Доигрались

— Спасибо, — неожиданно тихо произнёс Нат.

— Не благодари. Если бы ты умер, мне пришлось бы разбираться с этим в одиночку, а я не хочу.

Рэн встал, отряхнул колени от соли и направился к двери, но на пороге обернулся и бросил взгляд через плечо, чуть улыбнувшись.

— В соли нет смысла, если ты не знаешь, от чего защищаешься. Теперь ты знаешь и, наверное, так будет проще.

Натаниэль смотрел в эти пронзительные чёрные глаза, искренне не понимая одного. Оставлять этот вопрос без ответа он не хотел, поэтому всё же поднялся с пола и подошёл ближе.

— Почему ты помогаешь мне? Ну, кроме того, что тебе не хотелось разгребать всё одному? Ты ведь меня даже не знаешь, — он отвёл взгляд в сторону, сжав плечо левой рукой

Рэн посмотрел на него долгим внимательным взглядом и издал лёгкий смешок.

— Потому что ты первый Медиум, которого я встретил после дедушки. А я уже видел, что бывает, когда Медиум остаётся один. Мой дед тоже был один и умер. Не хочу, чтоб это повторилось. — Он повернулся к двери. — Завтра утром в архиве. Не забудь. Постараемся найти что-то по Хоффману. И по твоему соседу тоже. Нужно знать, с чем мы имеем дело.

Он шагнул за порог и закрыл за собой дверь. Натаниэль остался один в комнате, окружённый солью и чашами, которые предстояло убрать до прихода Виктора. Вряд ли бы он стал слушать «сказки» про обряд и всякую нечисть, что мешала им жить…

Глава 4

Виктор.

Трибуны «Эхо-Арены» были неожиданно полны, несмотря на полное отсутствие игроков на ней. Сотни лиц были устремлены только на него, и от этих взглядов становилось не по себе. Свет прожекторов был неестественным и тусклым, отдалённо напоминающим старую измученную годами плёнку фотоаппарата.

Виктор попытался двинуться, но ничего не получилось. Его собственное тело не подчинялось воле. Ноги увязли в газоне, что в одно мгновение стал мягким и податливым, напоминающим болотную жижу. Он опустил взгляд, но не увидел там привычного зелёного покрытия, которое было на любом другом футбольном поле. Вместо этого — нечто чёрное и влажное, что с каждой секундой затягивало глубже, пытаясь поглотить каждый миллиметр его тела.

Подняв взгляд, Виктор заметил посреди поля фигуру в старой потрёпанной форме, на которой хоть и выцвел, но продолжал красоваться номер — одиннадцатый. Такой же как у него, только вот… Форма эта была намного старше самого Виктора: местами порванная с огромными дырами, которые обнажали бледно-серую кожу мужчины.

Виктор прищурился и форма на мужчине словно выгорела, стирая номер на спине и оставляя после него большую проплешину, сквозь которую виднелись рёбра, проступающие через куски мяса, торчащие из разорванной кожи.

«Это ещё что за хрень?» — подумал он, наблюдая сие безобразие, при виде которого кровь стыла в жилах.

Когда фигура, наконец, повернулась к нему, стало ещё хуже. Всё в ней было не так, как должно быть у обычных людей. Совершенно не так. У мужчины не было век, лишь глазные яблоки с яркой янтарной радужкой. Он смотрел не просто на Виктора, а будто заглядывал в душу, и от этого становилось страшно. Впервые он, парень с ледяной кровью, по-настоящему испугался.

— Один… над… цатый… — произнёс мужчина, не шевеля губами. Голос прозвучал в голове Виктора мягко и удивительно нежно для безобразной непонятной херни. — Ты даже не представляешь, как долго я тебя ждал.

Виктор хотел ответить, но даже челюсть разжать не смог. Она словно приросла к черепу, став полноценной его частью.

Фигура шагнула ближе, представая перед ним во всей своей красе, хотя кто вообще называет такое уродство красивым? Это даже лицом назвать нельзя было. Кожа на нём была натянута настолько, что, казалось, вот-вот порвётся. Уголки губ разрезаны и эта улыбка, тянущаяся до ушей, была полна жёлтых безобразных массивных зубов, наточенных настолько остро, что он мог вполне перегрызть Геслеру бедренную кость1[7].

— Боишься, — удовлетворённо продолжило Нечто. — Это хорошо. Очень хорошо. Ты станешь прекрасным сосудом, Снежный Мальчик.

Тварь расплылась в улыбке и, подняв руку, указала куда-то за его спину. Виктор, наконец, смог пошевелиться и обернулся.

На трибунах, в первом ряду, сидела его сестра. Катрин Фогель. Она была прекрасна как всегда. Самое ценное, что было в его жизни, даже если сам он этого произнести не мог.

Он видел её, но что-то было не так. Это была действительно она — те же белые волосы и голубые глаза. Такие же как у него. Только вот взгляд её был пустым, как у красивой куклы, не выполняющей никаких функций кроме красивого украшения для интерьера.

— Катя? — позвал он, но голос сошёл на шёпот, не повинуясь своему владельцу.

Она не ответила и начала подниматься, напоминая сломанную тряпичную игрушку, которую кто-то дёргал за нитки. Её голова свесилась вбок слишком сильно, а изо рта хлынула кровь, в свете прожекторов подсвечиваясь ярко-алым. С каждой секундой рвота усиливалась, пока Катрин не рухнула на деревянное покрытие трибун в лужу собственной крови.

Крови было слишком много. Она стекала с трибун к ногам Виктора, образуя замкнутый круг. Он медленно опустил взгляд и вздрогнул, увидев в ней своё перекошенное отражение.

— Ты не спасёшь её, — рассмеялся мужчина, цепляясь когтями за плечи, впиваясь в кожу до мяса. — Как не спас родную мать. Ты — пустой звук, но я могу помочь тебе.

Сестра поднялась, пошатываясь от возникших порывов ветра. Виктор в панике поднял глаза. Вся её одежда была в крови, а кожа начала чернеть, покрываясь сажей. Катя, его Катя, взглянула на него своим пустым взглядом с жуткой улыбкой на лице, коей он не видел ни разу за свои восемнадцать лет. Её кожа трескалась и осыпалась пеплом, как и губы, оставившие после себя лишь белые зубы на чёрном лице.

— Почему ты не спас меня, братик? — произнесла она своим ласковым голосом.

Это ударило в самое больное. Он закричал и в ту же секунду проснулся, подскочив на кровати. Сердце колотилось невероятно быстро, а дыхание, сбивчивое и тяжёлое, — никак не выравнивалось. Он попытался пошевелить рукой, но пальцы онемели, как от холода.

Виктор поднёс ладони ближе к лицу. Кончики пальцев были чёрными, напоминающими уголь и сажу, которой в его сне покрылась Катрин. Он попытался стереть её о простыни, но чернота не стиралась, став частью его тела.

— Какого… — обречённо выдохнул он.

За окном светало, но Натаниэля в постели не было. Слава Богу. Не хватало ещё, чтобы кто-то видел его в таком состоянии.

Бледный рассвет крался по подоконнику, разбавляя ночную тьму комнаты туманной дымкой. Он сел на кровати и потёр плечи, которые болели подозрительно сильно.

Виктор не привык видеть сны. Особенно такие. Его тело не нуждалось в них, ведь никогда не уставало, а потому не требовало отдыха. Для кого-то это могло стать огромным преимуществом, но не для него. Геслер считал, что его тело работает не так, как надо. Возможно, с ним самим было что-то не так, от того он всегда считал себя сломанным, по сравнению с остальными игроками на поле.

Поднявшись с кровати, он натянул на себя чистую футболку и посмотрел на экран телефона, что лежал под подушкой. Сейчас ему хотелось лишь одного, хотя признать и сказать это вслух он не мог: ему нужно было убедиться, что с Катрин всё в порядке.

После смерти матери светом в его жизни стала сестра, которая попала под надзор маленького на тот момент Вити. Их мать, не выдержав развода с отцом, долгое время была в затяжной депрессии, не в силах заботиться о собственных детях.

Он вышел из комнаты. Сообщение от Катрин не заставило долго ждать. Она всегда писала ему, даже если тот не отвечал. А отвечал он крайне редко. Просто не умел показывать свои настоящие эмоции. Понятие «любить» и «дорожить» для него воспринималось несколько иначе, чем для других. Виктор просто не знал, как выразить свои чувства и не хотел выглядеть слабым в глазах других, потому каждое общение с дорогим ему человеком заканчивалось либо скандалом, либо, что ещё хуже, дракой.

Половица на лестнице скрипнула, нарушая утреннюю тишину общежития. После отмены сегодняшней тренировки тренером Муром, большая часть команды решила спать до обеда. Виктор спускался медленно, перешагивая через ступеньки, которые скрипели сильнее остальных и которые он успел запомнить. Геслер всегда передвигался бесшумно, как научил его отец, когда тот был ещё совсем маленьким. Он вбил в его голову, что звук — это слабость, а слабости приводят к смерти. Не верить ему, причин не было, поэтому, ещё будучи маленьким, Витя вызубрил все наставления отца.

В гостиной было пусто. Шторы задёрнули ещё вчера, а на столике у дивана кучей стояли банки из-под энергетиков и некрепкого пива. Конечно, в общежитии алкоголь был запрещён, но большинству было абсолютно срать на правила, написанные какими-то неизвестными им людьми.

Из кухни доносился звон посуды и чьи-то шаги. Кому вообще взбрело разгребать срач, оставленный командой ещё вечером. Виктор обошёл диван и остановился в дверях, прижавшись к косяку плечом.

Нэйтан Холлоуэй стоял у раковины, выдавливая моющее средство на губку. Складывалось впечатление, что от чистоты в общежитии зависит его собственная жизнь, не иначе. Пена стекала по его рукам, но Виктор заметил улыбку на его лице, будто сам процесс доставлял Нэйтану неистовое удовольствие. Жёлтые резиновые перчатки скрипели от прикосновений с чистыми тарелками, которые он бережно составлял на верхнюю полку шкафчика.

— Что ты делаешь? — спросил Виктор, хотя сам вопрос со стороны звучал тупо. — Нахера?

— И тебе доброе утро, — ответил Нэйт мягким мелодичным голосом. — Я всегда мою посуду, когда она грязная.

Он, наконец, повернулся и посмотрел на Виктора. Тёмные волосы с синими прядями на чёлке колыхнулись, закрывая собой дымчато-голубые глаза, смотрящие на него то ли с азартом, то ли со странным дружелюбием. Он не был особо высоким, всего на пару сантиметров выше самого Виктора, но даже так разница между ними была ощутима.

— Тренировку отменили. Разве ты не должен отсыпаться, как остальные? — спросил он.

Виктор не стал отвечать. Вместо этого он прошёл к столу, схватил единственную чистую кружку, что стояла отдельно от общей кучи, и налил воды из чайника. Нэйтан следил за ним взглядом с неподдельным интересом. И хотя Виктор не видел этого, всё равно чувствовал его взгляд на себе.

— И часто ты так убираешься? — спросил Виктор, присаживаясь на стул.

— Частенько, — ответил тот, расплываясь в довольной улыбке. — Мне нравится порядок. От него на душе спокойнее. Ты разве не любишь спокойствие?

— Люблю, но мог бы делать это потише? Обязательно было будить в такую рань этим скрежетом?

— А я и не скрежетал. Сам подумай: разве влажная губка может издавать такой звук?

Виктор отпил воды и отвернулся к окну. Нэйтан определённо был одним из самых странных людей, которых он встречал в жизни, а встречал он многих. В Майями, где он вырос, странные люди попадались чуть ли не на каждом углу. Зачастую это были уличные проповедники, туристы и тупорылые клоуны, считающие себя центром этого мира. Но Нэйтан не относился ни к одной из этих категорий. Он был странным, но странным по-своему. Не в плохом смысле, а скорее в необычном.

— Ты так пристально меня разглядываешь, — вымолвил Нэйт, бросив на блондина взгляд через плечо. — Люди часто долго разглядывают то, чего не понимают. — Он пожал плечами. — Я привык.

— Разглядываю? Я? Пф! Не обольщайся!

— Ещё как разглядываешь. У тебя зрачки расширены, а это первый признак когнитивной нагрузки2[8]. Пытаешься понять, что я из себя представляю? Могу помочь. Так сказать, облегчить твои страдания.

Виктор поставил кружку на стол и скрестил руки на груди. Не покидало ощущение, что Нэйтан видел его насквозь и знал даже то, что самому ему было неизвестно. Это раздражало и одновременно заинтересовывало любопытного юношу.

— Валяй, — бросил он, хмыкнув и махнув ладонью перед собой.

Нэйтан снял перчатки и, вытерев руки о полотенце, сел за стол. Он сложил руки перед собой, позволяя смотреть на себя сверху вниз, и одарил Виктора лёгкой беззаботной улыбкой.

— Меня зовут Нэйтан Холлоуэй. Двадцать лет. Родился в Сиэтле. Там же вырос. Мать биолог, отец философ и оба считали, что домашнее обучение полезнее школы. Увлекаюсь рисованием, готовкой, уборкой и немного макраме. Но это иногда. В тринадцать лет задушил соседского пса. Я не хотел его убивать. Мне просто было интересно, как долго он может прожить без кислорода. Научный интерес. Пёс был старый, всё равно бы умер через месяц-другой. Так что я просто немного ускорил процесс.

Он выкладывал это на Виктора так, словно рассказывал что-то простое, совершенно будничное. Вряд ли бы кто-то так легко рассказывал о совершённом убийстве, которое по отношению к животному было аморальным.

— После этого меня отправили к психотерапевту, — продолжил он так же легко и просто. — Он сказал, что я проявляю «признаки диссоциативного расстройства», но мать настаивала на том, что он преувеличивает. Отец так вообще похвалил моё любопытство. Только вот собак соседи больше не заводили. Я так и не понял, почему. Наверное, испугались моих опытов или после того случая.

Виктор молчал, не зная, что что должен ответить на такое. Обычно, когда кто-то признавался в убийстве, он либо говорил это с виной, либо с гордостью. Но не этот. Нэйтан не чувствовал ни вины, ни гордости. Он просто рассказывал об этом спокойным монотонным голосом, будто делал это каждый день.

— Ты не удивлён, — заметил Нэйтан. — Интересно.

— Видал вещи и похуже.

— Например?

Блондин тайком взглянул на руки. Чернота на них никуда не исчезла, напоминая гробовщика, что копался в земле и забыл помыть. Он сжал их в кулак и спрятал в карманы штанов.

— Например, своё отражение в зеркале, — ответил он.

Холлоуэй склонил голову вбок и его глаза загорелись нескрываемым интересом, который Виктор чувствовал собственной кожей.

— Говоришь загадками, Геслер. — Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и, задрав подбородок, устремил взгляд в потолок. — Я тоже так делаю, когда не хочу, чтобы люди задавали неудобные вопросы.

Виктор опустил взгляд, не решаясь спросить что-то прямо. Удивительно. Раньше он бы разозлился на то, что его кто-то сравнивает, но почему-то сейчас эта ярость испарилась, оставляя после себя лишь дотлевшие угольки вместо пламени. Но кое-что дошло до его понимания. Нэйтан был единственным человеком в этом общежитии, который не пытался казаться нормальным. Он не носил масок, не прятался под ложными чувствами, но от того становился совершенно непредсказуемым. Виктор тоже не притворялся тем, кем не являлся. Не видел смысла. Именно это сходство между ними странным образом подкупало Геслера.

— Ты единственный, кто убирается в этом дряхлом общежитии. Зачем? Почему ты вообще здесь? — Виктор перевёл взгляд на него, впервые пытаясь понять кого-то. — Я про команду и про университет, отчасти. Ты мог бы учиться где угодно, сам ведь говорил, что твои родители профессора. У тебя, наверняка и мозги на месте. Сколько у тебя айкью?

— Сто сорок семь, — ответил парень. — По правде, я действительно мог бы поступить в другое место, но не потому что считаю себя умным. То, что у меня высокий айкью, не значит, что я умнее. Я выбрал Брайар-Уэллс из-за стадиона. А ещё здесь часто умирают.

Виктор замер.

— Что?

— Я изучаю смерть, — Нэйтан поднялся, налил кофе в две кружки и одну из них протянул Виктору. — Стадион «Эхо-Арена» обладает аномально высоким уровнем смертности среди игроков за последние сто лет. Инфаркты, инсульты, несчастные случаи, самоубийства, убийства и прочая хрень. Мне стало интересно и я подал заявку. Меня взяли.

Он сел обратно и обхватил кружку ладонями.

— Вот такие дела, — Нэйт улыбнулся, дружелюбным интересом разглядывая Виктора. — Ну что? Я смог помочь тебе?

— Вполне, — Виктор спрыгнул со стола, так и не притронувшись к кофе, убрал руки в карманы и направился к выходу.

Отчитываться перед сокомандником он не стал. Геслер считал ненужным делом заводить друзей и рассказывать кому-попало о своём местоположении. Друзья никогда не имели смысла. Они приходят и уходят, а некоторые так вообще начинают дружбу лишь бы посмеяться над тобой. Виктор убедился в этом на собственной шкуре ещё в школьные годы и быстро понял, что дружба — это лишь радужная картинка, придуманная для тупых имбецилов и маленьких детей, которым, по мнению взрослых, необходимо было чудо.

Только вот Вик во все эти сказки не верил. Как не верил и в добрые намерения Нэйтана. Безусловно, этот странный полузащитник из Сиэтла, пытался обмануть его своей фальшивой улыбочкой, скрывая истинные намеренья, но почему-то у Виктора складывалось впечатление, что он не врёт.

— Чёрт, — выругался про себя Виктор и вышел из общежития, захватив свою толстовку, что висела на вешалке в общей гостиной.

Утренний туман уже успел рассеяться, уступив место привычной мороси дождя. Он натянул толстовку, накинув капюшон на голову и зашагал по дорожке в сторону выхода из кампуса. Тренировку отменили, занятий не было, а торчать в четырёх стенах с Натаниэлем ему точно не хотелось. Нужно было уйти. Хотя бы пару часов не видеть ни команду, ни Ната, ни ебучего Кристофера с его фальшивой змеиной улыбочкой. Последний бесил его сильнее остальных. Виктор мечтал когда-нибудь засунуть ему эту улыбочку поглубже в задницу. Но, к сожалению, пока что это были лишь мечты.

Миновав главные ворота, он свернул на улицу, ведущую в город. Кампус Брайар-Уэллс располагался недалеко от Сиэтла, а до жилых кварталов было минут сорок пешком. Конечно, заказать такси он мог, но не хотел тратить деньги, да и прогулки приносили ему некое чувство успокоения и своеобразный релакс.

Катрин жила в старом квартале, а её квартирка находилась над булочной. По утрам там особенно вкусно пахло корицей и свежим только что испечённым хлебом. Иногда, вспоминая запах хлорки в общежитии, он завидовал ей, но никогда не произносил вслух и даже не упоминал в разговоре.

Дядя подарил ей эту квартирку на восемнадцатилетие. Дядя Гюнтер был старшим братом их матери, который сделал состояние на импорте качественной мебели и считал, что лучший способ выразить свою любовь — это квадратные метры жилплощади. Катрин обожала его ещё с малых лет. Она, в отличие от своего старшего брата, обладала удивительным талантом обожать людей. Виктор никогда не понимал, откуда в ней столько любви ко всему живому. Возможно, от матери. Или всё дело было в том, что она не носила фамилию отца?

Фогель. Катрин Фогель. Когда родители развелись, Виктору было семь, как и сестре. Мать тогда вернула себе свою девичью фамилию и настояла, чтобы дочь тоже перестала носить фамилию отца. Виктора же она оставила Геслером, не объясняя причин. Он часто задумывался об этом и остановился на мнении, что тогда он уже был копией отца и менять фамилию не имело бы смысла.

Он поднялся на этаж, переступая ступеньки, и остановился у двери с номером 12. Ключи от её квартиры он всегда носил с собой. Она дала их ему в первый же день, как переехала сюда на случай, если он проголодается или захочет побыть с ней. Тем не менее, Виктор всегда предупреждал её, если собирался прийти. Только сегодняшний день был исключением. Ему нужно было увидеть её лицо и убедиться, что она не исчезла и не рассыпалась, как во сне.

Он вставил ключ в замок и повернул. Тот щёлкнул и Виктор, толкнув дверь, вошёл внутрь.

— Катрин? — позвал он. — Это я.

Незнакомый едва уловимый запах цитруса заставил его остановиться на пороге. Гостиная была пуста, а на столике у дивана стояли две чашки. На спинке стула висела чья-то чёрная рубашка. Катрин не носила такое, да и рубашка точно была мужской.

Он перевёл взгляд на дверь, ведущую в спальню, но та была приоткрыта, хотя оттуда доносились едва слышимые странные звуки.

— Катя? — уже громче произнёс он, делая шаг.

Звуки резко оборвались, и уже через пару секунд дверь спальни открылась, но вышла не Катрин.

Накамура Рэн стоял перед ним босиком, а из одежды, единственное, что прикрывало, были брюки, которые он поспешно натягивал на обнажённое тело. Рэн замер на пороге, встретившись взглядом с Виктором, но на лице его не дрогнул ни один мускул.

— Геслер, — сказал он ровным голосом.

— Ты!?

Голос Виктора прозвучал удивительно тихо, несмотря на всю ту раздражённость, что кипела в нём. Стоило ему сделать ещё шаг, как из комнаты вылетела Катрин.

— Вик, подожди! Это не то, что ты подумал!

Она стояла перед ним в той же футболке, что и неделю назад, только теперь она была надета наспех, дабы прикрыться, а не на выход уж точно. Белые волосы были растрёпаны, как после долгого сна, а лицо пылало алым. Её голубые глаза заметались между двумя парнями, в непонимании, что делать в подобной ситуации.

— А что, по-твоему, я подумал? — Он сделал несколько шагов к Рэну и схватил того за грудки. — Думаешь, я поверю, что вы устроили утреннее чаепитие в полуголом виде?!

— Вообще-то, — начал Рэн, — мы действительно пили чай…

— Заткнись!

— Вик! — Катрин прошла вперёд, ступая босыми ногами по холодному полу и отодвинула Виктора на метр.

— Ты, — он ткнул пальцем в темноволосого. — Ты кого из себя возомнил?! Сидишь вечно со своими книжками и шушукаешься с Йеллорном по углам, а теперь ещё и сестру мою трахаешь?!

— Мы встречаемся, — поправил тот. — Это разные вещи. К тому же уже четыре месяца.

Виктор замер и перевёл взгляд на сестру, которая виновато избегала его взгляда.

— Четыре месяца? — повторил он, повернувшись к сестре. — И ты молчала?!

— Я боялась, — её голос дрогнул и сошёл на полушёпот. — Ты всегда так реагируешь на всё. Я не хотела, чтоб ты закатил скандал…

— И правильно, что боялась, — он раздражённо кивнул в сторону сокомандника. — Потому что именно это я сейчас и сделаю!

— Геслер, успокойся. Она здесь ни при чём.

— Успокоиться?! Да ты себя видел? Шушукаешься с этим новичком по углам. Я думал вы тактику обсуждаете, а вы мою сестру обсуждали?! — он толкнул парня в плечо.

— Мы обсуждали духов, но и тактику тоже.

— Духов?! Думаешь, я поверю в эту чушь?!

Рэн склонил голову вбок, скрестив руки на груди и прищурившись. Его чёрные глаза смотрели на Виктора холодным спокойствием.

— Поверишь. Скоро.

— Угрожаешь?!

— Предупреждаю.

Катрин встала между ними, выставив руки по разные стороны, пытаясь предотвратить нарастающий конфликт.

— Хватит! — её голос словно ударил обоих, вынуждая замолчать. — Вик, ты мой брат, и я люблю тебя, но я не твоя собственность. Я сама решу, с кем мне встречаться! Если ты не можешь принять этого, уходи, — она указала на дверь. — Придёшь, когда остынешь. Но сейчас — уходи!

Виктор смотрел на свою сестру. Она стояла перед ним, живая и едва сдерживала себя, чтобы не заплакать, но продолжала уверенно смотреть на него.

— Я люблю его, — сказала она тише, отведя взгляд.

Он не ответил. Вместо этого, развернулся и, сжимая кулаки, вышел из квартиры. Дверь за ним хлопнула с такой силой, что едва не сорвалась с петель.

Виктор сбежал по лестнице и вылетел на улицу. Холодный воздух ударил в лицо. Сердце бешено колотилось в груди, впервые за несколько лет он чувствовал предательство. Подобного он не испытывал с тех пор, как ушёл отец.

Он шёл обратно к кампусу, не разбирая дороги. Перед глазами всё ещё стояла эта сцена: её голос и слова «я люблю его», которые она никогда не говорила ни о ком другом. Слова, которые он никому не говорил, потому что не умел.

Ещё и выбрала Рэна, который смотрел на его соседа так, будто они спелись в каком-то тайном клубе. Не могла найти кого-то получше? Для Виктора Накамура был странным японцем, который почему-то оказался в постели его сестры. И это бесило до дрожи.

Он не заметил, как ноги привели его к университетскому стадиону.

«Эхо-Арена» укуталась в остатки тумана, повисшего в воздухе после дождя. Он вошёл через боковые ворота и двинулся через подтрибунный тоннель. Шаги отдавались эхом от бетонных стен, ударяя в голову резким раздражающим звуком.

Пройдя к полю, Виктор остановился у кромки и, разжав кулаки, сунул руки в карманы. Трибуны пустовали, позволяя ветру свободно разгуливать по своим владениям. Он прошёл чуть дальше и уселся на скамейку запасных, опустив голову.

Перед глазами всё ещё стояла Катрин. Её потрёпанный вид. И это чёртов Накамура, который смотрел на него без страха и не раскаиваясь. Четыре месяца она врала ему. Умалчивала, хотя он имел полное право знать. Он её брат. Он был единственным, кто защищал её, когда они были детьми. Единственным, кто был с ней, когда мать замкнулась в себе и забила на собственных детей. Кто сидел с ней, когда она болела? Кто возил её в школу? Кто врал социальным службам, что у них всё хорошо, хотя дома даже не было еды, а мать не выходила из комнаты? Он.