Красная Грива

Лана Фурман

Красная Грива

Глава 1

На заднем сиденье я стараюсь занимать как можно меньше места. Мамины пальцы нервно выписывают круги на ободке обручального кольца. А в зеркале заднего вида застыл отцовский профиль — его челюсть сжата в немом укоре. Я закатываю глаза, но про себя. Потому что в прошлый раз, когда я попросила их не ссориться, мама включила этот свой пронзительно-сладкий режим «идеальной семьи». Говорила со мной как с пятилеткой, щекотала за щёку и предлагала «посмотреть мультики». После этого я предпочла делать вид, что не слышу их перепалок. Молчание — меньшее из двух зол.

Мой взгляд скользит к рюкзаку, набитому под завязку. Всё необходимое на месяц: зарядка, пара книг, косметичка, верная пижама. А хороший интернет, как предупреждали, будет только на холме. Целый месяц без нормального вай-фая — в пятнадцать лет это сродни высадке на необитаемый остров.

Хотя... Какие у меня варианты? Родителям нужно «разобраться в отношениях», а меня на это время сослали подальше, прикрывшись сказкой о «настоящих каникулах» на свежем воздухе. Как будто я не заметила, как мама трижды проверяла, взяла ли я заряженный пауэр-банк.

— Минут двадцать осталось, — голос матери прорывается сквозь музыку в наушниках — Вон и заправка. Ничего не изменилось.

Она поворачивается, и её улыбка похожа на фонарик с севшими батарейками — свет есть, но тусклый, ненастоящий.

— Тебе там понравится. Поначалу будет непривычно без интернета, но потом оценишь. Тем более, вы же с бабушкой так давно не виделись!

Кладу наушники в кейс. В груди появляется знакомый холодок.

— Ма, я не умру без вай-фая, — бурчу, но мысленно добавляю: Просто не хочу снова слышать, как меня называют «ведьминой внучкой».

Память услужливо подкидывает картинки: деревенские мальчишки шепчутся за моей спиной, кто-то оставляет мертвых животных на деревянном крыльце, и только бабуля сглаживает всё своей спокойной улыбкой, говорящей «не обращай внимания».

За окном поля сменяются лесом — тёмным, густым, как суп из крапивы. Стволы елей, обернутые мхом, напоминают спящих великанов в зелёных шубах. Из приоткрытого окна врывается густой воздух — пахнет хвоей, сырой землёй и чем-то ещё, горьким и древним. От этого запаха по коже пробегают мурашки — сама память этих мест дотрагивается до меня.

— Соскучилась по бабушке за все эти годы? — неожиданно спрашивает отец, не отрывая глаз от дороги. Его вопрос — первая живая нота за всю поездку.

— Конечно, — отвечаю автоматически, и тут же чувство вины холодит грудь. Последний раз я приезжала к ней семь лет назад.

Тогда я ещё умела развлекать себя без гаджетов: бросала плоские камешки в реку, лазала по деревьям в поисках черемухи, играла в кулинарное шоу в бабушкином огороде, представляя ей свои шедевры из песка и клевера. Вспоминаются её тёплые руки, пахнущие чабрецом и дрожжами, её сказки про леших, русалок и, конечно, Красную Гриву. Эти истории заставляли меня вжиматься в подушку, но слушать, затаив дыхание, не в силах оторваться.

Мама напрягается, словно слышит мои мысли.

— Бабуля не станет пугать тебя своими... — она замолкает, подбирая слово, — деревенскими байками.

Горькая усмешка застревает в горле. Разве мама может что-то контролировать в этом месте, где даже воздух пропитан древними сказаниями?

Машина сворачивает на знакомую улицу, и перед глазами вырастает дом — точь-в-точь как в детстве: бирюзовый забор, побеленные стены, а под окнами — лилии. Их белизна кажется неестественно яркой на фоне нависших туч, словно они вбирают в себя весь оставшийся в мире свет.

По обеим сторонам улицы все как наперегонки стараются — у кого дом покрасивее, у кого цветов побольше. Вот перед одним домом огненные астры, а через соседский забор малина свешивается. И на фоне всего этого праздника жизни особенно грустно смотрится покосившийся дом рядом с бабушкиным. Он прячется за высокой елью от всеобщего веселья. А напротив — всё те же знакомые ворота, на которых кто-то давно нарисовал тигра. Краска за семь лет потускнела, но в сгущающихся сумерках перед грозой оранжевые полосы и хищный оскал выглядят особенно зловещими. Он, кажется, врос в дерево, стал его частью — немым стражем, встречающим меня в самый драматичный момент возвращения.

Не дожидаясь, пока родители выйдут, рвусь к калитке. Бабушка уже на крыльце, щурится от накрапывающего дождя.

— Бабуууля!

Влетаю в объятия, и меня окутывает знакомый запах — тёплый хлеб, мята и шалфей, который она вечно носит в карманах.

— Ой, как же ты выросла, Шурочка! — Бабушка отстраняется, крепко держа меня за плечи, и её пальцы по-прежнему удивительно сильны для её лет. — Ну-ка, повернись... Вылитая мама в твои годы, только глаза — мои, зеленые!

Рассматриваю её в ответ и не могу не поразиться. В её ухоженном лице с едва тронувшими кожу морщинками, в прямой осанке и светящихся глазах не читаются положенные пятьдесят шесть. Лишь одна седая прядь у виска стала чуть шире — единственная уступка времени. Всё остальное — та же энергия, то же тёплое свечение кожи, что заставляло деревенских шептаться о "ведьминой силе", скрывающей её истинный возраст.

Сзади хлопает дверца багажника — папа выгружает мой чемодан.

Наклонившись через плечо, бабушка внезапно кричит так, что воробьи с крыши взметаются в воздух: — Не копайтесь там! Сейчас как хлынет!

Гром, словно в подтверждение её слов, прокатывается над головой. Я, хихикнув, юркаю в дом.

Тот же запах. Мята, тмин и... мясной пирог?

Пахнет ровно так, как в воспоминаниях: золотистая корочка, луковый сок, пропитавший тесто. Живот предательски урчит, и только сейчас доходит, как я проголодалась. Неужели она помнит, что в восемь лет я съедала половину такого?

Сбросив кеды, шагаю в прихожую — и замираю.

Зеркало.

Огромное, с тёмным стеклом, в массивной раме с потускневшей позолотой. Бабушка говорила, что оно висит здесь ещё с её молодости. Раньше я обходила его стороной — в нём было что-то большее, чем просто отражение. Казалось, оно не просто показывает, а наблюдает.

Провожу пальцем по пыльной поверхности. В глубине стекла отражаюсь я: растрёпанные каштановые волосы, помятая рубашка, уставшее лицо. Но почему снова кажется, что в этом отражении есть что-то ещё? Живот предательски сводит от голода. Лучше быстрее переодеться и наконец-то поесть. Отвожу взгляд и почти бегу в мамину старую комнату. Из кухни доносятся голоса:

— Мудро придумали! — звенят бабушкины ложки и тарелки, которые она расставляет на столе. — И меня порадуете, и сами отдохнёте от своих... этих... как их...

— Ноутбуков, — сухо вставляет папа.

— Именно! Целый день в них уткнулись, как в иконы смотрите. А Саша хоть свежим воздухом подышит! Ещё и уезжать не захочет из такого волшебного места, вот увидите!

Бабушка шумно передвигает стулья, её тапочки шуршат по деревянному полу.

— Марина, чего застыла? Нож рядом, пирог перед тобой — режь да угощайся. С дороги-то наверняка проголодались.

Усмехаюсь. Бабушка всегда была такой — громкой, властной, но тёплой, как печь. Мама молчит, но по резким ударам ножа о тарелку понимаю — сдерживает раздражение.

Влетаю на кухню, пытаясь собрать волосы в пучок. Резинка трещит, не в силах сдержать мои непослушные пряди, и я уже на ходу, сражённая ароматом, протягиваю:

— Пирооог!

Глаза расширяются при виде дымящегося круга с румяной корочкой. Бабушка, сияя, наливает чай так щедро, что коричневые листья плавают даже в блюдцах.

— Ну как дела на работе? — переводит она взгляд с мамы на отца.

— Всё нормально, — мама бросает быстрый взгляд на папу и заправляет светлые волосы за ухо — Никита закрыл проект, теперь может отдыхать. Если, конечно, его оставят в покое.

— Оставят, Мариш, — папа помешивает чай, и ложка раздражающе звякает о край чашки. — Все знают, что я в отпуске...

Как назло, в этот момент его телефон гудит в кармане. Мама закатывает глаза с такой красноречивой выразительностью, что я еле сдерживаю смех. Папа одной рукой пытается нащупать боковую кнопку смартфона в заднем кармане джинс, не прекращая мешать чай, и от этой суеты становится почти жалко его — и смешно.

Мысленно хвалю себя за то, что не полезла за своим телефоном. Вместо этого впиваюсь зубами в тёплый край пирога — сладковатый мясной сок брызгает на подбородок, и мои глаза закрываются от удовольствия.

После первого куска за столом воцаряется тишина, нарушаемая только довольным «М-м-м» и одобрительными кивками.

— Вера Михайловна, это божественно! — первым нарушает тишину отец.

К моему удивлению, мама одобрительно гладит его по плечу. Я хмурюсь. Что за магия? — мелькает в голове. — Или бабушка что-то подмешала в тесто? Мама ловит мой взгляд и загадочно улыбается, заметив замешательство на моем лице. Я поспешно откусываю ещё кусок, пряча улыбку в пироге.

За чаем разговор оживляется — обсуждают предстоящий отпуск родителей, перелёт, отель. Беседа течёт легко, под аккомпанемент бабушкиного звонкого смеха и редких, но искренних улыбок родителей. Ловлю себя на мысли, что если у бабушки и вправду есть магические способности, то действуют они исключительно во благо — родители сидят заметно ближе друг к другу, чем обычно, и даже иногда переглядываются. Или всё дело в этом волшебном пироге?

Когда дождь стихает, а чашки пустеют, в воздухе повисает молчание — густое, тягучее, затягивающее в свою глубину. Молчание перед расставанием.

— Ну всё, солнышко... — Мама обнимает меня. Крепко, по-настоящему. Я вжимаюсь в неё, пытаясь запомнить это тепло. Но она уже отстраняется, улыбаясь своей особенной улыбкой — нежной и тревожной одновременно. — Звони, хорошо?

Киваю. В горле пересыхает.

Перед тем как сесть в машину, мама на секунду встречается взглядом с бабушкой. Ни слова. Но в этом молчании столько всего, что я чувствую — между ними есть что-то, о чём никогда не говорят вслух. И, возможно, никогда не скажут.

Машина трогается, и шины тихо шуршат по мокрому гравию. За темным стеклом мелькает папина улыбка и прощальный взмах руки. Я замираю у калитки, провожая взглядом красные огни, пока они не растворяются в наступающих сумерках.

Вечер опускается на дом, как мягкая шаль. Бабушка устраивается в кресле у окна, а я сажусь на диван рядом, где уже лежит серый плед с выцветшими птицами. Укутавшись в него поудобнее, спрятав ноги, чтобы согреться, я вглядываюсь в корешки книг на полках — целую библиотеку забытых сказок и древних заговоров. Всегда боялась прикоснуться к ним, казалось, от одного движения они рассыпятся в пыль.

Бабушка с улыбкой наблюдает за мной, как бывает, когда не видел родного человека так давно, что пытаешься жадно запомнить каждую новую деталь в его взгляде, одежде, даже запахе. Вечерние сумерки за окном и влажный воздух в доме напоминают мне о прожитых здесь днях. В деревню я приезжала не так часто и совсем ненадолго, но вспомнить приятно.

— Бабуль, а помнишь, я дух Красной Гривы в полнолуние караулила? — поворачиваюсь к ней.

— Помню. Дождалась?

— Только комаров, — фыркаю. — Но ты же говорила, что этот дух является только тем, кому действительно нужна помощь. А я думала, она сама ко мне придет, чтобы я желание загадала.

Лампа под абажуром потрескивает, заливая комнату тёплым, медовым светом. И вдруг её взгляд меняется — становится таким, каким бывал в моём детстве, всегда предвещавшим сказку.

— Ну что ж, слушай, раз уж вспомнила.

Она поправляет очки, которые обычно носит только дома, и голос её меняется — становится густым, как смола, сочащаяся из вековых сосен, и таким же липким, слух не оторвать.

Сказание о Красной Гриве

— Давно это было... ещё при прадедах наших. Когда не было тут ни дорог, ни электрических столбов — только лес да речка, тёмно-синяя от глубины.

Жил в этой глуши старик Еремей. Конюх он был. Молчаливый, но с душой широкой, как эти поля. А при нём — кобыла. Не простая, а огненная: шерсть — как медный отблеск заката, а грива... ах, грива-то будто из самого пламени сплетена была.

Люди её за версту узнавали. Скажешь «Красная Грива» — и всем ясно, о ком речь. Она и была приметой этих мест. Где кобыла — там Еремей, где Еремей — там и она. Не разлей вода.

А когда состарился старик и подошёл его срок, кобыла к порогу легла. Ни есть, ни пить не стала. И как он последний вздох испустил — она глаза закрыла. В один день их и схоронили. Под дубом. Рядышком.

Голос бабушки замедляется, становится глубже, и комната темнеет, оставляя только круги янтарного света от лампы.

— С той поры, говорят, над деревней свет особенный является. Алый, как раскалённые угли в печи. То над рекой вспыхнет, то меж деревьев мелькнёт. Люди зовут его Гривкой — Хранительницей. В честь неё и деревню нашу прозвали. Все верили — не ушла кобыла, а осталась духом-защитником здешних мест.

Кто с добром идёт — она выведет. Кто со злом — запутает, заведёт в самую чащу, где и тропинок-то не сыщешь.

Был случай: девочка одна в метель потерялась. Снег слепит, ветер воет — хоть глаза закрывай. И вдруг — огонёк. Красный, тёплый, будто лучина вдалеке. Пошла она на него... а наутро следы её у самого края оврага нашли. Шаг влево — и пропала бы.

Замираю. Хоть и слышала эту историю, но сейчас она звучит иначе. Словно не бабушка рассказывает, а сам лес шепчет сквозь стены.

— Так что ты не бойся, Шурочка, — заканчивает она, и глаза её блестят в полумраке. — Гривка — она своих бережёт. И деревню стережёт. Только...

Она наклоняется ко мне, и я снова чувствую запах шалфея.

— ...только надо сердце чистое иметь, чтобы её увидеть.

Глава 2. Знакомства и тайны.

Петушиный крик врывается в сон. Нет — целый хор. Голоса перекликаются, спорят, кто глоткой своей солнце поднимет.

Открываю глаза. Сознание медленно возвращается, собираясь по крупицам: деревня. Красная Грива. Бабушка. И это странное чувство — словно само время здесь движется вразвалочку.

Из кухни тянет сладковатым духом свежей выпечки, но самой бабушки не слышно. Выглядываю из комнаты: на кухонном столе только миска, покрытая салфеткой, да лёгкий сквозняк, треплющий краешек занавески.

Накидываю пижаму, сую босые ноги в стоптанные тапки и выскальзываю на крыльцо. Чистый свежий воздух с запахом скошенной травы и сырой земли заставляет вдохнуть его полной грудью. Прохожу в палисадник, щёлкнув старой калиткой, и замираю: на лепестках лилий дрожат крупные капли, маня своим мерцанием. Прозрачные, идеально круглые, они похожи на россыпь хрустальных бусин. Приседаю, заворожённо наблюдая, как в каждой из них пляшут солнечные зайчики.

«Неужели это та роса?» — мелькает мысль, и я усмехаюсь собственной наивности. Утренняя роса, о которой бабушка рассказывала, — не просто ночная влага, а след, оставленный дыханием лесных духов.

Достаю телефон, ловлю в кадр идеальный цветок с каплей. Палец уже касается экрана...

— Привет!

Вздрагиваю так, что гаджет едва не выскальзывает из рук.

— Ой! — оборачиваюсь. — Привет...

У калитки стоит девчонка. Светлые волосы, ровно подстриженные до плеч, жёлтая футболка с мультяшным котом, потрёпанные кеды. Несмотря на кукольное лицо, в её внешности сквозит небрежность: одежда в едва заметных пятнах, прядь волос выбивается из идеальной линии. Но её это, кажется, нисколько не заботит. Во взгляде светится озорство.

— Я Ника, — представляется она. — Вероника, если официально, но все зовут Никой. Живу вон там. — Взмахом руки указывает на новый, некрашеный забор через два дома. — Вчера видела, как ты приехала. Хотела подойти, но отец не пустил в грозу.

Киваю, выпрямляюсь. Она говорит быстро, жестикулирует и смотрит прямо в глаза, отчего мне становится неуютно.

— Я Саша, — коротко отвечаю.

— Знаю, — ухмыляется Ника. — Бабуля твоя говорила, что ты приедешь. Ну, не мне, папе моему. А ты тут надолго?

— На месяц.

— Ого! — Её лицо вспыхивает восторгом. — Тогда успеем провести время вместе! Ты же не собираешься сидеть всё время дома?

— Ну...

— Отлично! — Ника перехватывает мои колебания. — Тогда сегодня жду тебя у нас. У меня как раз новая приставка, скучно не будет.

— А отец твой не против?

— Он на работе до вечера, мама в городе до пятницы. Полная свобода, — с удовольствием протягивает она.

Мне нравится, как она говорит — без пауз, без сомнений, словно мир уже давно разложен ею по полочкам. Видеоигры кажутся неплохой идеей, особенно на фоне моих планов тихо читать во дворе и объедаться пирогами. Но воспоминания о прошлом приезде встают перед глазами, не давая сразу согласиться. Решаю не ходить вокруг да около и спрашиваю прямо:

— Разве для тебя я не «внучка ведьмы»?

— Да ты что! — Ника чуть не подпрыгивает от возмущения, её карие глаза расширяются. — Конечно, ты внучка ведьмы! Только это же круто! — Она переходит на шёпот, полный заговорщицкого восторга: — Твоя бабушка — самая сильная здесь. Все, кто про неё гадости говорят, потом сами же к ней бегут: то ребёнок заболел, то корова не доится, то в доме стукнет что-то ночью. И кто помогает? «Тётя Вера, спасите!» — и в ногах валяются.

Она фыркает, и я невольно смеюсь. Её прямота заразительна.

— А ты... тоже что-то умеешь? — спрашивает, осматривая меня на признаки колдовства. — Ну там, травы собирать, заговоры читать, знаки видеть?

Теряюсь и качаю головой:

— Нет. Я ничего такого не умею.

— Ерунда, — подмигивает она. — Всё ещё впереди.

Потом машет рукой:

— Ладно, я дома весь день. Заходи когда хочешь. Только не пропадай!

Не дожидаясь ответа, Ника разворачивается и бежит к себе, крикнув через плечо:

— Ты мне нравишься!

Остаюсь стоять среди цветов, с телефоном в руке и странным чувством в груди — словно только что шагнула в мир, где можно быть собой, «ведьминой внучкой». Только возможно, это не клеймо, а ключ к чему-то новому?

Только я захожу в дом, как сладкий запах теста снова ударяет в ноздри, и живот начинает урчать удивительно громко в тишине.

Вернувшись в комнату, натягиваю свободные джинсы и темно-зеленую футболку — моя деревенская униформа. На автомате отправляю телефон в задний карман. Даже здесь, в глуши, от городских привычек не избавиться.

На кухне внимание сразу притягивает миска, на которую, как благословение, падают солнечные лучи, приглашая к завтраку. Приподнимаю край салфетки: два варёных яйца, ещё тёплых, и пара небольших запечённых пирожков. Просто, но от вида разбегаются глаза.

Только собираюсь откусить первый кусок, как слышу шаги за дверью. Бабушка появляется на пороге, снимая фартук, испачканный в земле.

— Ой, Шурочка, ты уже и проснулась! — Она ласково улыбается, поправляя волосы, собранные в привычный крабик. — Я в огороде копалась, а сейчас к тёте Лене собираюсь — помощь ей нужна. Тебе есть чем заняться?

— Да, я как раз познакомилась с соседкой, Никой. Она в гости позвала.

— А! Вероничка! — лицо бабушки расплывается в улыбке. — Девочка хорошая, иди, иди. А я дела только к вечеру закончу.

Она направляется к крошечной кладовой у выхода, сдвигает щеколду и на мгновение исчезает внутри. Слышно, как она перебирает что-то на полках, и выходит с холщовым мешочком в руках, туго набитым травами.

— До вечера, родная! — бросает она на ходу и спешно выходит за дверь. Уже через несколько секунд вижу в окно, как она быстрой походкой удаляется по своим, известным только ей, делам.

Наконец, я с наслаждением откусываю мягкое тесто с сочной капустой внутри. Если бы только мама узнала, чем я завтракаю… Меня смешит мысль, что, возможно, она также питалась выпечкой с утра, когда жила здесь. А теперь заставляет всю семью есть только яйца с овощами и каши.

С каждым глотком чая взгляд невольно скользит к двери в кладовую. Она приоткрыта. Всего на сантиметр, но этого достаточно, чтобы тёмная щель манила и пугала одновременно. Бабушка не заперла её. Может, проверяет меня. Или доверяет. Я могу зайти?

Поставив пустую чашку на стол, подхожу. Рука сама ложится на ручку.

Скрип.

Кладовка оказывается крошечной и тёмной, но внутри...

Это другой мир.

На полках — стеклянные банки с кореньями, сушёными ягодами, настойками. Над дверью висят куклы-мотанки — одна белая, две тёмные, с пустыми лицами. На гвоздях — пучки трав: зверобой, полынь, чабрец, душица. В самом углу, на отдельной полке, притаилась странная фигурка из тёмного дерева — три стилизованные головы, сросшиеся затылками. Я не знаю, что это, но от неё веет такой древней силой, что по коже бегут мурашки.

А ещё — книги и стопка потрёпанных тетрадей. Старых, с загнутыми уголками. На обложках — полустёртые надписи: «У Лысой горы», «От сглаза», «На новолуние». Почему-то они не в библиотеке в гостиной, а здесь. Спрятаны от чужих глаз.

Осторожно тянусь к ближайшей тетради, на ней что-то написано от руки, и в этот момент взгляд падает на маленькое зеркальце, стоящее на полке прямо напротив входа. В нём — моё отражение. Но оно какое-то... неправильное. Размытое, будто сквозь дымку, и неестественно тёмное. Глаза во тьме смотрят пусто, а черты лица плывут, как у призрака.

Ледяная игла пронзает меня от макушки до пят. Сердце бешено колотится, когда я с грохотом захлопываю дверь и выскакиваю из кладовки. Кровь стучит в висках, оглушая собственной пульсацией. Что это было? Зеркало не способно так искажать отражение. Может, я накрутила себя, и мой разум решил надо мной подшутить?

Бегу, не разбирая дороги, через весь огород, пока не оказываюсь у самого забора. Останавливаюсь, пытаясь перевести дух, но поскальзываюсь на влажной траве. Нелепо шлёпаюсь на пятую точку, макнув ладонью в грязь.

— Хах! Вот это скорость! — раздаётся из-за забора приглушённый, добродушный смех.

Поднимаю голову. Через забор смотрит мужчина средних лет в старомодной фуражке, с широкой ухмылкой и сигаретой в уголке рта. Лицо грубоватое, но голос — неожиданно мягкий.

— Здравствуйте... — поспешно встаю, отряхивая руки и испачканные землёй джинсы.

— Да не смущайся, — он смеётся. — Я Ваня. А ты, выходит, Сашка? Внучка Веры Михайловны?

— Да.

— Ну вот и познакомились. Я человек безобидный, — он улыбается, но в его добром взгляде чувствую удивление, словно он не ожидал, что я вообще заговорю с ним.

— Ладно, беги, куда ты там спешила. А то опоздаешь. — снова тихо смеётся и машет рукой, но взгляд его ещё секунду задерживается на мне.

— До свидания, — киваю, пятясь назад.

— Увидимся ещё, — говорит он. Не как угрозу, а как обещание.

Отхожу от забора, но чувство странности не покидает. Я была уверена, что покосившийся серый дом по соседству давно пустует. Стёкла в окнах пыльные, ставни кое-где оторваны... Как вообще можно жить в таких условиях? И самое странное — он видит меня впервые, но почему-то удивительно добр, словно ждал...

Подхожу к двери дома, но ноги отказываются заходить внутрь. Сердце стучит тревожным сигналом, напоминая о тёмной щели кладовой. Оставаться одной сейчас — всё равно что снова оказаться перед тем зеркалом.

И тут я вспоминаю Нику. Её болтовню, смех, этот надёжный шум, который способен заглушить любой страх.

Дорога к её дому кажется длиннее, чем есть на самом деле. Снова пытаюсь оттереть пятно — после марафона по сырой земле выгляжу так, будто участвовала в археологических раскопках. На голубых джинсах красуется грязное пятно, под ногтями — земля, а на ногах до сих пор бабушкины тапочки. Прекрасный образ.