Доигрались

А теперь она говорит, что любит этого ебучего японца! Как будто этих четырёх месяцев хватило, чтоб перечеркнуть всё, что он для неё делал! Как будто какой-то японец имеет право войти в её жизнь и занять там место, которое принадлежит только ему.

Виктор сжал ладони, ощущая как ногти впиваются в мягкую кожу, и стиснул зубы. Голос нарушил тишину.

«Она тебя предала».

Виктор вздрогнул и поднял голову, но на поле никого не было. Трибуны всё ещё пустовали, но голос звучал не снаружи, а внутри. Мягкий с лёгким французским акцентом. Почти ласковый.

— Кто здесь? — спросил он вслух, но собственный голос показался чужим.

«Она выбрала его. Ты отдал ей всё, а она отдала себя первому встречному».

— Заткнись.

«Он был в её постели и жизни четыре месяца, а ты даже не знал. Потому что ты ей не нужен».

Виктор встал, но ноги дрожали. Он прижал ладонь к груди, ощущая холод собственной кожи, к которому привык. Только сейчас холод шёл не снаружи, а изнутри.

— Я схожу с ума, — прошептал он, глядя в пустоту между ним и трибунами. — Просто схожу с ума… Это из-за тренировок.

«Ты не сходишь с ума. Просто начинаешь понимать правду».

Он замотал головой, но голос не исчез. Голос этот звучал отчётливо настолько, что казалось был прямо за плечом. Виктор обернулся, но никого не было.

Опустившись на скамейку, он сжал руки на коленях, пытаясь унять тремор, но перед глазами всё ещё мелькали образы Катрин и Рэна.

«Ты никому не нужен. Ни сестре, ни команде. Как только ты перестанешь забивать, они выбросят тебя. Как все всегда делали».

— Замолчи…

«Помнишь школу? Помнишь, как они притворялись твоими друзьями? Помнишь, как называли Ледяным Уродцем и Белой Вороной? Помнишь?»

Виктор помнил. Помнил каждое слово, каждый взгляд и каждую ухмылку, после которой следовали издевательства. Над ним смеялись всю школу, издевались в туалете и запирали в шкафу, что стоял в кабинете истории. Он был уверен, что забыл. Но нет.

«Ты никому не нужен, Виктор. Никому. Кроме меня».

Он вздрогнул от ощущения, что кто-то провёл холодной рукой по его позвоночнику.

— Кто ты? — тихо спросил он, боясь шелохнуться.

«Единственный, кто тебя понимает и не предаст».

Виктор посмотрел на свои руки. Чернота не исчезла. Он попытался стереть сажу с рук, но не вышло. Она лишь поднялась выше к середине первой фаланги.

— Что со мной?

«Ты становишься тем, кем должен был быть изначально».

Он закрыл глаза. Виктор не плакал с тех пор, как умер отец, но сейчас, на пустом стадионе, в одиночестве, он чувствовал, как что-то внутри него трескается, напоминая весенний лёд на реке.

«Она тебя не любит», — повторил голос.

— Я спасал её. Всегда спасал…

«А сейчас она хочет, чтоб ты исчез и не мешал ей строить личную жизнь с этим жалким японцем».

Виктор открыл глаза, позволяя последней слезе рухнуть на пол. Стадион был всё так же пуст, но теперь он отчётливо чувствовал, что не один. Что-то стояло у него за спиной. Что-то, что он не мог объяснить.

— Что тебе нужно?

«Помочь. Ты ведь хочешь, чтоб больше никто не смел смеяться над тобой и считать слабым?»

— Зачем? Для чего тебе это?

«Потому что я — это ты. Мы — одно целое. Ты сам скоро поймёшь».

Виктор встал. Ноги дрожали, но он заставил себя идти. Выходя с поля, он прошёл через тоннель и покинул стадион. На улице было по-прежнему сыро и серо. Ничего не изменилось. Ничего, кроме него…

Глава 5

Натаниэль.

Натаниэль проснулся от шума дождя, что лил за окном, постукивая по крыше и стекая по прозрачному окну. Он тихо поднялся с кровати. Та скрипнула, нарушая тишину.

На удивление, после проведения Хараэ, ночь выдалась достаточно спокойной. Никаких Оставшихся. Никаких духов. Никаких тварей. Это не могло не радовать Натаниэля, ведь он впервые за несколько дней смог выспаться, хоть и длилось это всего часа два. Конечно, для человеческого организма это безумно мало, но для него — достаточно. Натаниэль был уверен, что это своеобразный бонус от его особенности.

Натянув на себя чёрную водолазку, он накинул поверх футболку, параллельно поглядывая на соседа по комнате, спящего в паре метров от его кровати. За те дни, что они делили одну комнату, так и не смогли найти общий язык. На тренировках Виктор часто срывался не только на команду, но и на него самого. Особенно на него. И причины Натаниэль не понимал. Что такого он мог сделать ему, от чего стал объектом для битья и попадания под вечно горячую руку Геслера. Хотя, в его случае, рука была холодной. Сути дела это не меняло.

Натаниэль задержал взгляд на его пальцах. Темнее, чем вчера. Не самый хороший знак.

На прикроватной тумбочке, рядом с блокнотом, лежало омамори, подаренное ему Рэном в ночь обряда. Нат аккуратно повязал его на шее и спрятал под футболку. Становиться кормом для очередной твари не хотелось совсем. О таком мечтает разве что псих или на голову отбитый человек. Ни к тому, ни к другому Натаниэль не относился.

Сунув блокнот в рюкзак, он накинул его за спину и, подняв кроссовки с пола, бесшумно вышел, прикрывая за собой дверь. Обулся он уже в коридоре. Дверь комнаты 210 была чуть приоткрыта, что было странно, учитывая тот факт, что она была опечатана. Даже слишком странно. Войти в неё Натаниэль не решился.

На кухне никого не было. Солнце ещё не встало над горизонтом. Это не радовало, но и не огорчало. Нат налил воды в чайник, поставил его на плиту и, достав блокнот, сел за стол. Вчерашний обряд требовал записи, как и всё, что происходило с ним в последнее время. Ручка чиркала по бумаге, оставляя за собой синий след, что формировался в слова и предложения.

Сегодняшний день они с Рэном планировали провести в архиве, а до тех пор нужно было чем-то себя занять, поэтому ничего лучше Нат не придумал. Хотя, торчать в общежитии не хотелось. Всё-таки любопытство было куда сильнее инстинкта самосохранения, и противиться ему он не мог. До рассвета оставалось пару часов, не меньше. Самое тёмное и опасное время, в которое Оставшиеся разгуливают свободно.

Натаниэль знал это. Знал, и всё равно шёл на стадион.

Дождь успел стихнуть, но в воздухе чувствовалась приятная влажность. Фонари тускло горели вдоль аллеи, а их свет, отражаясь в лужах, превращался в длинную зеркальную дорожку. Натаниэль шагал быстро, стараясь не задерживать взгляд ни на отражении в лужах, ни по сторонам. В такое время наткнуться на Оставшегося было намного проще, чем в обычное дневное.

Не все из этих тварей могли выходить днём, но это не мешало ему помнить их виды наизусть. Забери кто у него блокнот, он в любое время суток мог рассказать о каждом из них, давно заученным текстом.

Тени были самыми безобидными. Заметить их можно было даже боковым зрением. Они напоминали сгустки темноты, что передвигались рывками, словно кадры старого фильма. Бояться их было незачем, так как угрозы они не представляли и нападение для них было исключительным случаем. Единственное, пожалуй, важное предназначение, которое они могли нести — подпитка Глубины. Не более.

Бродяги же были полноценными отпечатками людей, но оставались в разделе слабых. Они блуждали по одним и тем же маршрутам, замечая только тех, кто стоит на пути. Натаниэль в записях сравнивал их с людьми на выцветших фотографиях, где отсутствовала отчётливость в некоторых местах. Зачастую, глаз у них не было, а впадины напоминали морскую бездну. Некоторые их части тела были обезображены, но, как он понял, зависело это от смерти. Один из подобных, скорее помесь, бродил на «Эхо-Арене» с какой-то бумажкой в руке и что-то подсказывало Нату, что бумажка та ему очень нужна и поможет понять, что нужно Хоффману.

Именно поэтому он и шёл туда. Надежда подцепить того Бродягу всё ещё горела в нём жарким пламенем.

«Хоть бы повезло…»

Натаниэль пересёк пустой кампус. Фонари ещё горели, но небо на востоке уже начало немного светлеть. Через час рассветёт и стадион перестанет быть ночным, а Бродяги днём не выходят. Предпочитают прятаться в тени.

Время на экране телефона сменилось на 3:42. После обряда он поспал совсем ничего, и тело всё ещё требовало отдыха, но разум отказывался подчиняться. Слишком много вопросов вертелось в его голове, а ответов на них не было.

Нат не знал, что именно в руке у этого Оставшегося. Возможно, это был обычный газетный лист или чьё-то письмо. Единственное, что он успел разглядеть, — дату. Если быть точнее, год. 1961. Он ловил этого бродягу взглядом на тренировке, заметив, что он нахаживает круги по одному и тому же маршруту: по краю футбольного поля.

«Подобраться бы поближе…»

Ворота на стадион, как всегда, были открыты. Нат проскользнул внутрь, стараясь не касаться ржавого металла. В подтрибунном тоннеле было намного темнее и холоднее, нежели снаружи, но холод был далеко не от погоды. Лампы в тоннеле не горели, но он уже успел запомнить дорогу и это, собственно, было не нужно.

Натаниэль ступил на поле и оглядел трибуны. Пусто. Выдохнув, он прошёл глубже, взглядом выискивая нужный силуэт, но Бродяга появился не сразу.

«Неужели успел сменить маршрут?»

Нат простонал от разочарования. В голове возникла картина обряда, который он проводил с Рэном, и мысль, что этот же обряд мог повлиять на других Оставшихся, засела в голове. Но стоило ему повернуться к выходу, как он заметил движение у скамейки запасных.

Бродяга шёл от восточной трибуны, но теперь, когда он был ближе, Нат смог разглядеть детали. Форма, что была на Оставшемся, напоминала их форму старого образца. Такую же, что на старых фото его дедушки. В его руке был зажат пожелтевший и истлевший по краям лист бумаги, что он прижимал к груди левой рукой.

Лица у него не было. Точнее, правая сторона ещё сохранилась, но вот левая была в мясо. Мышцы колыхались от движения, пластами свисая вниз, и сквозь них проскальзывали части черепа. Зрелище такое себе, но ничего не поделаешь.

Нат сглотнул свой страх и сделал шаг вперёд. Никакой реакции. Он продолжил идти, тяжело переставляя ноги от собственного страха.

— Эй, ты, — позвал он, и голос отдался эхом. — Ты меня слышишь?

Бродяга остановился и медленно, со скрипом, повернул голову в сторону парня. Чёрные впадины вместо глаз были залиты кровью и устремлены прямо на него. Натаниэль хотел развернуться и сбежать, но собрал волю в кулак и сглотнул подступающую к горлу тошноту.

— У тебя в руке бумажка, — сказал он. — Что это?

Бродяга молчал. Нат вообще не был уверен, что он умеет говорить, учитывая, что половина его лица была изуродована, а вместо губ виднелась челюсть без половины зубов.

— Я не причиню тебе вреда, обещаю. Просто хочу посмотреть. Можешь показать, пожалуйста?

Он сделал ещё шаг, но насторожился, когда Бродяга сжал лист.

— Ты что-то ищешь? Может, кого-то?

Тишина. Бродяга всем телом повернулся к Нату, издав громкий скрежет зубами, напоминающий радиопомехи. Чтоб не оглохнуть, тот прикрыл руками уши и зажмурился от боли. Заставить себя стоять на месте было ещё сложнее. От этого ужасного звука хотелось свалить куда подальше.

— …отдай… — проскрипело существо. — …отдай…ему…

— Кому? — спросил Нат, приоткрыв глаза, и приподнял одну бровь. — Кому отдать?

Бродяга снова заскрежетал зубами, подняв руку с листком и указав на трибуны за его спиной. Натаниэль обернулся, но там никого не было. Только пустые сиденья и выцветший баннер. Когда он повернулся обратно, Бродяга уже выпустил лист из рук на мокрую после дождя траву и направился к выходу из стадиона.

— Подожди! — Нат шагнул вперёд, но не успел.

Бродяга растворился в тёмном тоннеле под трибунами. Сделав пару шагов ближе, Натаниэль осторожно наклонился и поднял лист. Программка матча 1961 года. «Эхо» против «Железных Медведей». Натаниэль перевернул лист, но на нём была не считалочка, как ему казалось, а список состава команды на тот сезон.

Под четвёртым номером было имя Айзека Йеллорна. Его дедушки.

Натаниэль сглотнул, ощущая как пальцы начинают дрожать, и перевернул лист. Внизу, под списком, можно было разобрать некоторые слова: «Когда одиннадцатый… все, кто носит имя, умрут. Кроме того, кто…».

Он перечитал несколько раз, пытаясь понять смысл, но половина из этих слов была стёрта или размыта.

«Все, кто носит имя, умрут…».

Он повернул лист обратно на список. Около четвёртого номера стояла маленькая точка, которую заметить сразу было нереально. Значит, речь шла не просто об игроке. Обо всех, кто носит фамилию. Его фамилию.

Бумажка задрожала вместе с руками. Холод, что исходил от неё, был намного страшнее всего, что он когда-либо встречал. Натаниэль сунул её в карман джинс и быстрым шагом направился к выходу. Оборачиваться на трибуны он не стал. Ему и не нужно было. Чутьё, доставшееся ему от дедушки, подсказывало о наличии того, с чем лучше не контактировать. По крайней мере сейчас он не был готов к тому, что там сидело, ведь ощущалось оно в разы хуже той твари, пришедшей в первую ночь.

Он вышел со стадиона. В голове не укладывалось, как его дедушка может быть связан с этой считалочкой? Хотя, если пораскинуть мозгами, догадаться было не сложно. Нат и сам не стал бы трепаться о том, что его фамилия — прямой путь к смерти. Абсурд! При поступлении в Брайар-Уэллс он и подумать не мог, что вместо ответов на собственные вопросы придётся разгребать что-то другое.

Пройдя к лавке, что стояла одиноко у дорожки в парке, он провёл рукой по волосам и тихо рассмеялся.

— Твою ж мать…

Надо же было так влипнуть. Одиннадцатый, что станет причиной его смерти, живёт с ним в одной комнате. Это же бред! Судьба точно не на его стороне. Натаниэль откинулся на спинку скамейки и закрыл глаза. Безумный смех всё не унимался, но он старался держать себя. Заметь его кто-то, посчитал бы, что тот сбежал из психушки. Возможно, так и было. А может, Брайар-Уэллс и сам был психушкой, но с футбольным полем?

Нат сунул руку в карман и, нащупав бумагу, вытащил листок. О какой двери вообще шла речь? О Глубине? О смерти? Или это было нечто иное, о чём он ещё не знал? Дед наверняка знал, раз играл здесь в году, когда это было написано. Но почему он не сказал никому об этом?

— Ну спасибо, любимый дед, — пробормотал Нат в серое небо. — Очень информативно! Просто гениально!

Он вытер ладонями лицо, прогоняя остатки истерики, и заставил себя подняться.

Ноги всё ещё немного дрожали, но от чего именно он не понимал. Может, то был адреналин от встречи с Бродягой или просто побочка недосыпа. Его дед учился здесь. Натаниэль был уверен, что дед знал что-то, о чём не написал в дневниках, что могло бы объяснить, почему Оставшийся выбрал Виктора, почему Бродяга отдал ему эту бумажку и почему он чувствовал чей-то взгляд с трибун.

Ключи звякнули в кармане. Он достал связку и перебрал её пальцами. Когда Натаниэль подавал документы в университет, он не надеялся на особое отношение к себе. Да, его дед был когда-то одним из лучших игроков. Да, его отец до своей смерти был известным бизнесменом. Но Натаниэль не привык пользоваться связями и деньгами семьи. Он вообще мало чем привык пользоваться, кроме блокнота, соли и собственного упрямства.

Но Декан, видимо, считал иначе и именно поэтому предложил ему ключ от архива. Натаниэль отказываться не стал. Для него это было сравнимо с подарком судьбы, ведь он приехал сюда за ответами.

Только сейчас понял, что судьба никогда ничего не приносит в дар и всегда требует плату. И плату эту приходится отрабатывать.

Ключ от архива был на той же связке, что и ключ от комнаты. Бронза успела потемнеть от времени, а буква «А» красовалась с небольшими засечками. Наверное, кто-то из старых библиотекарей её сделал.

Небо на востоке успело порозоветь.

Сам архив находился в подвале старого библиотечного корпуса — того самого, который закрыли лет десять назад, но почему-то так и не снесли. Студенты обходили это здание стороной из-за смутного чувства, что здесь нет места живым. Натаниэль толкнул тяжёлую дубовую дверь плечом и вошёл внутрь.

В холле пахло пылью, скопившейся за годы одиночества, старой бумагой и чем-то ещё — едва уловимым, напоминающим запах сухих цветов. Свет проникал сквозь грязные оконца, ложась на пол косыми полосами. Натаниэль пересёк холл, стараясь не смотреть на грязные портреты бывших деканов, висевшие на стенах, и спустился по лестнице в подвал.

Здесь было холоднее и в разы темнее. Нат включил фонарик на телефоне и провёл лучом по стеллажам. Архив Брайар-Уэллс действительно напоминал кладбище. Всё, что университет счёл недостойным главной библиотеки, ссылали сюда — в забвение.

Натаниэль нашёл нужный стеллаж — «Спорт 1960–1979» — и принялся за работу.

Первый час ушёл на то, чтобы разобрать завалы. Коробки были свалены как попало, в одну огромную кучу. Газетные вырезки перемежались с бухгалтерскими отчётами, а фотографии лежали вперемешку с какими-то квитанциями. Он сортировал их, раскладывал по стопкам, параллельно делая пометки в телефоне.

Его взгляд пал на следующую папку — «Echo. Season 1962/63».

Он открыл папку, перебирая газетные вырезки, протоколы матчей и список игроков. На одном из пожелтевших фото была запечатлена команда того сезона.

Он видел это фото раньше, в дневнике своего дедушки. Команда «Эха» в полном составе. Одиннадцать человек. Четвёртым в верхнем ряду стоял Айзек Йеллорн — молодой, плечистый, с серыми глазами, которые Нат видел в зеркале. Дед улыбался, но улыбка его показалась Нату странной, словно он уже тогда знал нечто, чего не знали остальные.

На обороте снимка карандашом было начеркано: «Финал. 15 ноября 1962 года. Мы проиграли, но я нашёл кое-что важное». Почерк деда. Натаниэль узнал бы его из тысячи.

— Что же ты такого нашёл? — прошептал он фотографии, но ответа, разумеется, не последовало. Умели бы фотографии разговаривать, было бы намного проще разобраться с этими секретами.

Он продолжил копаться. Время текло незаметно. За окнами уже рассвело, но в подвале по-прежнему царила искусственная ночь, разбавленная лишь лучом фонарика Натаниэля. Конечно, можно было бы зажечь свечи, что красовались на подставках, но ни зажигалки, ни спичек у него не было. Он не знал, что здесь нет лампочек, потому пришёл неподготовленным.

Сидя на полу и перебирая следующие папки, его руки дошли до той, что была помечена датой 1973 года. Она лежала в другой коробке, которую не собирались даже сортировать. Открыв её, Натаниэль замер.

Газетный заголовок был слишком примечательным, чтоб не заметить:

«ТРАГЕДИЯ В ФИНАЛЕ: Вратарь госпитализирован с переломом ноги. Нападающий дисквалифицирован…»

Он перечитывал раз за разом. Финал «Эхо» против «Серебряных лис» 1973 года. На восьмидесятой минуте счёт вышел в пользу «Эхо» — 2:1. Игрок под девятым номером получает передачу, но бьёт не по мячу, а по колену вратаря. Умышленно. Вратарь получил открытый перелом, а нападающий «Эха» — Клаус Хоффман, — получает красную карточку и дисквалификацию на неопределённый срок.

Хоффман. Тот самый, что снился Рэну.

— Твою мать… — вырвалось у Ната.

Он потёр переносицу и продолжил листать газетные вырезки, пытаясь найти про него ещё что-то полезное. Кто знает, сколько секретов хранится в этой пыльной макулатуре.

Следующая статья была не лучше. Статью о его смерти Натаниэль уже видел, но подробного описания — нет.

Как оказалось, его нашли через два месяца на съёмной квартире. Жуткое зрелище: глаза широко раскрыты, а на лице неестественная улыбка. Нат скривился, но всё же перелистнул страницу. При жизни Клаус был красавчиком: высокий, подкаченный, с идеальными чертами, — всё как полагается для красавчика-футболиста с толпой фанаток. Более того, интересом со стороны девушек он не был обделён благодаря своим янтарным глазам и улыбке. Было в этой улыбке что-то искреннее, но Натаниэль слишком хорошо чувствовал, что за ней скрывается нечто другое. Так обычно улыбаются те, у кого скелетов в шкафу пруд пруди.

Он провёл пальцами по фото и мир словно провалился.

Это не было похоже на предыдущие видения. Вместо размытого силуэта и холода, кто-то будто выдернул его из тела и швырнул в другое время.

Натаниэль стоял в центре поля, но не в своём теле. Он посмотрел на свои руки, не понимая, как такое вообще возможно, но голос резко осадил его:

— Хоффман! Мяч!

Натаниэль перевёл поднял взгляд, но тело почти сразу перестало слушаться, почувствовав чужое присутствие. Чужая ярость пульсировала в висках, а ладони сжались.

«Чёртов вратарь…» — пронеслось в голове. — «Этот ублюдок всегда вставал у меня на пути. В этот раз ты не сможешь меня остановить. Никто не сможет».

Нат попытался вырваться, но видение держало его слишком крепко. Он видел мяч, что летит с фланга, видел вратаря в серебристой форме и собственные, но не его, ноги, что шипами врезались в ногу другого человека, оставляя после себя крик молодого парня и кровь.

В висках запищало, но после этого снова раздался голос, только вот говорил он не с Хоффманом, а с Натаниэлем, зная, что тот здесь.

«Медиум…» — сладко протянуло оно. — «Ты слышишь меня. Ты знаешь, чего я хочу».

Нат попытался ответить, но не смог двинуть челюстью.

«Твой дед пытался меня остановить и не смог. И ты не сможешь, потому что Я — контракт. Я — то, что нельзя разрушить».

Видение дрогнуло, и поле скрылось за пеленой чего-то тёмного, меняясь на иное. На комнату. Она была старой, с выцветшими обоями и окном, выходящим на ночную улицу. Его дед сидел за столом и писал что-то в дневнике. Натаниэль смотрел на него, сдерживая желание подойти и обнять. Он не видел его после смерти и, честно сказать, скучал.

Но сейчас его дедушка выглядел иначе. Лицо было уставшим, хоть и молодым, а руки дрожали, сжимая в руке ручку.

— Я не подпишу, — бормотал он себе под нос. — Ты не получишь моего имени. Я найду способ и остановлю тебя.

Натаниэль шагнул ближе и посмотрел на стол. Перед его дедушкой лежал договор, написанный не чернилами, а кровью. Слова расплывались перед глазами, но он всё же успел прочитать: «…В обмен на победу в финале я, нижеподписавшийся, передаю право на свою кровь и кровь своего рода…»

Его ударило током и выкинуло в темноту. Очнулся Нат на полу архива. В голове всё ещё звенело, а из носа текла кровь. Она капала на газету перед ним, расплываясь по фотографии Хоффмана в молодости. Руки дрожали, а сердце ускорило ритм, погружая в панику.

— Йеллорн!

Рэн стоял на коленях перед ним, крепко держа за плечи обеими руками. Его чёрные глаза были ближе и в них отчётливо читалась тревога, которой не было ранее.

— Что ты видел? — спросил он настойчиво.

— Финал, — ответил Нат, неуверенно глядя на нового друга. — Финал 1973. Только…

— Только что?

— Я был в теле Хоффмана.

Рэн отпустил его плечи и сел напротив.

— Это невозможно, — тихо сказал он. — Ты Медиум. Ты можешь видеть духов, но ты не можешь видеть прошлое…

— Значит, я схожу с…

— Не сходишь, — перебил его Рэн.

Натаниэль заметил, как тот сжал книгу, что лежала у него на коленях, и вспомнил обряд. Тогда, при смешении крови на ладонях, он почувствовал нечто странное, но посчитал не особо важным. Странное ощущение от прикосновения к чему-то нечеловеческому.

— Это из-за тебя, — он поднял взгляд на Рэна. — Ты… ты не просто Медиум. Я прав? Погоди-погоди! Я ведь с самого начала это почувствовал!

— И ничего не сказал?

— Это не важно! Ты тоже ничего не сказал!

Натаниэль вскочил с пола, делая шаг к стене и выстраивая дистанцию между ними.

Рэн отложил книгу в сторону и снял очки, что иногда надевал для чтения. Когда он снова посмотрел на Ната, его взгляд стал темнее, изменившись на долю секунды.

— Ты прав, — сказал он. — Я не Медиум. Вернее, не только…

— Кто ты, блять, такой? — настойчиво перебил Натаниэль.

Рэн выдохнул и после минутной тишины продолжил:

— Я был ангелом. В прямом смысле, — серьёзно ответил он. — Я был одним из тех, кто существовал задолго до всего этого. Теперь я — павший.

Натаниэль открыл рот, но подобрать нужных слов не мог. Он не знал как реагировать на подобное и стоит ли верить японскому Медиуму.

— Ты шутишь? — вырвалось у него.

— Я никогда не шучу.

— Погоди, типа… Реально, ангел? С крыльями?

— Я тебя сейчас ударю.

Он мгновенно замолчал, старательно переваривая в голове полученную информацию. Накамура Рэн, что читал книжки по экзорцизму и старательно переживал за зелёный чай, чтоб тот не перестоял… Ангел? Это он-то? Натаниэль и подумать не мог, что этот японец, что спит с сестрой Виктора, мог оказаться… Одним из этих…