Лиминум. По ту сторону выбора

Нет. Я не буду плакать из-за него. Я услышала, как хлопнула входная дверь.

Арина пришла.

Телефон всё ещё лежал на кровати, экраном вверх. Я даже не посмотрела на него – будто знала, что если увижу фотографию ещё раз, внутри что-то снова треснет.

Первая мысль была простой и естественной: рассказать.

Показать ей сообщение. Услышать привычное: «Я же говорила», «Он не стоит твоих слёз», «Забудь».

Но я не хотела.

Не потому, что она была бы не права. Арина всегда видела людей чуть яснее меня.

Я просто была слишком уставшей, чтобы ещё раз проживать это вслух.

Если я расскажу – это станет реальнее. Громче. Больнее.

Появятся слова, оценки, решения, которые мне сейчас не под силу.

Я не хотела, чтобы Кира занимал место в разговоре с сестрой. Не сегодня. Не здесь.

Я не хотела слышать его имя в этом доме ещё раз.

Я перевернула телефон экраном вниз и отодвинула его подальше, будто прятала не устройство, а саму мысль.

«Потом», – сказала я себе. Если вообще когда-нибудь.

Сейчас мне хотелось сохранить хотя бы это – право молчать.

Я вышла в коридор почти одновременно с отцом.

Он уже стоял там, покачиваясь, с бутылкой в руке, и смотрел на меня боковым, недовольным взглядом.

– Что, сестричку, значит, встречаем, – протянул он с кривой усмешкой. – А со мной посидеть времени не нашлось.

Я ничего не ответила и посмотрела на Арину.

Она вошла, стягивая ботинки, с пакетом продуктов в руках. Лицо усталое, но спокойное – она всегда оставляла рабочие эмоции за дверью.

– Привет, – сказала она ровно. – Как день прошёл?

– Да, как всегда, – ответил отец слишком быстро. – Весело.

Ульяна показалась из зала, будто почувствовала, что что-то начинается. Она встала чуть позади отца, положив руку ему на плечо – жест собственнический, липкий.

Я подошла к Арине и взяла у неё пакет.

– Всё прекрасно, – сказала я. – У папы вечеринка, а я книжки читаю.

Я повернулась к кухне, но не успела сделать и шага.

– Ты что, самая умная тут? – резко бросил отец.

Я остановилась.

Он рассмеялся – громко, неприятно, слишком долго. Смех был пустой, злой.

Арина подняла голову.

– Пап, ты чего начинаешь? – спокойно сказала она.

Он будто её не услышал.

– Ты всю жизнь живёшь здесь за мой счёт, – продолжал он, указывая на меня бутылкой. – Моя еда, моя квартира, моя мебель. И кроватку твою, между прочим, я покупал!

Я медленно повернулась к нему.

Если бы это был другой день – я бы ушла. Проглотила. Закрылась в комнате.

Но сегодня во мне уже не осталось места, куда можно было бы всё это сложить.

– Я была в больнице, – сказала я резко. – Не на курорте. Ты вообще видел меня после аварии?

Голос дрогнул, но я не отступила.

– Ты приходишь домой пьяный, с какой-то… – я махнула рукой в сторону Ульяны, – и хочешь, чтобы я делала вид, что всё нормально?

Лицо Ульяны на секунду застыло. Улыбка сползла, глаза сузились.

– Гретта, хватит, – быстро сказала Арина, вставая между нами. – Не надо.

Отец шагнул ближе.

– Я бы тоже хотела нормального отца, – продолжила я, уже не останавливаясь. – Который спросит, как я себя чувствую. Без бутылки, без телевизора, без посторонних людей!

Он резко схватил меня за челюсть, сжимая так, что слова застряли в горле.

– Ещё одно слово, – процедил он, – и ты вылетишь отсюда. Со своими книжками, телефончиками и умными мыслями. Учёбу сама себе оплачивать будешь. Поняла?

Он тряхнул меня.

– Поняла?!

Внутри что-то рвалось.

Не страх – он был где-то на поверхности. Глубже была ярость. Чистая, концентрированная, как раскалённый металл.

Я не плакала. Не просила. Не отворачивалась.

Я смотрела ему прямо в глаза.

Вот значит, как, – мелькнуло в голове. – Вот до чего ты дошёл.

Мысли путались, но тело помнило всё: все крики, все унижения, все вечера, когда я старалась быть тише, удобнее, незаметнее. Всё это сжалось в одну точку – где-то под рёбрами, где начинало жечь так, будто внутри разгорался пожар.

Мне не хватало воздуха.

Пальцы на его руке казались чужими, мерзкими, неправильными. Я хотела оттолкнуть его, ударить, закричать – но вместо этого внутри нарастало что-то иное.

Не движение. Не звук. Давление.

Как будто всё, что я держала в себе годами, искало выход.

Я почувствовала резкий укол в висках, будто кто-то ударил изнутри. Сердце колотилось так, что казалось – сейчас разорвёт грудную клетку.

И в ту же секунду над нами раздался сухой треск.

Лампочка вспыхнула ослепительно ярким светом – и взорвалась.

Осколки с грохотом посыпались вниз.

Отец резко отдёрнул руку и отскочил назад, будто его ударили током.

Я пошатнулась, но устояла.

В квартире повисла тишина – густая, звенящая.

Я стояла, тяжело дыша, чувствуя, как внутри всё ещё пульсирует жар. Силы ушли мгновенно, будто вместе со светом.

И всё же, одно я знала точно:

это было не просто электричество.

Я обмякла почти сразу.

Будто кто-то выдернул из меня шнур – разом, без предупреждения. Колени стали ватными, руки тяжёлыми. Всё, что только что кипело и жгло, исчезло, оставив после себя пустоту и странный холод.

Сестра взяла меня за плечи. Крепко, уверенно. Я позволила ей вести меня – сама бы не смогла. Ноги слушались плохо, голова была лёгкой, будто внутри неё стало слишком много воздуха.

Мы молча зашли в мою комнату.

Я опустилась на кровать и уставилась в стену. Даже не в конкретную точку – просто смотрела. Мысли не шли. Слова тоже. Было ощущение, что, если я сейчас открою рот, из него не выйдет ничего – ни звука, ни смысла.

Сердце всё ещё билось слишком быстро, но уже без ярости. Скорее по инерции.

– Вот урод… – прошептала Арина.

Она говорила что-то ещё. Про него. Про то, что так нельзя. Про то, что я только вернулась из больницы. Я слышала её голос, но не улавливала фраз. Они проходили мимо, не задевая.

Я всё ещё чувствовала его пальцы на своей челюсти.

Не боль – след. Давление. Унижение.

Как отпечаток, который невозможно стереть сразу.

Я медленно провела языком по зубам, проверяя, всё ли на месте. Руки лежали вдоль тела – чужие, не мои.

Я не плакала. Не злилась. Не боялась.

Мне было пусто.

Арина подошла ближе, наклонилась, будто хотела ещё что-то сказать, но остановилась. Я почувствовала, как её ладонь на секунду зависла в воздухе, а потом мягко опустилась мне на плечо.

– Я уберу стекло, – сказала она уже тише. – Ты лежи. Я зайду позже.

Я не ответила. Просто моргнула.

Дверь закрылась.

Комната наполнилась тишиной – не спокойной, а тяжелой. Такой, в которой слышно собственное дыхание и стук крови в висках.

Я закрыла глаза.

Сон навалился незаметно – мягко, но тяжело, словно кто-то накрыл меня плотным одеялом. Я была рада этому. Хотелось просто перестать чувствовать, забыть прошедший день, стереть его, как неудачную запись.

Тело меня услышало. Я уснула мгновенно – без мыслей, без снов. Или так мне казалось.

Сначала был звук. Глухой, отдалённый стук, будто кто-то осторожно проверял, дома ли я. Он повторился. Потом ещё.

Стук нарастал, становился настойчивее, громче – будто били уже не в дверь, а прямо в голову.

Я проснулась от резкого удара. Настоящего. Реального.

– Гретта! Вставай! – за дверью кричала Арина.

Я резко села. Сердце колотилось так, будто я куда-то бежала. Комната была серой, расплывчатой. Свет из окна резал глаза. Несколько секунд я просто дышала, пытаясь понять, где нахожусь.

Телефон в руке показал 9:30.

– Чёрт…

Первая пара уже шла. А до университета – минимум тридцать минут пешком.

Я подскочила, мельком взглянула в зеркало – и тут же отвернулась. Лицо опухшее, кожа тусклая, волосы взлохмачены, будто я всю ночь ворочалась. Выглядела я так, словно болела. И, возможно, так и было.

Я выскочила в ванную, по пути врезавшись в Арину.

– Ну что, Соня, всё на свете проспала? – усмехнулась она.

Я только кивнула и захлопнула за собой дверь.

Холодная вода обожгла лицо.

Я смотрела на себя в зеркало. Отражение стало размытым – и мне стало легче.

Когда я вышла, в коридоре появился отец.

Он посмотрел на меня – и сразу же отвёл взгляд.

Ни слова. Ни упрёка. Ни привычной колкости.

От этого стало не по себе. Он чувствует вину?

В памяти вспыхнул вчерашний вечер – и где-то в затылке неприятно кольнуло. Я медленно выдохнула.

Отец прошёл мимо, глядя в пол.

Я поймала себя на том, что даже рада его молчанию.

Когда он был трезв, он всегда был таким – почти спокойным. Но стоило алкоголю появиться в его крови, и начинались претензии, обвинения, злость.

Я отогнала мысли. Этот день я не собиралась начинать с прошлого.

В комнате я распахнула шкаф. Белое дерево, аккуратно разложенные вещи.

Я подошла к окну: небо затянуто тучами, ветер треплет ветки, но дождя пока нет.

Нужно что-то тёплое.

Я выбрала персиковый свитер с высоким горлом и чёрные скинни. Простое, спокойное сочетание.

Натянув одежду, я собрала сумку – учебники, тетради, ручки. Посмотрела в зеркало ещё раз, заправила волосы за ухо.

Выгляжу так, будто мне нужен чай с мёдом и тишина.

Пальто бежевого цвета, шарф в тон – я всегда так делала. Мне нравилось, когда вещи были одного цвета, будто это хоть как-то собирало меня в целое.

– Я в универ! – крикнула я, застёгивая ботинки.

– До вечера! – донёсся голос Арины.

На улице было холодно и сыро.

Я шла быстрым шагом, почти бежала. Остановки мелькали одна за другой, люди жались под навесами, ожидая автобусов. Я слышала гудки машин, музыку из открытых окон, собственное дыхание.

Начал моросить дождь. Мелкий, противный. Волосы тут же начали виться.

Мысли путались – и всё равно снова возвращались к Кире.

Если увижу – что я сделаю?

В меня врезалась женщина – массивная, с тяжёлой сумкой.

Мы дёрнулись, зацепились. Я почувствовала резкий рывок у запястья.

Она резко отстранилась и ушла, даже не посмотрев на меня.

Я продолжила бежать.

У университета было шумно.

Голоса, смех, хлопки дверей, запах выхлопных газов – обычная суета, в которой легко раствориться. Возле крыльца стояла машина, несколько парней лениво переговаривались, кто-то курил, кто-то листал телефон.

И он. Кира.

Чёрный бомбер сидел на нём идеально, джинсы – как всегда безупречно, волосы аккуратно уложены. Он смеялся громко, уверенно, размахивая руками, будто весь этот двор принадлежал ему по праву.

Люди тянулись к нему – неосознанно, как к чему-то яркому.

Я увидела его – и внутри что-то сжалось.

Не страх. Скорее… усталость.

Хотелось пройти мимо. Сделать вид, что не заметила. Просто войти в здание и оставить его снаружи – вместе со всем прошлым.

– Гретти, малышка, – раздалось за спиной.

Голос – знакомый до отвращения. Тот самый, которым он умел быть ласковым и снисходительным одновременно.

Я остановилась. Не сразу обернулась. Сердце ударило сильнее, будто тело всё ещё помнило, как на него реагировать.

Я медленно повернулась.

Кира уже шёл ко мне, уверенно, без сомнений, с той самой улыбкой – отработанной, привычной. Не радостной. Владельческой.

– Ты почему вчера не позвонила?

– Мне показалось, ты был занят, – ответила я спокойно.

Слишком спокойно. Даже сама это заметила.

Внутри что-то зашевелилось. Я почувствовала, как лёгкая дрожь пробежала по спине, а грудь сжалась. Хотелось оттолкнуть, убежать, спрятаться.

Но ноги стояли на месте.

Он усмехнулся, наклонив голову.

– Я тусил с друзьями. Но если бы ты набрала – я бы нашёл время.

– Почему тогда сам не позвонил? – я чуть приподняла брови. – Корона жмёт или подружка мешала?

Он замер на секунду. Удивился. Не словам – тону.

– О чём ты вообще?

Я молча достала телефон. Руки не дрожали, но в груди неприятно тянуло.

Я показала фотографию.

Кира бросил взгляд – и тут же усмехнулся.

– И что? Фото как фото. Ты не знаешь, о чём мы говорили.

– Знаю, – сказала я тихо. – Ты был с Тиной, пока я лежала в больнице. И тебе было всё равно.

Слова упали между нами тяжело. Как что-то окончательное.

Его лицо напряглось.

– Ты драматизируешь.

– Нет, Кира, – я сделала шаг ближе, чувствуя, как внутри всё дрожит, но голос остаётся ровным. – Я просто впервые смотрю на тебя без иллюзий.

Он молчал.

– Ты хотел меня как трофей, – продолжила я. – Пока я была удобной – ты играл. Получил – и потерял интерес.

Это было сказано без злости. Почти устало.

И именно это его задело.

Он резко шагнул вперёд и схватил меня – за руку выше локтя. Сильно. Пальцы вцепились так, что кожа сразу заныла.

– Не неси чушь, – процедил он.

Холод прошёл по спине.

Но вместе с ним пришло странное спокойствие.

Я посмотрела на его руку. Потом – в глаза.

Внутри что-то щёлкнуло. Тот самый холод и жар, которые раньше мешали, теперь стали знакомыми. Не боль, не страх – просто понимание.

Я видела его таким, какой он есть. Без масок, без игр.

И впервые могла решать сама.

И вдруг я поняла: мне больше не страшно.

– Убери руки.

Голос был тихим. Ровным. В нём не было просьбы – только констатация.

Он замер. Несколько секунд смотрел на меня так, будто видел впервые. Или, наоборот, наконец понял, что видит в последний раз. Потом медленно разжал пальцы.

В ту же секунду где-то рядом взвыла автомобильная сигнализация. Резко. Оглушающе. Звук рассёк воздух, как крик, который я так долго не позволяла себе издать.

– Иди к чёрту, Кира.

Я не стала ждать ответа.

Развернулась резко – будто боялась, что если задержусь хоть на миг, он скажет что-то привычно-ядовитое, и старая я дрогнет.

Шаг. Ещё шаг.

Сигнализация продолжала выть. Парни переглядывались, кто-то неловко усмехнулся, кто-то поспешно уткнулся в телефон, делая вид, что ничего не происходит.

Я чувствовала их взгляды кожей.

Но не оборачивалась. И вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь.

Едва заметно. Не от радости – от облегчения.

От того, что больше не обязана быть удобной. Терпеливой. Понимающей.

От того, что мне не нужно ничего доказывать. Ни ему. Ни себе.

Я была собой.

И с каждым шагом груз, который так долго давил на грудь, медленно растворялся – будто его никогда и не было. Лишь лёгкое покалывание под кожей напоминало: да, было больно.

Но это прошло. И не должно вернуться.

Я потеряла слишком много времени, разбираясь с Кирой, и поняла, что на пару идти уже бессмысленно.

Я опустилась на холодную скамейку в коридоре напротив аудитории. Спина коснулась стены – твёрдой, реальной. За дверью глухо звучал голос преподавателя – ровный, монотонный, будто доносившийся сквозь толщу воды. Слова распадались, смысл ускользал, и я даже не пыталась вслушиваться.

Коридор жил своей жизнью: хлопали двери, кто-то смеялся, чьи-то шаги эхом отдавались по плитке.

Я открыла сумку, нащупывая пудреницу – хотелось хотя бы привести себя в порядок, стереть следы утренней спешки.

И в этот момент взгляд зацепился за запястье. Пусто. Я замерла.

Секунду просто смотрела на руку, не сразу понимая, что именно не так. Потом сердце неприятно сжалось.

Чёрт.

Перед глазами вспыхнула утренняя сцена: толчок, тяжёлая женщина, дёрнувшая сумку… Теперь всё сложилось. Браслет. Она зацепила его и сорвала – легко, почти незаметно.

– Твою мать… – мысленно выругалась я.

Это был не просто браслет. Это был подарок Ники. Тёплый, личный, будто сразу прижившийся на моей руке. Он словно всегда там был. И теперь – пустота.

Будто с меня сорвали не украшение, а маленький кусочек спокойствия.

Я машинально сжала пальцы, потом разжала.

Мысль о том, как я буду объяснять это Нике, неприятно давила. Я боялась не её реакции – я боялась собственного чувства вины.

Может, он ещё там, – мелькнуло в голове.

Лежит на асфальте и ждёт, пока я вернусь.

День определённо начинался плохо.

Оставшееся время до конца пары я упрямо рылась в сумке, перекладывала вещи, проверяла карманы – совершенно понимая, что это бессмысленно. Просто отчаянное «а вдруг».

Дверь аудитории распахнулась, и в коридор хлынула толпа студентов. Шум резко усилился.

Я сразу почувствовала знакомый запах ванили – Ника была где-то рядом.

Она вынырнула из толпы с недовольным выражением лица: кого-то толкнули, кто-то наступил на ногу. Даже когда она злилась, это выглядело на ней почти изящно.

Сегодня на ней была тёплая клетчатая юбка тёмно-зелёного цвета, такой же жилет, белая рубашка с длинным рукавом и аккуратная брошка у воротника. Волосы – в её фирменном высоком хвосте, перевязанном белым бантиком.

Она подняла глаза, заметила меня на скамейке. Я неловко улыбнулась и махнула рукой.

Ника тут же сменила недовольство на радость, подбежала и плюхнулась рядом, легко обняв меня.

– Ну наконец моя подруга рядом, – сказала она тепло. – Мне было тоскливо всё это время.

– Я тоже рада тебя видеть, – хихикнула я. – И, представь, даже соскучилась по учёбе.

Слова прозвучали почти искренне. Почти – потому что где-то под ними всё ещё сидел плотный ком. Мысли о браслете никуда не делись, просто на время притихли.

– Слушай… тут произошла неприятная ситуация, – начала я неуверенно и запнулась, будто решала, стоит ли вообще это говорить. – Пока я бежала в универ, столкнулась с какой-то огромной тёткой. Она сорвала с меня браслет… я его потеряла.

Я показала пустое запястье и выдохнула. Жаль было по-настоящему – не вещь, а смысл, который в ней жил.

Ника посмотрела на руку – и даже не изменилась в лице.

– Какие глупости, – спокойно сказала она. – Я уж испугалась. Думала, случилось что-то серьёзное.

Она легко рассмеялась и переложила ногу на ногу, будто речь шла о потерянной резинке для волос, а не о чём-то важном.

– Конечно, обидно, – добавила она. – Но у тебя же остался мягкий защитник.

Я сразу представила плюшевого единорога, мирно лежащего у меня на кровати возле подушки.

– С Рокки всё в порядке, – улыбнулась я. – Он спит со мной. Кажется, ему комфортно.

Ника рассмеялась ещё раз и хлопнула меня по плечу – легко, по-дружески. И в этом жесте вдруг стало так много поддержки, что в груди чуть отпустило.

– Случилось ещё кое-что, – добавила я, уже тише. – Но это не так важно.

Она сразу стала серьёзнее и внимательно посмотрела на меня.

– Я бросила Киру. Минут тридцать назад.

Слова прозвучали неожиданно просто. Я неловко улыбнулась и едва не рассмеялась сама – всё это почему-то казалось легче рядом с ней. Будто я делилась не катастрофой, а странной, но уже завершённой историей.

– Что?! – её глаза округлились. – Бросила этого красавчика и завидного жениха? Сумасшедшая!

Она залилась смехом, но почти сразу сменила тон:

– Господи, Гретти… что он натворил?

Я коротко рассказала про сообщение и Тину, даже попыталась пародировать её манеру говорить. Ника смеялась, качала головой.

– Ну, гадко, конечно, – подвела она итог. – Но они стоят друг друга.

Мы ещё немного посмеялись, и напряжение окончательно рассеялось.

Потом встали и пошли на следующую пару – будто ничего особенного не произошло.

Дальше день потёк почти незаметно.

Я старалась слушать преподавателя, выводила аккуратные пометки в черновике, иногда машинально подчёркивая слова, смысл которых тут же ускользал. В паузах в сознание просачивались обрывки чужих разговоров, приглушённый смех, шорох страниц. Ника сидела рядом, лениво записывая, время от времени что-то дорисовывая на полях. Обычная рутина. Почти прежняя жизнь. Почти.

Когда пары закончились, коридоры наполнились движением. Шум нарастал постепенно – голоса, шаги, хлопки дверей, смех. Всё это смешивалось в единый гул. Мы с Никой остановились у гардероба, ожидая, пока гардеробщица найдёт наши номерки.

Здесь всегда пахло одинаково: влажной шерстью, чужими духами и холодом улицы, который каждый раз врывался внутрь вместе с очередной раскрытой дверью. Этот запах был частью университета – такой же неизменной, как плитка на полу или облупившиеся перила.

Ника что-то рассказывала. Живо, увлечённо, с привычной жестикуляцией. Она пересказывала события той недели, что меня не было: кого-то отчитали в коридоре, кто-то сцепился из-за девчонки прямо между парами, один из преподавателей сорвался и выгнал половину группы с лекции. Я слушала, кивала, иногда переспрашивала – скорее из вежливости. Мысли упрямо ускользали, будто искали повод отвлечься.

И тогда я увидела его.

В толпе, между чужими плечами и спинами, Кира двигался уверенно и спокойно. Он шёл так, словно всё вокруг подстраивалось под его шаг. Не торопясь. Не оглядываясь. С той самой привычной осанкой – прямой, чуть вызывающе гордой. Лицо у него было собранным, нейтральным, почти холодным. Так идёт человек, который уверен, что ему не о чем сожалеть.

Он прошёл мимо нас.

Его взгляд даже на секунду не задержался в нашу сторону. Будто меня здесь не было.

Будто утренний разговор не существовал. Будто я была просто фоном.

Ника тут же проводила его глазами и с возмущением выдохнула:

– Он даже не посмотрел на тебя.

Я ответила спокойно. Почти равнодушно – по крайней мере, так это прозвучало:

– Я знаю почему.

И едва заметно кивнула вперёд.

Вдали, у колонны, стояла Тина. Как всегда – безупречная. Выверенная до мелочей. Прямая спина, отточенная стойка, движения – точные, уверенные. Сегодня на ней были красные классические брюки и белая рубашка. Простое сочетание, которое на ней выглядело так, будто над образом работала команда стилистов. Крупные локоны мягко спадали на плечи, и вся она казалась собранной из уверенности, как из цельного материала.

Кира подошёл к ней без колебаний.

Не остановился. Не оглянулся. Он просто наклонился – и они поцеловались.

Спокойно. Открыто. Так, будто им не нужно было ничего доказывать.

Так, будто это было правильно.

Я смотрела на них – и с удивлением поняла, что внутри ничего не рвётся.

Только тихая, ясная точка.

Как последняя строка в абзаце, после которой больше нечего добавлять.

Я отвернулась.

Молча начала надевать пальто, застёгивая пуговицы медленно, одну за другой, будто это действие могло удержать меня в равновесии. Внутри поднималось тяжёлое, вязкое чувство – не острое, не рвущее, а давящее, как низкое небо перед дождём. Оно не требовало слёз. Оно просто занимало всё пространство.

Ника заметила это сразу. Не сказала ни слова, просто встала рядом и пошла за мной к выходу. Её присутствие было тихим, осторожным – таким, каким оно становилось, когда мне было по-настоящему плохо.

Некоторое время мы шли молча.

Я чувствовала её беспокойство почти физически – в паузах, в том, как она сбивалась с шага, в том, как слишком внимательно следила за моим лицом. И первой нарушила тишину:

– Ник, ну с тобой-то я разговариваю. Что за гробовая тишина?

Она посмотрела на меня – и в её взгляде мелькнули сразу и грусть, и понимание. Без осуждения. Без жалости.

– Это жёстко… – сказала она тихо. – Он видел тебя. И специально это сделал.

– Плевать, – коротко ответила я.

Слово вышло сухим, почти пустым. Я сама услышала в нём неправду – но спорить с Никой не хотела. Я подняла взгляд на серое, низкое небо за стеклянными дверями и глубоко вдохнула холодный воздух. Он обжёг лёгкие, помогая хоть немного прийти в себя.

Ника словно уловила момент. В ней что-то щёлкнуло – едва заметно, как внутренний переключатель. Она на секунду задумалась, а потом спросила аккуратно, будто между прочим:

– Слушай… сегодня же пятница. Впереди выходные.

И девчонка с третьего курса устраивает вечеринку у себя дома. Как же её зовут… Регина. Да, точно, она.

Она смотрела на меня выжидающе. Тем самым взглядом, который невозможно было не заметить. В нём было всё сразу: забота, попытка вытащить меня из этого состояния и тихая надежда, что я соглашусь.

Регина.

Девочка с богатыми родителями – точнее, с богатым отцом и мачехой. Огромный загородный дом, ухоженный участок, высокие окна, свет и музыка до утра. Такие места словно создавались специально для того, чтобы в них теряться – и хотя бы на ночь забывать, кто ты и откуда.

Я на секунду замерла, прислушиваясь к себе. Внутри всё ещё было мутно и тяжело. Но именно поэтому хотелось выйти наружу. Сменить воздух. Шум. Мысли.

– Пойдём, – сказала я спокойно. – Мне нужно развеяться.

Я выдавила улыбку – маленькую, осторожную. И этого оказалось достаточно.

Ника ожила мгновенно. Будто напряжение, которое она держала в себе всё это время, наконец отпустило. Она закружилась на месте, не сдерживая радости: