Красная Грива

– Я слышала, она одна с тремя детьми осталась. После того как её мужа, дядь Пашу, нашли при… странных обстоятельствах… – Ника говорит тише и всё менее уверенно.

Артём подхватывает:

– Непонятно было, от чего умер. Потом сказали – сердечный приступ.

– А почему «при странных»? – не удерживаюсь от вопроса.

– Он просто сидел на лавочке с открытыми глазами. Не сразу поняли, что мёртв… – Артём замолкает, вглядываясь в воду. – Его старший сын, Матвей, нашёл его таким.

Мы с Никой безмолвно просим его продолжить.

– Дядь Паша на рыбалку ходил мимо дома твоей бабушки. И иногда то крысу дохлую на крыльцо кинет, то камнем в окно швырнёт. Личные счёты были. А потом – бац – и он умер. Конечно, многие на твою бабушку подумали. Что это она его прокляла.

Он тут же, почти торопливо, добавляет:

– Во что я, конечно, не верю.

Выдерживаю паузу, позволяя его словам отстояться в моей голове.

– А почему он так к бабушке относился?

– Я точно не знаю, – Артём убирает пальцами чёрную прядь, падающую на глаза – но говорят, она отказалась сделать то, о чём он просил. Вряд ли что-то хорошее.

– Ясно, – выдыхаю и смотрю на Нику. Она так шокирована, что просто сидит с приоткрытым ртом.

Я подбираю маленькую сухую ветку и принимаюсь водить ею по камешкам. Как обычно. Кажется, большую часть жизни я провожу у себя в голове. И сейчас, после такой беседы, мне отчаянно хочется обратно – в свою тихую, привычную раковину, где можно всё обдумать в одиночестве.

***

Обратная дорога ощущается иначе. Та же тропинка кажется прохладнее, темнее, будто лес впитал в себя тяжесть наших мыслей. Ника идёт уже не так шумно, а Артём… Артём выглядит почти бодрым. То ли потому, что выговорился, то ли от непривычной тишины Ники.

Она теперь идёт позади, и я буквально спиной чувствую бурю в её голове. Кажется, мой рюкзак стал вдвое тяжелее от груза чужих и невысказанных мыслей.

– О чём думаешь? – спрашиваю, слегка оборачиваясь.

– А? Ни о чём… Пустота. – Ну да, конечно. Решаю разрядить обстановку.

– Ника, а твой любимый цвет – жёлтый?

– Не только! Ещё фиолетовый. И ярко-зелёный, как сочная трава.

– Хм… И мне нравится зелёный, но не яркий. А как этот лес.

Мы одновременно поднимаем головы. Ветки елей сплетаются в плотный полог, пропуская лишь редкие лучи солнца. Провожу ладонью по влажному папоротнику у края тропы. Сколько оттенков… В городе зелёный был один – как на светофоре или выцветшей скамейке в парке. А здесь – целая палитра. И я наконец понимаю, что имела в виду бабушка, говоря: «Природа лучше знает, как сделать красиво. Люди же в основном портят».

– А мой любимый цвет – чёрный.

Артём выдёргивает нас из мыслей и мы с улыбками переглядываемся. Ника старается скрыть внезапно нахлынувшее веселье.

– Правда? Ни за что бы не подумала! – Она оскаливается во все тридцать два зуба.

Артём – в чёрных шортах, чёрной футболке и чёрных кедах – разворачивается и идёт задом наперёд, глядя на нас. Мы не можем сдержать улыбок, и он всем видом старается показать, что ничего смешного не произнёс – даже глаза закатывает с преувеличенным безразличием. Но я замечаю, как упрямо дрожит уголок его рта. Сдержать улыбку у него так и не выходит.

Мы выходим из леса раньше, чем я ожидала. И только ступаем на полянку, я вздрагиваю от внезапного визга Ники – такого пронзительного и восторженного, что сердце на мгновение замирает.

– Ааа! Какие красивые! – она рвётся вперёд. Лишь через секунду я различаю, что именно привлекло её внимание. Целая поляна диких лилий её любимого, жёлтого цвета.

Конечно, она тут же достаёт телефон и начинает снимать. Вертит аппарат во всех направлениях, снимает цветы крупным планом, себя на их фоне, нас в отдалении. И всё это – секунд за тридцать.

Пока она погружена в творческий процесс, я тихо обращаюсь к Артёму:

– Мы же не проходили здесь утром?

– Нет, – так же тихо отвечает он, не поворачивая головы. – Я немного изменил маршрут.

Только тогда до меня доходит: он сделал это нарочно. Знал об этой поляне.

– Удивительное совпадение, – замечаю с ноткой иронии в голосе. – Только что обсуждали цвета, и вот – целое жёлтое поле.

– Да, – соглашается он без тени улыбки. – Совпадение.

Но у меня внутри теплеет. Он специально привёл нас сюда. Для неё.

Ника стрелой подлетает к нам:

– Давайте сфотографируемся вместе! Мне нужно фото на память!

Я не отказываюсь, в отличие от Артёма, явно не обрадованного перспективой. Но Ника уже устанавливает телефон на пне, включает таймер и устраивает нас посреди цветущего поля.

Разглядывая получившийся снимок, я ловлю себя на мысли, что хочу сохранить его навсегда. На экране – наше залитое солнцем трио на фоне жёлтых лилий. И меня накрывает странное, щемящее чувство – будто я только что положила в карман не просто картинку, а маленькое сокровище.

Оставшуюся дорогу Ника говорит о цветах и о том, что их не стоит срывать, особенно дикие. «Потому что сорвав, они порадуют тебя всего несколько дней, а вот если оставить, то будут радовать всех, кто проходит мимо».

Когда вдалеке показывается бабушкин дом, на меня внезапно накатывает тревога. Чем ближе мы подходим, тем сильнее сжимается сердце – будто сама атмосфера вокруг дома сгустилась и потемнела.

Выйдя на нашу улицу, Артём сразу сворачивает к своему дому.

– Позже увидимся, – бросает он через плечо и захлопывает калитку.

– Пока, Артём! Любитель чёрного! – кричит ему вдогонку Ника.

Я не успеваю вымолвить и слова – взгляд скользит вдаль, где к дому приближается бабушка. Она движется медленно, устало волоча ноги, с холщовой сумкой в руке. И даже на этом расстоянии видно, как сгорблены её плечи.

Ника тоже это замечает. Улыбка мгновенно сходит с её лица.

– Что это у неё с рукой? – тихо спрашивает она.

Сердце уходит в пятки. Бабушка прижимает к себе одну руку – та красная и опухшая. Я бросаюсь к ней, потеряв по пути кепку Артема.

– Бабушка! Что случилось?!

– А, ничего, Шурочка, – она пытается отмахнуться здоровой рукой. – Поскользнулась на мокрой траве, неудачно упала.

– Срочно домой! Нужен лёд! – в моём голосе дрожит паника.

Ника, не раздумывая, берёт у неё сумку. Я бережно беру бабушку под локоть здоровой руки. На другой уже проступает багровеющий синяк, а кисть пугающе распухла. Ничего себе падение.

Мы медленно движемся к калитке. Ника, уже подхватившая кепку, бросается вперёд, чтобы открыть нам дверь.

– Девочки, да не беспокойтесь вы так, – бабушка пытается улыбнуться, но боль заставляет её морщиться. – Ходить-то я могу.

Но даже сейчас, сквозь боль, её улыбка тёплая и лучистая. И от этого становится ещё тревожнее.

Льда в морозилке не оказывается, и я, недолго думая, хватаю пакет с замороженным мясом, оборачиваю его полотенцем и прикладываю к распухшему месту. Бабушка слегка морщится.

– Шурочка, сбегай-ка в мою кладовую. Принеси две баночки с травами: самую большую слева и ту, что с надписью «календула».

Я спешу выполнить просьбу, но на пороге кладовой мешкаюсь. В памяти всплывает отражение в маленьком зеркале… Но тревога за бабушку оказывается сильнее. Я резко открываю дверь. К моему облегчению, зеркала на прежнем месте нет.

Быстро отыскав банки, возвращаюсь на кухню.

– Что с ними делать?

Ника уже хлопочет у плиты – ставит чайник.

– Смешай по половине горсти в миске и залей крутым кипятком, – поясняет бабушка. – Будем компресс делать.

Мы с Никой действуем слаженно, как настоящая команда. На все наши попытки уговорить вызвать скорую бабушка лишь качает головой: «Перелома нет, справимся сами. Вместе».

Так мы и делаем.

Когда все хлопоты остаются позади, бабушка предлагает выйти во двор. «Перевести дыхание». Там, в самом центре, как всегда, стоит старая костровая чаша, в которой нередко по вечерам горит огонь. Это место для неё особенное – не просто костёр, а источник света и силы. Помню, в детстве она разжигала его почти каждый вечер, бросая в огонь пучки душистых растений, пока мы с ней занимались своими делами: я топила куклу в бочке с водой, а она перебирала ягоды или сушила коренья.

В этот раз огонь в чаше зажигаю я. Мы с Никой присаживаемся рядом на самодельную скамейку. Бабушка устраивается на своём низком табурете у самого огня, и привычным движением бросает в пламя охапку сушёного белого шалфея – своего любимого. Огонь вспыхивает ярче, и лицо Ники озаряется живым любопытством и тихим восторгом.

– Шалфей очищает тело и пространство от негатива, – произносит бабушка, и у меня складывается впечатление, будто мы попали в тайную школу магии.

Ника, завороженная её словами, придвигается ближе.

– Он возвращает силы, – продолжает бабушка, и её глаза лукаво блестят в отсветах пламени, – особенно тем, у кого их от природы много. – Она намеренно задерживает на нас взгляд, и мне кажется, я почти физически чувствую, как Ника сгорает от любопытства.

– А есть травы, которые… успокаивают ум? – почти шёпотом выдыхает она, и в голосе слышится неподдельная, детская надежда.

– А то как же! Мелисса, мята и ромашка – успокаивают и хороший сон дарят. Я тебе дам немного, сама собирала.

– Ой, спасибо!

– А ещё, – продолжает бабушка, – у меня есть магические камни, заряженные. Тоже подарю тебе один. Аметист называется.

– Кстати, он фиолетовый, – вставляю я. – Тебе точно понравится.

Ника сияет. Она улыбается так, будто ей подарили не камень, а целую вселенную возможностей.

– Ну что, куда ходили? Я видела, вы Артёмку с собой взяли?

Мы с Никой переглядываемся.

– Ходили к Ведьминому камню… – отвечаю я. – Так вроде он называется.

– А-а-а… – Бабушка одобрительно кивает, а потом понижает голос до шёпота. – Ну что? Почувствовали что-нибудь?

Я мешкаюсь, бросив осторожный взгляд на Нику.

– Вибрацию… и холод от камня… – начинаю нерешительно. – И… кое-что ещё.

– Так-так-так, – бабушка наклоняется чуть ближе, её глаза блестят в огне.

– Я… Я упала в обморок. – На её лице отражается острая тревога, которую она тут же пытается скрыть, чтобы я продолжила. – Слышала голоса на берегу. И видела костёр в ночи.

Боковым зрением я замечаю, как Ника поднимает на меня взгляд. Бабушка медленно кивает.

– Видно, песни предков наших услышала, – произносит она, и во взгляде появляется непривычная серьёзность. – Сильная ты, Шурочка. Только сама пока не понимаешь, насколько.

Я поворачиваюсь к Нике. Та слегка отстраняется, словно давая понять, что может оставить нас, если разговор слишком личный. Но бабушка даже не думает её отпускать, и я, собравшись с духом, продолжаю:

– Бабуль… Я ещё Красную Гриву видела. И мне передали, что… – я опускаю, что в видении это сказала Ника, – что она по мне скучала. Что это значит? – тихо спрашиваю, и от этих слов по спине бегут мурашки.

Бабушка замирает. Она смотрит на меня пронзительным, неотрывным взглядом, и проходит несколько тягучих секунд, прежде чем она отвечает:

– Думаю, наши духи говорят, что им твоя помощь нужна.

Глава 5. Мой первый долг.

– Моя? – выдыхаю, и воздух застревает в легких. Отказываюсь верить. Сердце замирает, а потом начинает колотиться с новой силой.

Треск костра кажется неестественно громким. В висках стучит: «Шутит. Должно быть, шутит». Но бабушка не шутит – её лицо серьёзно, а взгляд твёрд.

– Сашенька, – голос звучит тише, но от этого каждое слово обретает вес свинца, – Красная Грива просто так никому не показывается. Тебе ведь не нужна была помощь, вы не заблудились, а Гривку ты всё равно увидела. – Пауза даёт осознать этот простой и пугающий факт. – Значит, в нашей деревне что-то происходит. Что-то недоброе.

– Но я же… просто упала в обморок! – звучит моё слабое, почти детское оправдание. – Она не просила о помощи! Она просто… сказала, что скучала.

Бабушка медленно качает головой, и в её глазах, отражающих огонь костра, плещется знакомая, древняя печаль.

– Шурочка, любимая моя. Духи, особенно такие старые, как Грива, редко говорят с нами на языке прямых просьб. «Скучала»… – Она произносит это слово с особым ударением. – Для такой сущности это и есть самый громкий крик о помощи. Она скучала по силе, которая сможет её услышать. По проводнику.

Бабушка смотрит на меня, словно пытаясь понять, доходит ли до меня вся серьезность её слов.

– Она является в том образе, в каком ты пока способна её увидеть. И теперь наши хранители наблюдают. Через тебя – и твою силу – они надеются действовать. Явление Гривы – это не просто знак свыше. Это приглашение, от которого нельзя отказаться.

– Но если я хочу отказаться?

Взгляд бабушки становится тяжёлым, неподвижным. Она смотрит сквозь нас, уходя вглубь памяти. Я совсем забываю о Нике – та замерла, не смея пошевелиться.

– Знаю, ты пока не веришь. Но помнишь, как ты баню чуть не сожгла?

В памяти всплывает жар, дым, чей-то испуганный крик – обрывки, не складывающиеся в картину.

– Она загорелась не просто так. В тот день, когда ты не захотела париться, твой гнев был таким сильным, что искры посыпались с полена прямо на пол. Это не случайность. В наших жилах течёт кровь первых здешних жителей – сильных ведуний и лесных колдунов. Если Грива явилась тебе, если ты слышала песни предков у камня… они не просто ждут тебя. Они вручают тебе посох. Твоя сила – не подарок и не проклятие. Это долг.

Слушаю, ощущая, как немеют пальцы. Одно дело – быть внучкой травницы. Совсем другое – оказаться такой же, как она. Чем я могу помочь? Лечить людей? Изгонять духов? Мысленно я лихорадочно перебирала все «нормальные» объяснения. Могла же я просто упасть от жары и нафантазировать себе Гриву? А баня… старую печь никто не проверял. Да, это гораздо логичнее.

– Бабуль, но я же ничего не умею! Я даже в травах не разбираюсь…

– Эх, Шурочка. Не в травах дело. Травы – это моя страсть. У тебя – свои дары. Пока ты здесь, на этой земле, где предки дают тебе силу, ты очень скоро поймёшь, в чём именно твоя и как можешь помочь людям.

– А если они не заслужили? – голос звучит чужим, упрямым.

– Ты вправе отказать, если почувствуешь, что просьба принесёт вред. Но если твоя сила нужна для добра, а ты откажешь… боюсь, местные духи могут разгневаться.

– Ой… – неожиданный писк Ники заставляет вздрогнуть. – Я… я просила Сашу помочь мне найти то, что моя бабушка спрятала на участке, – Ника смотрит на нас испуганно-виноватым взглядом. – Простите, я не знала!

Её голос дрожит. Я смотрю на бабушку и вижу, как в её глазах зажигается понимание.

– Так вот в чём дело, – выдыхает она. – Твоя бабушка, Валя, являлась ко мне. Подводила к вашему участку и бесследно исчезала. Я знала – ей нужна помощь, но не могла разгадать, какая. Она только повторяла: «Им нужно переехать». А что её беспокоило возле дома – так и осталось загадкой.

Она поворачивается ко мне, и взгляд её становится твёрым:

– Предки укрыли её от меня… чтобы дорогу открыть тебе. Твоя подруга – твой первый долг.

В груди поднимается странное волнение, похожее на то, что испытываешь на краю обрыва. Не этого я ждала, приехав сюда. Думала, буду отдыхать на природе, кормить комаров и любоваться закатами, забыв об учебе и вечных спорах родителей. А вместо этого явилась Грива – и мир раскололся на До и После.

Наш костёр трещит, отгоняя своими языками сгущающуюся тьму. Я закрываю глаза – и сразу же вижу их: тени у реки, водящие хоровод, их гортанную песню. Размытые лица поворачиваются ко мне, застывая в немом ожидании.