Лиминум. По ту сторону выбора

– Тебе понравились мои цветы? – спрашивает он мягко, почти заботливо.

Я пытаюсь пошевелиться – и не могу. Тело будто вросло в матрас. Руки не слушаются. Ноги тяжёлые, как налитые свинцом. Даже дыхание даётся с трудом.

– Мне жаль, что всё так вышло, – продолжает он, делая шаг вперёд. – Но мне нужно кое-что у тебя забрать.

Внутри всё сжимается.

Я с трудом нахожу в себе силы повернуть голову и нажать кнопку вызова врача. Пальцы дрожат так сильно, что я едва попадаю по ней.

– Что… что вам нужно?.. – шепчу я. Голос выходит слабым, почти не моим.

Он выходит из тени.

Лунный свет из окна окрашивает его лицо в холодный синий оттенок. Он красив. Слишком. Черты ровные, почти идеальные, будто вырезанные не человеческой рукой. Его глаза блестят – не отражая свет, а словно удерживая внутри что-то живое.

– Я не сделаю больно, – говорит он спокойно. – Я просто верну своё.

И тогда его рот раскрывается.

Не так, как должен.

Изнутри, будто с любопытством, тянется нечто чужое – тёмное, живое, извивающееся. Оно движется ко мне, чувствуя цель. Я ощущаю это не глазами, а кожей, внутренностями, страхом, который сжимает горло.

Я кричу. Изо всех сил. И просыпаюсь.

Палата. Вечерний свет. Закрытое окно. Никакого сквозняка. Никаких цветов. Никакого мужчины. Тишина.

Только дрожь в руках и странное, пугающее ощущение – будто внутри меня чего-то не хватает. Как если бы что-то уже забрали, но я пока не знаю, что именно.

Сон во сне. Но я знаю точно:

кто-то уже начал забирать своё.

Из транса меня выводит тихий стук в дверь.

На пороге появилась Ника, и в палату тут же проник знакомый запах ванильных духов – её любимых. Тёплых, сладких, слишком реальных, чтобы быть частью сна.

Она выглядела как всегда чудесно: золотые волосы стянуты в высокий хвост, поверх которого красовался нежно-голубой бантик. Передние пряди мягко обрамляли лицо, а зелёные глаза смотрели на меня внимательно и заботливо.

В руках у неё был бумажный пакет, а под мышкой – мягкая игрушка в виде единорога. Моё любимое мифическое животное. Она это знала.

– Гре-е-етти! – радостно воскликнула Ника и тут же подбежала ко мне.

Она обняла меня крепко, искренне, без осторожности – так, как обнимают только по-настоящему близких. Я вдохнула знакомый запах её духов, почувствовала тепло её рук – и тревога отступила.

Реальный мир. Реальная подруга. Настоящие прикосновения.

Почти сразу Ника отскочила назад.

– Прости, прости! – быстро заговорила она. – Я в порыве эмоций не подумала, что тебе может быть больно.

Я улыбнулась. Ника всегда была такой – светлой, доброй, будто собранной из солнечных лучей и искренности.

– Всё нормально, – спокойно сказала я. – Болят только затылок и голова.

Я легко коснулась её руки, давая понять, что правда в порядке.

Ника заметно расслабилась и тут же переключилась на пакет.

Мы дружили не так давно – познакомились на посвящении, но почти сразу я поняла: она мой человек. Мы были совершенно разными – и внешне, и по энергетике, – и именно это в ней притягивало. Таких светлых людей, казалось, просто не существует.

Она достала из пакета заварные пирожные – мои любимые.

Я с радостью взяла одно и откусила. Идеально.

– Спасибо, Ника, ты чудо, – пробормотала я с набитым ртом.

– Это ещё не всё, – загадочно сказала она.

Из пакета появилась вытянутая коробочка с розовым бантиком. Ника осторожно положила её мне на живот, словно это было что-то хрупкое.

– Вот. Открывай. Я увидела его случайно, когда шла в кондитерскую.

Я отложила пирожное и аккуратно развязала ленту. Бантик послушно расправился. Когда я подняла крышку, дыхание на мгновение перехватило.

В бархатной коробочке лежал серебряный браслет – тонкое плетение с маленькими бусинами и подвеска-ловец снов, украшенная камнями. Он переливался мягким светом, будто живой.

Ника помогла мне застегнуть браслет.

Застёжка щёлкнула – слишком отчётливо, будто этот звук раздался не снаружи, а внутри меня.

Я вздрогнула и машинально посмотрела на запястье. На секунду показалось, что металл стал теплее кожи. Не приятно тёплым – осознанным. Слишком красивым.

– Ника… – выдохнула я. – Он невероятный. Спасибо тебе большое.

– Я увидела его в каком-то маленьком магазинчике, – сказала она, тепло улыбаясь. – Ты же знаешь, я та ещё сорока. Не могу пройти мимо всего блестящего.

Она чуть рассмеялась, а потом добавила:

– А этот будто сам на меня посмотрел.

Я снова перевела взгляд на браслет.

– Знаешь… – продолжила Ника после короткой паузы. – Я подумала, что тебе сейчас нужен оберег. Ловец снов ведь ловит плохие сны…

Она наклонилась ко мне ближе и понизила голос:

– Но я попросила его защищать тебя вообще от всего плохого.

Я медленно подняла руку. Камни поблёскивали в мягком свете палаты – слишком глубоко для обычного украшения. Будто внутри них пряталось что-то ещё. Не просто отражение.

– Это очень кстати, – тихо сказала я и невольно поморщилась.

Перед глазами вспыхнули обрывки сна: тьма, ветер, шаги… голос.

– Дурные сны? – осторожно спросила Ника, внимательно наблюдая за моим лицом.

– Скорее… странные, – я замялась. – Сон во сне. Ты просыпаешься и уверен, что всё было по-настоящему.

Я на секунду сжала запястье.

– И ещё там был мужчина, – добавила я. – Он говорил, что хочет что-то вернуть.

Ника нахмурилась.

– А как он выглядел?

Я попыталась восстановить его лицо – и вместо этого память выбросила другое. Чуждое. Неправильное. Что-то живое, медленно тянущееся из его рта.

По спине пробежал холод.

– Он был красивый, – медленно сказала я. – Брюнет. Высокий. В чёрном костюме.

Я сделала паузу.

– Но кожа… будто усыпана мелкими синими блёстками. Как отражение света на воде.

Я сглотнула.

– Или на чём-то глубже.

Ника распахнула глаза, а потом усмехнулась, явно пытаясь разрядить напряжение.

– Вау. Мужчина в блёстках. Стильно.

Я не удержалась и рассмеялась – слишком резко, слишком громко, будто сбрасывая с себя тяжесть, которая давила изнутри.

– Иди ты, – фыркнула я. – Вот и рассказывай тебе сны.

Мы засмеялись вместе. Смех получился живой, настоящий – на пару секунд он оттеснил тревогу куда-то вглубь. Ника отвела взгляд к столу.

– Красивые цветы, – заметила она. – Сестра принесла?

– Нет. Я думала, что Кира… – я закатила глаза. – Но от него пока только смс в духе «извини и поправляйся».

Ника театрально вздохнула.

– О, он у тебя просто душка.

Она улыбнулась, но почти сразу посерьёзнела и начала медленно ходить по палате. Мысль о том, что из-за него я здесь, а он даже не удосужился появиться, неприятно кольнула где-то под рёбрами.

– Плевать, – буркнула я, отводя взгляд. – Уверена, его машина пострадала больше, чем я.

Ника остановилась. Хитро посмотрела на меня – и вдруг вытащила из-за спины мягкую игрушку.

– Тогда знакомься. Это Рокки. Твой личный защитник.

Она угрожающе нахмурилась и сжала игрушку покрепче.

– Он будет бить всех своим рогом.

– Р-р-р, – поддержала я, протягивая руки.

Я поймала игрушку и расхохоталась. Единорог был белый, с фиолетовой гривой и маленьким плюшевым рогом – нелепо милый и совершенно нестрашный. Я прижала его к груди, чувствуя, как внутри становится чуть теплее.

– Спасибо, Ника, – сказала я искренне. – Ты и Арина – самые важные люди в моей жизни.

Она улыбнулась, потом взглянула на экран телефона и поморщилась.

– Я обещала родителям не задерживаться. Сегодня у нас «светский ужин».

Ника покрутилась на месте, изображая светскую даму, и рассмешила меня ещё раз.

– Так что мне пора бежать. Поправляйся и ешь пирожные.

Она сжала мою руку. Я ответила тем же – крепче, чем собиралась.

– Думаю, сразу после твоего ухода этим и займусь, – сказала я. – Хорошего вечера.

Ника ещё раз улыбнулась и легко упорхнула за дверь. Палата на мгновение наполнилась пустотой – не звенящей, а тихой, осторожной.

Я осталась одна.

Мой взгляд снова вернулся к браслету. Камни в ловце снов тихо поблёскивали в полумраке, будто прислушивались. Свет от лампы скользил по их граням, и мне вдруг показалось, что они живут своей отдельной, скрытой жизнью.

Он и правда выглядел немного… магически.

Я пошевелила пальцами, ощущая прохладу металла на коже. Это прикосновение странным образом успокаивало.

Может быть, он действительно не пропустит плохие сны.

Или хотя бы не даст им подобраться слишком близко.

Оставшийся вечер я провела за телевизором и пирожными. Почти как дома. Фоновый шум передач, мягкий свет, сладкий вкус – всё это создаёт иллюзию нормальности, будто ничего страшного не произошло.

Я даже начала скучать по своей комнате.

Она маленькая, но уютная: компьютерный стол у окна с бежевыми занавесками, ноутбук, разбросанные тетради и маркеры. Я люблю переписывать конспекты аккуратно – это мой ритуал. Он помогает держать мысли в порядке.

Рядом – односпальная кровать с нежно-розовым пледом. Подарок Ники.

На стене – единственная картинка, вырезанная из журнала: девушка в голубом платье среди роз. В детстве мне казалось, что она похожа на мою маму.

Мысли о матери убаюкали меня. Глаза закрылись сами собой.

Сон пришёл мягко, почти ласково.

Я сидела на тёплом песке у моря. Он был мелким, золотистым, приятно рассыпался между пальцами. Солнце грело кожу – не обжигая, а успокаивая. На мне было то самое платье – голубое, лёгкое, как на картинке из моей комнаты. Оно колыхалось от слабого ветра, касаясь ног, и впервые за долгое время мне было спокойно.

Я просто сидела и дышала.

Море шумело ровно, размеренно, будто убаюкивало. Небо было чистым, бесконечно голубым – таким, каким оно бывает только во снах.

А потом что-то изменилось.

Я почувствовала это не сразу – не глазами, а телом. Будто внутри что-то насторожилось. Тепло стало уходить, словно солнце медленно отвернулось от меня.

Я подняла голову.

По небу медленно ползла туча.

Не обычная – слишком чёрная, слишком плотная. Она не просто закрывала солнце – она будто поглощала его, стирая свет, оставляя после себя серую, мёртвую пустоту.

Воздух стал тяжёлым. Густым. Его приходилось проталкивать в лёгкие усилием.

Я поднялась с песка.

Ветер усилился – сначала осторожно, будто пробуя меня на прочность, а потом резко, зло. Платье хлестало по ногам, ткань липла к коже, волосы били по лицу, забивались в рот. Стало холодно. Я обхватила себя руками, но это не помогло – холод был внутри.

Песок начал подниматься с земли, закручиваться в воздухе, больно бил по коже. Он лез в глаза, в рот, в лёгкие. Я зажмурилась, но даже сквозь закрытые веки чувствовала – мир вокруг меня трескается, ломается, осыпается, как декорация.

И тогда я услышала голос.

– Думаешь, ты спряталась?

Он был далёким, искажённым ветром, но от этого не менее узнаваемым. Мужской. Низкий. Холодный.

Он не угрожал – он был уверен.

Моё сердце сжалось, будто кто-то сдавил его пальцами.

– Думаешь, я не доберусь до тебя?

Я резко обернулась, пытаясь разглядеть источник звука, но вокруг было только небо, песок и море, которое теперь стало тёмным, почти чёрным, лишённым отражений.

– Ты не настоящий! – закричала я, срывая голос. – Это сон! Ты – в моей голове!

Ветер заглушал мои слова, разрывал их на части, уносил прочь, будто они ничего не значили.

– Пока да, – отозвался голос. Уже тише. Ближе. – Пока я далеко.

Я почувствовала, как внутри поднимается паника – липкая, первобытная. Она расползалась по телу, сковывая движения.

– Но ненадолго.

Меня пробрала дрожь. Я инстинктивно сжала запястье – и только тогда поняла, что на руке браслет.

Он был другим. Темнее. Камни в ловце снов казались глубже, чем раньше, будто в них что-то шевелилось, наблюдало. Металл был холодным – ледяным, но этот холод почему-то удерживал меня от полного ужаса, не давал рассыпаться.

Ветер на секунду стих.

Тишина навалилась резко, почти болезненно – как перед ударом.

Я сделала шаг назад.

И в этот момент небо разорвала молния.

Она ударила где-то совсем рядом – ослепляюще ярко, оглушающе громко. Грохот пронзил голову, будто расколол её изнутри.

Я резко распахнула глаза.

Свет ударил сразу – бледный, больничный, слишком ровный. Утро. Я поняла это не по окну, а по ощущению: тело стало тяжёлым, будто ночь так и не отпустила меня.

Первым движением – почти судорожным – я посмотрела на руку.

Браслет был на месте.

Холодный. Твёрдый. Обычный на вид – и от этого ещё более пугающий. Металл неприятно лип к коже, словно напоминал о себе намеренно. Я сжала пальцы, чувствуя, как он впивается в запястье, и только тогда позволила себе вдохнуть глубже.

Это был не сон. Слишком многое не походило на обычный кошмар.

Слишком ясно. Слишком собранно. Слишком… осознанно.

Во сне мысли распадаются. Здесь – они стояли ровной линией, будто выстроенные кем-то нарочно.

Я провела ладонью по лицу. Кожа была горячей, влажной. Сердце билось неровно, отдаваясь где-то под ключицами, и я прислушалась к этому ритму, словно проверяя, действительно ли всё ещё здесь.

Медленно, очень медленно, я осмотрелась.

Белые стены. Капельница. Стул у окна. Тишина.

Но эта тишина была обманчивой. Под ней – тревога. Глухая, вязкая, будто тонкий слой льда под ногами. Я чувствовала её телом: в напряжённых плечах, в сжатом животе, в холодке где-то под рёбрами.

Он был далеко. Пока.

Я знала это не умом – кожей. Так чувствуют приближение грозы задолго до грома.

Я откинулась на подушку, всё ещё сжимая браслет, словно он мог удержать меня здесь. Ткань под головой была прохладной, чужой. Я закрыла глаза, но темнота под веками больше не приносила покоя.

Спать не хотелось.

Больше – не получалось.

И самое страшное было даже не в воспоминаниях.

Самое страшное – в уверенности.

В следующий раз он будет ближе.

Глава 2

Я вернулась домой после недели однообразных больничных процедур и была искренне рада снова оказаться в месте, которое считала безопасным.

Родные стены встретили тишиной и знакомыми очертаниями. Здесь всё было на своих местах, и от этого внутри становилось чуть спокойнее, будто тело наконец позволило себе расслабиться.

Сны продолжались, но уже не были такими яркими, как в первые дни. Что-то по-прежнему пыталось прорваться ко мне, словно нащупывало дорогу, но каждый раз натыкалось на преграду и отступало. Я не помнила деталей – только смутное, давящее ощущение, будто кто-то настойчиво стучался в дверь, которую не мог открыть.

Возможно, ловцы снов – не такие уж и мифы. А возможно, всё это лишь последствия удара головой в аварии. Сотрясение. Галлюцинации. Игра уставшего сознания. Мне очень хотелось верить именно в это.

Я вышла из такси и на мгновение задержалась, оглядывая дом. Обычная многоэтажка в спальном районе: серые подъезды, тусклые окна, люди с зонтами, спешащие по своим делам. Моросил мелкий дождь, асфальт блестел, отражая блеклый свет фонарей. Небо нависало низко и тяжело, словно придавливало город к земле.

На своём этаже я сразу услышала музыку – глухой рок, пробивающийся сквозь стены. Соседями были двое парней лет двадцати пяти, холостые и шумные.

Я устало выдохнула. Дом. Всё-таки дом.

– Ничего не меняется, – тихо сказала я себе.

И, пожалуй, это даже успокаивало.

Отец и Арина, конечно, были на работе. Отец – разнорабочим в строительной фирме. Из-за любви к выпивке он нигде долго не задерживался. После ухода матери – даже не ухода, а исчезновения – он стал пить больше, и за это мы платили все.

Дом встретил меня знакомым запахом: пыль, старая мебель, духи Арины, остатки еды. У каждого дома есть свой запах. Этот был моим.

И почти сразу я услышала мяуканье.

Милка. Наша старая кошка медленно вышла из кухни, посмотрела на меня мутно-жёлтыми глазами и снова мяукнула – требовательно, по-хозяйски. Я присела и погладила её по гладкой, чёрной, как лак, шерсти. Она довольно прищурилась и потёрлась о мою руку.

– Пойдём, – сказала я. – Проверим, что у тебя с едой.

На кухне я выложила корм в миску. В голове кольнуло – коротко, почти незаметно. Уже не боль, а напоминание. Я на секунду замерла, прислушиваясь к себе, но ощущение быстро ушло.

В холодильнике всё было по-старому: банки с соленьями, бутылки пива, кастрюля с куриным супом. Я знала – это Арина готовила. Она всегда старалась, даже когда была вымотана до предела.

В комнате тоже ничего не изменилось. Косметика всё ещё лежала на кровати – так, как в тот вечер перед аварией. Перед встречей с Кирой.

Я задержала взгляд на этих мелочах чуть дольше, чем следовало, и вдруг почувствовала, как внутри поднимается усталость – тяжёлая, вязкая, словно я так и не вернулась окончательно.

Я аккуратно собрала вещи в косметичку и легла на кровать. Она показалась невероятно мягкой после больничной койки.

Написала Нике:

«Я дома. Завтра увидимся в универе».

Кире писать не стала. За всю неделю – только ночные сообщения: «Добрых снов, киса». Я не отвечала. И, кажется, ему было всё равно.

Я повернулась на бок – и вдруг слёзы сами потекли по щекам. Всю неделю я держалась, а здесь, в своём пространстве, позволила себе сломаться. Я тихо всхлипывала, уткнувшись в подушку, и с каждым вдохом становилось чуть легче.

День прошёл незаметно: учёба, суп, порядок в комнате. К вечеру я набрала ванну – горячую, долгожданную.

Я закрыла глаза… и вдруг вспыхнуло воспоминание.

Тьма. Лес. Что-то огромное уходит вглубь, растворяясь между деревьями.

Я падаю. Кровь медленно течёт по затылку.

Я резко открыла глаза. Сердце колотилось. Врач говорил, что память будет возвращаться фрагментами. Наверное, это был один из них. Я не разглядела зверя – лишь массивный тёмный силуэт. Люди такими не бывают.

Хлопнула входная дверь. Я вздрогнула – звук был слишком резким для спокойного вечера. Почти сразу раздался громкий мужской голос, а следом – женский смех: глухой, растянутый, с надрывной веселостью.

Отец пришёл не один. Смех снова прокатился по квартире, и теперь я уже точно знала, кто это. Ульяна.

Её присутствие всегда ощущалось раньше, чем она появлялась в поле зрения. Слишком громко, слишком резко, слишком много. Она словно заполняла собой всё пространство – голосом, запахом сладких духов, нервной энергией.

Я слила воду в ванной быстрее, чем собиралась, надела халат и вышла в коридор.

– Дочка! – крикнул отец из зала. – Иди сюда!

В голосе звучала наигранная бодрость – та самая, за которой обычно прятались усталость и раздражение.

Я медленно подошла.

Он сидел на диване, развалившись, будто был хозяином не только квартиры, но и всего вечера. В одной руке – бутылка тёмного пива, в другой – пульт.

Рядом с ним устроилась Ульяна.

Она выглядела, как всегда, вызывающе неуместно: слишком яркий макияж, густо подведённые глаза, помада, выходящая за контур губ. Белые, неестественно осветлённые волосы резко контрастировали с тёмными корнями. Она улыбалась – широко, напряжённо, словно эта улыбка была приклеена к лицу и ничего общего с радостью не имела.

– Ой, Гретти, привет, – пропела она, разглядывая меня с ног до головы.

Во взгляде мелькнуло что-то оценивающее, липкое.

– Здравствуйте, – сдержанно ответила я.

Отец хлопнул ладонью по дивану.

– Иди, садись. Мы тут без тебя совсем заскучали.

Я осталась стоять.

– Я только из ванной, – сказала я. – Устала.

Он прищурился, сделал глоток пива и будто на секунду стал другим – менее весёлым, более настоящим.

– Ну конечно, – протянул он. – Всегда устала.

Ульяна тихо хихикнула и тоже потянулась к бутылке.

– Больничка, да? – сказала она с показной участливостью. – Это, конечно, тяжело… но зато отдохнула.

Я почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось.

– Я была в больнице не ради отдыха, – ответила я.

Отец резко сменил тон.

– Ладно, ладно, – махнул он рукой. – Не начинай. Я вообще-то переживал. Два раза приезжал.

Он сказал это с таким видом, будто ожидал благодарности.

– Я знаю, – сказала я. – Спасибо.

– Ну вот, – оживился он. – А ты сразу в комнату сбежать хочешь.

Я глубоко вдохнула.

– Пап, я правда устала. Завтра учёба, я много пропустила.

Он фыркнул и откинулся на спинку дивана.

– Конечно. Учёба, книжки…

Потом глянул на меня исподлобья:

– Не можешь с отцом посидеть десять минут?

В комнате повисло напряжение. Телевизор орал, музыка смешалась со смехом Ульяны, запах алкоголя и духов резал нос.

– Я просто хочу лечь пораньше, – сказала я тише.

Его лицо мгновенно изменилось. Весёлость слетела, будто маска.

– Ну иди, – бросил он резко. – Иди, если так «соскучилась».

Я развернулась и ушла, чувствуя спиной его тяжёлый взгляд.

За спиной раздался смех Ульяны – слишком громкий, слишком не к месту.

Дом снова стал чужим.

Я закрыла дверь в комнату и впервые за день выдохнула по-настоящему.

Здесь было тихо. Не идеально – сквозь стены всё равно пробивались приглушённые голоса из зала и глухой гул телевизора, – но достаточно, чтобы почувствовать себя в безопасности.

Моя комната всегда была маленькой, но она умела вмещать меня целиком.

Я прошла к комоду. На нём лежали книги, аккуратно сложенные в стопку.

«Портрет Дориана Грея» смотрел на меня тёмной обложкой, будто знал, что я снова к нему вернусь.

Я легла на кровать, подтянув под себя ноги, укрылась пледом и открыла книгу. Бумага тихо зашуршала – знакомый, почти утешающий звук.

Строки ложились в голову медленно. Я читала, но не всегда понимала прочитанное. Мысли ускользали, цеплялись за обрывки прошедшего дня, за больничный свет, за Киру, за отцовский голос за стеной.

Иногда я останавливалась и просто смотрела в потолок.

В комнате пахло чистым бельём и чем-то родным, неуловимым – смесью пыли, бумаги и моего крема для рук. Здесь я могла быть слабой, могла молчать, могла не притворяться.

Я перевернула страницу, но взгляд снова соскользнул. Где-то в зале громко засмеялись. Потом музыка стала громче. Я не прислушивалась – я давно научилась не слышать.

Рука сама нашла браслет на запястье. Я медленно провела пальцами по холодному серебру, по мелким бусинам, задержалась на подвеске. От этого жеста внутри становилось чуть спокойнее, будто я возвращалась в своё тело.

Время тянулось странно. Я посмотрела на часы – почти девять.

Арина скоро придёт. Телефон коротко звякнул.

Звук был обычный, ничем не примечательный – но я всё равно вздрогнула, будто он прозвучал слишком громко в тишине комнаты.

Неизвестный номер.

Я нахмурилась и медленно взяла телефон.

В сообщении было вложение. Фотография.

Пальцы на секунду замерли над экраном. Глупая пауза – та самая доля секунды, когда ещё можно не знать. Потом я нажала. Кира.

Он стоял вполоборота, обнимая Тину за талию – так естественно, будто его рука всегда там и была. Она прижималась к нему, слегка запрокинув голову, и широко улыбалась. Не в камеру – ему.

Фон – какой-то магазин, вечерний свет витрин. Всё выглядело слишком живым, слишком настоящим. Не постановка. Не случайность.

Рядом – его машина. Чёрная «Тойота».

И на боку – та самая вмятина после аварии.

Воздух будто вышел из лёгких. Значит, он ездит. Значит, гуляет. Значит, всё это время…

А я лежала под капельницами и читала его сухие ночные сообщения:

«Добрых снов, киса».

Меня накрыла горячая волна злости. Какой же ты…

Я резко откинула телефон на кровать, будто он обжёг ладонь. Сердце колотилось слишком быстро, в висках стучало.

Если смотреть без злости – они действительно подходили друг другу.

Король и королева.

Тина была безупречной: высокая, стройная, ухоженная. Длинные прямые волосы с чёлкой, идеальная укладка. Слишком яркие зелёные глаза – наверняка линзы. Широкая белоснежная улыбка, отточенные движения.

На ней было бордовое пальто и горчичный шарф – всё подобрано так, будто она собиралась на обложку журнала.

А Кира смотрел на неё так, как смотрят не на девушку, а на трофей.

Взгляд хищника. Завоевателя. Меня передёрнуло.

Я встала и подошла к зеркалу.

Из отражения на меня смотрела худощавая, бледная девушка с тёмными волнистыми волосами и усталыми серыми глазами. Взгляд был каким-то потерянным – будто я смотрела не на себя, а сквозь себя.

Жалость кольнула резко и неприятно. Я ненавидела это чувство.

Отвернувшись, я машинально начала перебирать браслет на запястье. Пальцы скользили по холодному серебру, по маленьким бусинам, по подвеске-ловцу. Ритм дыхания постепенно выровнялся.