас ударил в грудь, заставив сердце сбиться с ритма, будто оно тоже попало под власть этого дома.

Регина появилась на пороге в серебристом платье, с растрёпанными волосами и сияющими глазами. Она выглядела так, словно праздник давно стал её естественным состоянием: раскрасневшаяся, немного пьяная, счастливая. Не раздумывая, она втянула нас внутрь, как водоворот втягивает тех, кто оказался слишком близко.

Дом жил собственной жизнью.

В гостиной танцевали, не разбирая ни пространства, ни людей вокруг. Кто-то смеялся слишком громко, на грани истерики. Кто-то сидел на ступеньках лестницы с размазанной тушью и пустым, потерянным взглядом, будто праздник для него уже закончился. В воздухе смешались запахи алкоголя, сладких духов и перегретого воздуха – тяжёлая, приторная смесь, от которой слегка кружилась голова.

Я инстинктивно прижалась к Нике, словно искала в ней точку опоры в этом шумном хаосе.

– Такое чувство, что веселье тут давно, – прошептала я ей на ухо.

– Может, нас просто позвали позже, – ответила она, оглядываясь с живым интересом, будто старалась впитать всё сразу и ничего не упустить.

Я кивнула. Я никого не высматривала в толпе. Особенно – Кирилла.

И всё же где-то внутри жило странное, неприятное чувство, будто этот вечер ещё скажет своё слово. И не обязательно доброе.

Регина обернулась, коротко махнула рукой в сторону стола с напитками – мол, там всё, что душе угодно, – и тут же упорхнула дальше, растворившись в шуме и огнях, как хозяйка бала, которой некогда задерживаться на одном месте.

Алексей сразу оживился, уверенно направился к столу и, обернувшись к нам через плечо, весело спросил:

– Дамы, выпивать будем?

В его голосе не было ни капли сомнения – только лёгкость и азарт.

Ника даже не задумалась.

– Конечно, – ответила она мгновенно, – особенно моей подруге сейчас нужна разрядка.

Она смешно поморщила нос – так, как делала всегда, когда подшучивала надо мной, – и, не давая мне времени возразить, крепко взяла меня за руку и уверенно потянула к столу с алкоголем.

К выпивке я относилась спокойно. С Кирой мы иногда пили – чаще всего пару бутылок пива, ничего серьёзного. И это всегда казалось мне странным: при таком отце алкоголь должен был вызывать отвращение, почти физическое. Но нет. Ни злости, ни брезгливости. Только ровная нейтральность. Ещё одно напоминание о том, что моя жизнь давно не укладывается в ожидаемые схемы и правильные реакции.

Мы взяли по стаканчику.

Ника даже не колебалась – взмахнула рукой и осушила свой залпом.

– Поехали! – крикнула она, перекрывая музыку.

Пустой стаканчик с глухим стуком лёг на стол. Она демонстративно показала его Алексею.

Он вскинул брови и расхохотался.

– А ты, оказывается, оторва.

Ника ответила обезоруживающей улыбкой:

– Только сегодня.

Он протянул ей ещё один стакан, и теперь она пила уже не спеша – по глоточку, смакуя вечер, будто пробовала его на вкус.

Иногда она была именно такой. На посвящении я увидела её впервые в этом состоянии – живую, свободную, словно умеющую одним движением оставлять все тревоги за порогом. Её ничего не тяготило, ничего не держало. Хорошее качество. Я бы тоже хотела так уметь.

Я сделала глоток – и сразу поняла: виски с колой. Причём колы здесь было преступно мало. Горечь обожгла язык, я непроизвольно поморщилась, но всё равно отпила ещё. Нужно было расслабиться. Я чувствовала, как внутри всё остаётся сжатым, настороженным, будто я всё ещё стою на границе и не решаюсь шагнуть в этот вечер полностью.

Ника уже танцевала рядом, ловя ритм телом.

– Греттиии, двигаемся, двигаемся! – тянула она, активно двигая бёдрами в такт музыке.

Я едва успела улыбнуться, как рядом появился парень в рубашке и очках в тёмной оправе.

– Простите, дамы, я вас немного пододвину, – вежливо сказал он и, аккуратно протиснувшись, между нами, взял стаканчик со стола.

Ника уже вовсю отплясывала вокруг Алексея. Она тянула его за руки, смеялась, подпрыгивала, пыталась втянуть в свой вихрь танца. Он почти не двигался, только улыбался – широко, спокойно, словно наблюдал за маленьким фейерверком удовольствия. Между ними искрило что-то невидимое, напряжённое, но при этом лёгкое и свободное – не нужно было слов. Всё читалось в паузах, взглядах, в том, как они двигались рядом.

Я вдруг ощутила острую нехватку воздуха. Мне нужно было пространство.

Я решила пройтись по дому. Просто посмотреть – где живёт Регина, как вообще устроены такие дома, как живут люди, для которых роскошь и шум – это норма.

Я шла медленно, стаканчик в руке, делая маленькие глотки. Алкоголь уже мягко растекался по телу – не огнём, а уютным теплом, обволакивая плечи и шею. В некоторых местах приходилось буквально протискиваться между группками людей: смех, громкие разговоры, чьи-то руки, едва касавшиеся моей. Всё это ощущалось одновременно и чужим, и слишком интимным.

Я шла по коридору и разглядывала картины на бежевых стенах – незнакомые, современные художники. На некоторых была непонятная мазня, бессмысленные формы и цвета. Современное искусство, которое я так и не научилась понимать, и которое в этот момент словно отражало моё ощущение – растерянность, чуждость, бессмысленность.

Стакан почти опустел.

Я почувствовала, как тепло усилилось, и на секунду закрыла глаза, прислонившись к стене. Кажется, я зря сюда пришла. Всё вокруг было слишком чужим, слишком громким. Я казалась лишним элементом в чужой картине, заметным и неуместным одновременно.

И тут кто-то резко задел меня плечом.

Я открыла глаза. Боже. Тина. И её подруги.

– Привет, – выдавила я ровным голосом.

Она стояла передо мной с привычной кривой, но безупречно уверенной улыбкой. Белое платье с глубоким декольте, крупные локоны, каждая деталь отточена до идеала. Подруги рядом – с явным ехидством, смех едва заметный, но я почувствовала его колкость.

Внутри что-то сжалось – смесь раздражения, усталости и той старой горечи, что всплывала при виде Тины. Я быстро отступила шаг назад, опираясь на стену, стараясь не показывать, как сильно этот момент задел меня. Но сердце всё равно стучало чаще, а взгляд цеплялся за каждый её жест, каждую деталь образа.

.– А ты что тут делаешь, малышка Гретти? – спросила она с наигранным любопытством, словно играя в куклу, а я – марионетку, которой можно тыкать и ронять.

– То же, что и ты, – ответила я ровно, отвела взгляд. Сердце уже колотилось, но голос оставался холодным, почти монотонным.

– С горя пьёшь? – усмехнулась она, с лёгкой ехидцей в глазах.

Я закатила глаза. Всё вокруг будто замедлилось: музыка, смех, свет гирлянд – всё растворилось в фоне. Она пыталась провоцировать, а я стояла, как будто внутри меня плескалась вода: раздражение и усталость, смешанные с равнодушием.

– Ты уже говори прямо. Что я бедняжка, что пока я лежала в больнице, мой парень развлекался с тобой… бла-бла-бла. Неинтересно.

Голос был ровный, почти тихий, но каждое слово булькало тяжёлым, твёрдым металлом внутри.

Лицо Тины изменилось – холоднее, серьёзнее. Подруги всё так же ухмылялись, переглядываясь за её спиной, будто наблюдали, как я должна «сломаться».

– Да… всё верно, – холодно сказала она, и воздух вокруг будто стал плотнее, сдавливая грудь.

Я почувствовала её давление – наглое, самодовольное, но меня это не задело. Почти. Пока она не пошла дальше.

– Ты и вправду бедняжка. Не везёт тебе в жизни. Мама бросила тебя, увидев, кто у неё родился. А отец начал пить, когда понял, что у него непутёвая дочурка.

Я ощутила, как что-то внутри рвётся. Не страх. Я знала, что могу постоять за себя. Но боль ударила в самое сердце. Она тронула моих родных – тех, кто был моим миром.

Но ещё хуже было то, что она говорила вещи, которые не могла знать…

…и знала только одна сторона. Кира.

Внутри меня что-то резко вскипело – кровь забурлила, в ушах зашумело, сердце забилось, будто хотело вырваться наружу. Я почувствовала, как весь вечер, весь этот шум, весь хаос сжимается в одну точку – прямо под рёбрами, готовую взорваться.

И в этот момент в нашу компанию влетел Кира. Растрёпанный, с каплями пота на лбу, разгорячённый вечеринкой, улыбающийся… И вдруг застыл, увидев меня.

– Гретт… Тина… а вы что тут, девчонки?

Он выглядел растерянным, словно оказался в ловушке неожиданной правды. Его взгляд метался, между нами, но особенно зацепился за меня. И впервые за долгое время я почувствовала, что моя реакция – это уже не страх. Это спокойная готовность встретить любой выпад.

Тина на мгновение замерла. Подруги тоже. Музыка, смех, свет – всё будто отступило на задний план.

Мой взгляд мгновенно прожёг его.

– Думаешь, ты имеешь право рассказывать какой-то дуре о моей семье?

Слова рвались из груди с громким, глухим гулом. Злость звенела в висках, но я держала её под контролем – почти.

– Ты и вправду редкий мудак.

Я ткнула пальцем в его грудь, развернулась, собираясь уйти.

И тут чьи-то ногти вонзились мне в волосы, резко дернув назад. Мир на секунду перевернулся. В ушах зазвенело, перед глазами вспыхнули белые точки.

– Ты кого дурой назвала, мышка? – прошипела Тина, словно я была игрушкой, которую можно раздавить.

Она развернула меня к себе, не ослабляя хватки. Пальцы жгли кожу головы, тянули волосы так, что казалось, будто вырывают из моего тела саму уверенность. Тупая боль подзатылком мигнула острым пламенем – старая рана, едва зажившая, снова ожила, будто кто-то ковырялся раскалённым железом.

– Отпусти… бешеная, – сквозь зубы сказала я.

Каждое слово отзывалось эхом в черепе, пульсируя болью. Всё вокруг замедлилось. Толпа, музыка, смех – растворились.

– А то, что, Гретти? – Тина наклонилась почти вплотную. Я чувствовала её духи, алкоголь, уверенность, и это ощущение будто давило сверху, сжимало грудь. – Врежешь мне, мышка?

Внутри что-то щёлкнуло.

– Тина, отпусти, – резко прорезался голос Киры. – Она после травмы.

Её взгляд скользнул на него. На секунду мелькнуло раздражение, потом – злость, хищная и холодная. Тина цокнула языком, почти удовлетворённо.

– Защитник? – усмехнулась она. – Ты же сам говорил, что она скучная и из неблагополучной семьи. Что хотел развести её на секс – и не более.

Слова ударили точечно, больно, как стальной клинок.

– Прекрати, – твёрдо сказал он.

Но было уже поздно.

Во мне что-то сорвалось. Гнев поднялся мгновенно – горячий, ослепляющий, как вспышка молнии. Он прошёл по телу волной, выжигая пустоту, которая накапливалась годами.

И на мгновение я почувствовала, что могу выдержать всё – любое давление, любое унижение. Сила была во мне, живой, болезненной и настоящей.

Толпа вокруг растворилась, музыка стала лишь фоном, и всё свелось к этому – к напряжению между мной, Кирой и Тиной.

Злость прорвалась, заставляя дрожать руки и сжимать челюсть.

– Отстаньте от меня уже оба! – выкрикнула я, не узнавая собственный голос. – Мне плевать на вас и ваши грязные языки!

Толпа ахнула. Кто-то отшатнулся, кто-то обернулся, словно ожидая, что сейчас произойдёт что-то страшное.

Через поток людей прорвались Ника и Алексей. Лица у них были напряжённые, встревоженные.

Ника мгновенно вцепилась в руку Тины, пытаясь вырвать её от моей головы.

– Ты что, совсем дура?! – кричала она, хватаясь за меня. – У неё рана ещё не зажила!

– А ты не вмешивайся, солнечная, – холодно бросила Тина. – Твоя подружка сама во всём виновата.

Воздух вокруг стал вязким, плотным, почти горящим. Я чувствовала, как ненависть пульсирует в висках и разливается по венам, будто каждое мгновение заставляет моё сердце биться сильнее. Я подняла глаза и впилась взглядом в Тину.

– Чего твоя подружка так смотрит? – усмехнулась она, вызывающе. – Как бешеная.

Я не моргала. Я ненавидела её всем телом, всем существом. Каждая клетка кричала: «Хватит!».

И вдруг я заметила – тонкая струйка крови медленно скользит у неё из носа.

Тина мгновенно это почувствовала. Она машинально провела пальцем, посмотрела на кровь и на секунду замерла. Её уверенная ухмылка исчезла. Она резко отпустила мои волосы.

– Чёрт… – пробормотала она, будто сама была удивлена происходящим.