Красная Грива

– Так, шорты! – вдруг восклицает она, словно вспомнив о главном. Подскакивает к шкафу, распахивает створки. Скидывает брюки, в которых была минуту назад, срывает с полки стопку вещей, находит походные шорты, запрыгивает в них – и тут же возвращается к рюкзаку, на ходу поправляя сползающую резинку.

Между делом она подлетает к зеркалу – вскидывает подбородок, поправляет прядь, хмурится – и мчится обратно к кровати. Кажется, она существует сразу в десяти точках комнаты одновременно.

Поняв, что этот ураган сборов продлится ещё минут пять, я осторожно опускаюсь на стул у двери. Но вместо привычного раздражения от суеты меня охватывает… изумление. Наблюдать за Никой – всё равно что смотреть на яркий, непредсказуемый фейерверк. Этот «ветер в жёлтой футболке», носящийся по комнате, невольно заряжает энергией, несмотря на весь хаос. Её абсолютная погружённость в процесс, эта почти детская серьёзность в подготовке к простой прогулке, одновременно забавна и трогательна.

– Всё, я готова! Пошли! – Ника вспыхивает, как миниатюрное солнце, и уже мчится к выходу, оставляя за собой шлейф неукротимой энергии.

Я едва успеваю захлопнуть дверь, оставив за спиной эпицентр хаоса – комната напоминала последствия взрыва в магазине тканей. Догоняю Нику в коридоре, стараясь не отставать от её стремительного шага. И вдруг – она резко замирает на месте. Я не успеваю среагировать, и мой нос с глухим стуком вминается ей в затылок.

– Ой! – хватаюсь за лицо, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. Кость цела, но удар чувствительный. – Ты чего тормозишь без сигнала?!

– Мы главное забыли! – Ника разворачивается, абсолютно игнорируя мои страдания. В её глазах пляшут искры азарта.

– Что забыли? – тру переносицу, пытаясь справиться с болью и раздражением.

– Не что, а кого! – Она тычет пальцем в воздух, словно протыкая невидимую стену моего непонимания. – Артёма! Нам без него как без рук. Мы тут приезжие, а он – местный абориген! Знает каждую тропинку. Да и художник он, – добавляет она так, будто это исчерпывающий аргумент, – значит, точно знает все самые живописные места и как до них добраться.

Мысль, конечно, резонная. Сама я до неё не додумалась – проводник и впрямь не помешает. Но ослепительный энтузиазм Ники тут же разбивается о глухую стену моего сопротивления. Снова Артём… От одной мысли о его компании внутри всё сжимается в комок. Эта угрюмость и тяжёлое, давящее молчание – полная противоположность ослепительной, почти оглушающей энергии Ники. Два полюса, отталкивающиеся магниты. И как они вообще умудрились подружиться?

– Значит, идём за Артёмом? – спрашиваю, и в голосе слышны усталость и неизбежность.

– Конечно! Вперёд, за приключениями! – Ника уже разворачивается, как заводная игрушка, готовая нестись к новой цели.

На этот раз я следую на почтительной дистанции, прикрывая ладонью всё ещё пульсирующий нос и бдительно следя за малейшим намёком на её очередную внезапную остановку.

К Артёму я и не думаю заходить, несмотря на оглушительные уговоры Ники. Остаюсь у калитки, прислонившись к столбику, пока её фигура не растворяется в темноте двора. Из дома доносятся обрывки диалога, где Ника уверенно берёт верх громкостью:

– Ну пожааалуйста! – её голос взлетает натужно-слащавой нотой, призванной растрогать гранит. – Всего на пару часов!

– Пешком… В лес… – Голос Артёма глухой и ровный, будто доносится сквозь толщу воды. Взрослее, спокойнее.

– Мы заблудимся, и это будет на твоей совести! – рявкает Ника с такой силой, что я вздрагиваю. Затем наступает тишина, которую разрывает лишь шорох и приглушённый хлопок двери.

Они выходят вместе: Ника – сияющий сгусток нетерпения, Артём – её безмолвная тень, закутанная в чёрное даже в этот зной. Его взгляд скользит по мне, быстрый и отстранённый, словно я часть пейзажа – вроде берёзы у забора или треснутого горшка с геранью.

– Веди нас, о великий знаток лесных троп! – торжественно провозглашает Ника, широко раскинув руки в театральном жесте.

Мы трогаемся в путь. Мимо бабушкиного дома, где окна щурятся на солнце. Мимо серого, покосившегося дома дяди Вани, тонущего в бурьяне. Дорога медленно сужается до тропинки, трава поднимается всё выше, цепляясь за шорты. Деревня отступает, сменяясь густым лесным гулом: пересвист птиц, назойливый стрекот кузнечиков и вездесущий гул комаров, которые тут же принимаются осаждать открытые участки кожи.

Артём идёт впереди, безмолвный и необщительный, целиком уйдя в себя. А Нику не могут заткнуть даже захватывающие дух виды. Каждый новый поворот тропы она встречает протяжным «Вааааууу!» и щелчком камеры. Лес наполняется не только шепотом листвы, но и её нескончаемым, чуть истеричным восторгом.

– Ого! Смотрите! – Ника внезапно вскрикивает, тыча пальцем в густые заросли папоротника. Она уже рвётся с тропы, не дожидаясь ответа, спотыкаясь о корни. Я машинально шагаю за ней.

Среди гниющей листвы и мха, у подножия огромного валуна, лежит предмет, кричаще яркий и чужеродный в этом зелёном сумраке: детская лопатка кислотно-жёлтого цвета. Половина её вросла в слой прошлогодних листьев.

– Реликвия… – Протягивает Ника и наклоняется, чтобы поднять находку.

– Ну хватит ребятничать, – раздаётся позади нас жёсткий голос Артёма. Он стоит на тропе, не приближаясь, плечи ссутулены под тяжестью невидимого груза. – В какое конкретно место вас нужно привести? – Он поправляет козырёк кепки. В его вопросе нет злости, только усталое раздражение, будто он ведёт за собой двух непослушных щенков.

Его тон жалит больнее комариного укуса. Это я виновата, – проносится в голове. Я уговорила Нику, а теперь он вынужден терпеть нас обеих. Мне становится стыдно за наше бесцельное шатание, за то, что оторвали его от… Чего? От тишины? От одиночества, которое ему куда дороже нашей компании?

Ника выпрямляется, отряхивая ладони. Её энтузиазм лишь слегка померк.

– О! Давай на ту поляну, где синие цветы в прошлом году цвели? Или к тому дубу с дуплом? А может, к озеру? Говорят, там энергетика мощная! – Она сыплет названиями, но её голос звучит уже не так уверенно под тяжестью взгляда нашего проводника.

Пока Ника сыплет названиями, во мне нарастает знакомое покалывание – эмпатия ноет от его усталости и моего стыда. И я, повинуясь внезапному порыву, тихо спрашиваю:

– А есть здесь что-то вроде… места силы? Где по-настоящему тихо? Особенное место…

Артём медленно переводит взгляд с Ники на меня. Его карие глаза, которые он обычно прячет под опущенными веками, теперь смотрят прямо на меня своей пугающей глубиной. Но в них нет ни удивления, ни насмешки – только тяжёлое, бездонное знание. Он слегка кивает, едва заметно, и его голос тише шелеста листьев над головой:

– Есть такое… Отец водил. Идём.

Разворачивается и шагает вперёд по тропинке, но уже не прежней вялой походкой. В его шаге появляется целеустремлённость, почти решимость. И словно в ответ, подул прохладный ветерок, подталкивая нас в спину.

Мы с Никой переглядываемся – один быстрый, безмолвный взгляд. В её глазах читается не привычное любопытство, а понимание. Понимание того, что эта прогулка перестала быть просто прогулкой. Что для меня здесь что-то важно. Что я позвала её не просто так. Молча движемся следом за Артёмом, ставшим вдруг не просто угрюмым парнем, а проводником в нечто значимое.

Ника идёт рядом и я чувствую её быстрые, осторожные взгляды, которые она бросает на меня, будто выжидая: «Спросить сейчас? Или подождать? Может, она сама заговорит?» Это тихое ожидание, это напряжение между нами слегка раздражает. Но что я могу сказать? «Иду, потому что чувствую, что должна? Потому что бабушка велела «послушать», а я не понимаю, что это значит? Потому что Артём уставился на меня так, будто знает, зачем я иду?» Но даже я не знаю, что должна делать в этом месте. Страх выглядеть полной дурой накрывает волной: вот мы придём, а я просто… застыну как истукан? Буду бессмысленно глазеть по сторонам? Как вести себя в месте, которое для Артёма – связь с отцом, с человеком, которого больше нет? Возможно, для него это – алтарь памяти. А я? Неловкий гость, вторгающийся в чужую святыню с тупым любопытством. Права на глупость у меня здесь нет. Никакого.

Чем глубже мы уходим в чащу, тем сильнее сгущается тишина. Я иду, уткнувшись в землю, стараясь не замечать, как стволы смыкаются теснее. Пока вдруг не чувствую – мурашки бегут по коже, а лес будто затаил дыхание.

Поднимаю голову, ловя взглядом яркую футболку Ники впереди. И тут сквозь густой воздух прорывается звук – короткий, серебристый перелив женского смеха. Такой лёгкий и невесомый, как паутина на ветру, и такой же чужой в этой давящей тишине.

Я резко останавливаюсь, сердце замирает.

– Вы слышали? – вырывается у меня шёпотом.

Ника оборачивается, на её лице – одно лишь вопросительное недоумение. Артём впереди даже не замедляет шаг.

Значит, слышу только я. Снова только я.

Смех тает так же внезапно, как и появляется, оставляя после себя звенящую пустоту. Но теперь каждый шорох, каждое колебание ветки кажется чьим-то притаившимся присутствием. В глазах рябит: вот из-за того необъятного дерева мелькает тень, вот в глубине, между сосен, шевелится что-то тёмное. Воображение принимается рисовать пугающие картинки: а что, если за этим стволом кто-то стоит? Наблюдает?

Мне становится невыносимо оставаться сзади, с открытой спиной. Я, стараясь не выдавать паники, быстрыми шагами равняюсь с Никой – теперь можно обернуться, не вызывая подозрений.

Мне кажется, Ника улавливает моё напряжение.

– Знаешь… в тебе есть какая-то тайна, – негромко бросает Ника.

Артём впереди слегка замедляет шаг – прислушивается.

– В каком смысле? – стараюсь говорить ровно.

Она переступает через корень, подбирая слова.

– Нууу… Когда впервые увидела, подумала – тихая мышка. Но потом взгляд поймала… И поняла, что ты скорее чёрная кошка. Та, что ходит своими тропами и никому не рассказывает, куда и зачем.

– Ясно, – выдавливаю я. В памяти тут же всплывают бабушкины слова: «У нас с тобой глаза – как зеркало одной души, Сашенька». Собираюсь что-то ответить, но все слова кажутся вдруг пустыми и ненужными.

Артём, не оборачиваясь, глухо произносит:

– Пришли.

Мы выбираемся из лесной чащи на каменистый берег реки. Сначала место кажется ничем не примечательным: галька хрустит под ногами, солнце бьёт в глаза и припекает кожу. Узкая лента воды струится перед нами, а на противоположном берегу зеленеет всё тот же бесконечный лес.

И вдруг я замечаю его.

Огромный валун, поросший по бокам бархатистым мхом. Его вершина – идеально плоская, будто отполированная неведомой рукой. Готовый пьедестал самой природы.

Только сейчас осознаю: навязчивые образы, преследовавшие меня в лесу, исчезли. Словно тяжёлый плащ свалился с плеч и я облегчением сбрасываю рюкзак на землю.

Ника, не раздумывая и секунды, швыряет свои вещи прямо на каменную плиту и с торжествующим видом принимается распаковывать припасы. Артём обходит валун и усаживается на его край, уставившись на текущую воду.

Меня неудержимо тянет к необычному природному «столу». Подхожу, прикасаюсь ладонями к поверхности. Тёмный камень горячий от солнца, почти обжигающий. И я чувствую: едва уловимая вибрация. Словно глубокий, древний пульс бьётся под пальцами. Камень жив, он хранит что-то… Что-то мощное и печальное.

Нахмурившись от странного ощущения, спрашиваю тихо:

– Что это за камень?

Артём медленно поворачивается. Его взгляд изучающе скользит по моим рукам, ещё прижатым к поверхности, словно сканируя мои ощущения. Его голос звучит с пугающей обыденностью, словно он говорит о погоде:

– Здесь когда-то пролилась кровь ведьмы.

Я одёргиваю руки, точно от огня. «Бабушка знала? Она намеренно послала меня именно сюда?» По телу разливается волна, учащая ритм сердца. Смотрю на него, задавая немой вопрос. А Ника, уже собиравшаяся откусить бутерброд, медленно, с преувеличенной осторожностью, кладёт его обратно в контейнер.

Артём едва заметно улыбается её реакции. Кажется, его позабавило, как одной фразой он обратил её обед в несъедобный груз. Он продолжает, и в ровном голосе проступает нечто новое – жилка интереса. Не к нам, а к тому, как мы эту историю примем.

– Говорят, это было давно. Ещё при первых поселенцах. В лесу жила одна ведьма. Рыбаки как-то заночевали у реки, а утром улова недосчитались… Ну, и решили, что это её проделки. Притащили сюда… – Он проводит ладонью по камню, смахивая невидимую пыль. – …и отрубили руку. Хотя, – пожимает плечами, – медведь или куница могли стащить. Лес большой.

Замечаю, что он впервые так много говорит. А историю знает от отца?

Мы с Никой переглядываемся – в её широких зрачках читается шок.

Артём, видимо, чувствует наше напряжение, и в его голосе появляются нотки скепсиса, будто он отступает:

– Выдумки, наверное. Стариковские сказки. Вряд ли рыбаки были такими уж кровожадными. Если ведьма и жила здесь, то камень этот для обрядов использовала.

– Типа, жертвоприношений? – встревает Ника, её любопытство пересиливает отвращение.

Артём хмыкает, коротко и сухо:

– По-твоему, все ведьмы на крови колдуют?

– Не знаю, – пожимает плечами Ника. – Я же не ведьма.

И тут они оба, как по команде, поворачивают головы в мою сторону. Их взгляды – быстрые, острые – на мгновение застревают на мне, а затем отскакивают, словно тронув что-то раскалённое. Артём закусывает губу и я чувствую странное, тихое удовлетворение.

Наконец-то.

Наконец-то он почувствовал тяжесть этого слова на собственном языке.

Молчание, как и следовало ожидать, взрывает Ника. Тишина для неё невыносима – буквально физически. Она фыркает, нарочито громко отворачивается от нас и бредёт к берегу, плюхаясь на гальку:

– Ну и сидите на своём кровавом камне! Я голодна и собираюсь нормально поесть. Хотите присоединиться? Милости прошу! Только если опять страшилки – я беру наушники!

Артём, не раздумывая, подходит и приземляется справа от неё.

– Угостишь?

Лицо Ники тут же озаряется триумфом. Она с торжеством суёт ему бутерброд, туго завёрнутый в бумагу, – словно ради этого момента затеяла поход: выманить угрюмого отшельника, а потом с чувством выполненного долга накормить.

Я не могу сдержать лёгкой усмешки. Решаю присоединиться, но замираю: подспудное чувство велит оставить на камне бутылку воды, что я и делаю. Рядом с ней я бросаю рюкзак – специально, чтобы показать, что «ведьмин камень» и страшилки Артёма меня не пугают. Прихватив бутерброды, сажусь слева от Ники.

Еда и вправду кажется невероятно вкусной. То ли от долгой дороги, то ли от свежего воздуха. Удовольствие портит только жара, раскалившая берег до предела. Я жалею, что не надела кепку, как Артём.

Внезапно позади нас в лесу раздаётся шорох – на этот раз такой отчётливый, что замирают все. Ника и Артём, как по команде, резко оборачиваются, вглядываясь в непроглядную стену чащи.

Прислушиваемся.

Снова тишина.

А в следующее мгновение прорывается серебристый смех – тот же, что был в лесу. Вскакиваю на ноги и лес перед глазами начинает плыть.

– Вы слышали?

– Фто флыфали? – выдавливает Ника с набитым ртом.

– Смех! Женский!

Пытаюсь рассмотреть лесную тьму и вижу… Огонёк? Мелькнул всего на секунду.

Внезапно жар накатывает волной, сжигая все мысли. Сознание тает, как воск под палящим солнцем, и я падаю в бездну.

Перед глазами пляшут блики – уже не от солнца, а от ночного костра на этом самом берегу. Воздух густой от дыма и запаха сушёных трав. Тени людей бесшумно снуют туда-сюда, их лица размыты и неясны. А вот женщины в длинных белых одеждах – чёткие, как на гравюре. Они движутся вокруг пламени медленным, мерным шагом, их песня льётся не в ушах, а прямо в сознании – гортанная, древняя, полная то ли скорби, то ли зова. От этих звуков по коже бегут мурашки, а внутри всё сковывает пронизывающий холод.

Картина плывёт и искажается. Я снова вижу берег, залитый солнцем. Артём и Ника смотрят на меня не мигая, с застывшими, бледными масками вместо лиц. Их взгляды, словно по команде, синхронно переносятся куда-то позади меня, вглубь леса.

Я поворачиваю голову, и сердце замирает.

Лошадь.

Шерсть – как отблеск заката на полированной меди. А грива – струящаяся лава, живой огонь, алый водопад. Это Красная Грива. Она стоит меж деревьев, недвижимо и величественно, а её глаза горят алым пламенем, как раскалённые угли, и смотрят прямо на меня. Сквозь меня.

С трудом отвожу взгляд и оборачиваюсь к друзьям. Ника, не шелохнувшись, шепчёт одними губами, и её слова падают в звенящую тишину:

– Она по тебе скучала.

От этих слов сердце проваливается в пустоту, земля снова уходит из-под ног. И всё заливает ослепительный, всепоглощающий свет…

Глава 4. Тень прошлого.

«Садись-ка, Шурочка, сказку расскажу. Не о богах, а о силах, что мир держат. Жили-были четыре сестры.

Старшая – твёрдая, терпеливая, в платье из тёмной земли. В её волосах – корни дубов, а в руках – тяжесть камней и тепло глубины. Вторая – светлая, быстрая, в одеянии из струящихся вод. Её смех – журчание ручья, а слёзы – дожди над полями.

Третья – невесомая, неугомонная, в покрывале из облаков. Она шептала на ушко семенам, чтобы те летели в дальние земли, и гоняла стаи туч над миром. А младшая – горячая, ярая, в сарафане из живого пламени. Она танцевала в очагах и в молниях, согревая всё живое.

И всё бы хорошо, да заспорили сестры: кто из них важнее? Твердыня говорила: «Я всё держу на себе!». Вода пела: «Без меня всё живое умрёт от жажды!». Воздух парил: «Я несу дыхание всему сущему!». А Огонь пылал: «Я один несу свет и тепло!».

И отвернулись они друг от друга.

И заскрипела тогда земля без влаги, иссохла вода без ветра, что гонял бы тучи, задохнулось небо без тепла, что поднимало бы к нему пар, и потускнел огонь без древа, что рождает твердыня.

И вот тогда пришла к ним девушка – не ведьма и не царица, а просто дочь своего края. И принесла она дары: земле – воду из ключа, воде – семя, что принёс ветер, ветру – тепло очага, а огню – сухую ветвь, что дала земля.

«Вы, – сказала она, – как четыре ноги у одного стола. Выдерни одну – и всё рухнет. Ваша сила – не в споре, а в хороводе. А моя сила – в том, чтобы помнить об этом и напоминать вам».

С тех пор так и живут. А люди… Мы – те, кто плетёт невидимые нити между сёстрами. Не чтобы владеть ими, а чтобы они не забывали, что одна без другой – лишь половина силы.

Вот и вся наука. Не приручать стихии, а быть им сестрой. И помнить, что в ладу даже огонь и вода – не враги, а вечные танцоры».

Сказка о Четырёх Сестрах.

– Саш? Ты как? – Голос Ники прорывается сквозь вату в ушах.

Сознание возвращается обрывками. Размытые силуэты, давящая тяжесть в висках. Галька хрустит рядом – это Артём опускается на колени.

– Воды! – его голос звучит резко, почти по-командирски.

Ника срывается с места. Её кеды шуршат по гальке, и через мгновение она уже суёт мне в руку бутылку. Пластик ледяной, будто его только что достали из морозилки.

– Чего она такая холодная? – удивляется Ника.

Видение всё ещё висит во мне тяжёлым грузом, отдаваясь эхом. Я с трудом соображаю, что лежу в тени деревьев – меня явно перетащили с солнцепёка. Глоток ледяной влаги обжигает горло, но возвращает в реальность. Мир постепенно проступает чёткими контурами. Одно ясно: это не сон. Ощущение слишком реальное, слишком въевшееся в память.

– Ну ты нас напугала! – Ника тяжело дышит, прижимая руку к груди. – Думала, у тебя тепловой удар!

Я смотрю на Артёма. На его лице тоже застывает испуг, и я замечаю, что он без своей кепки. Отпиваю ещё и понимаю: козырёк нависает над моим лбом. Её надели на меня, пока я была без сознания.

– Кажется, я и вправду перегрелась, – хриплю я, пытаясь сесть. Тело ватное, но на душе – непривычное, ясное спокойствие. Словно всё внутри перезагрузилось.

– Думаете, вода от камня остыла? – спрашиваю, сжимая бутылку.

Ника скептически смотрит на валун.

– Не может быть! Он же раскалённый.

Артём, недолго думая, подходит и касается камня. Его поза – сплошное ожидание.

– Если не двигать рукой… от него холод идёт, – произносит он, и в голосе слышится удивление.

– Что? – Ника подскакивает и прижимает к камню обе ладони. Проходит несколько секунд. – Ого! – её лицо озаряет неподдельный восторг. – Прямо как лёд!

Любопытство пересиливает. Я медленно поднимаюсь, но взгляд снова и снова уползает в чащу – туда, где в беспамятстве видела Гриву. «Скучала»? Что это значит?

Отодвинув рюкзак, прикладываю ладонь к камню. Знакомая вибрация накатывает сразу, волнами пробегая под кожей. Я закрываю глаза. А через несколько секунд сквозь неё проступает холод – ровный, глубокий, впитывающийся в кости. Открываю глаза и натыкаюсь на два пристальных взгляда. Артём и Ника следят за каждым моим движением. Это смущает, но я стараюсь не подавать вида.

– И правда холодит, – подтверждаю. – Ощущение… приятное.

– Прямо кондиционер посреди жары, – заключает Ника.

Мы разглядываем наши ладони на тёмной поверхности: жёлтый лак Ники, руки Артёма в пятнах краски, мои бледные, с тонкими пальцами. Контрастный хоровод.

Внезапно Ника накрывает своей ладонью мою. Прикосновение слишком внезапное, слишком близкое. Я чувствую, как напрягается спина.

– Ты точно в порядке? Может, домой? – её тревога искренняя, но ладонь на моей кажется чужеродным грузом.

Я мягко убираю руку, делая вид, что поправляю край футболки.

– Гораздо лучше. И кстати, спасибо за кепку. – я снимаю её, но Артём тут же останавливает:

– Оставь, пока не дойдём. Вернёшь потом.

На душе теплеет – на этот раз от его заботы, которая не требует нарушения границ.

Возвращаемся под сень деревьев. Ника с прежним энтузиазмом собирает наши припасы и устраивает новый привал, снова усаживаясь между мной и Артёмом, как связующее звено.

***

– Я ж тебе говорю, эта Машка на тебя пялится, пока ты не смотришь! – Ника тычет пальцем в Артёма и заливается смехом. – Все видят, как она тебя глазами ест, один ты слепой!

Артём – будто и вправду согретый её бутербродами – лишь улыбается и качает головой.

– Даже если пялится – не интересно. Она городских любит. Слышал, встречалась с кем-то оттуда.

– Но ты-то скоро сам в город уедешь! Вот она и присматривается!

Она поворачивается ко мне:

– Эй, Саш! – Её локоть бодро толкает меня в бок. – А у тебя в городе… парень есть?

Дыхание перехватывает от неожиданности.

– Нет, – выдавливаю, чувствуя, как щёки наливаются жаром. – Не до того было.

– Ага, «учеба»! – она подмигивает с видом всезнайки. – А тебя, бука, хоть кто-то интересовал, кроме красок и холста? – Она снова разворачивается к Артёму, но я чувствую в её вопросе нотку напряжения: будто спросила обо мне, чтобы перекинуть мостик к нему.

– Было дело, – произносит он на выдохе, и мы с Никой застываем в ожидании продолжения. – В прошлом году. Юля из художественной школы.

– И что, не срослось? – спрашиваю осторожно.

Артём смотрит куда-то в сторону, его лицо напряжено.

– Она… всё время пыталась что-то доказать. Всем вокруг. Хотела, чтобы мы были «идеальной парой». А мне не нужен был этот цирк. Она считала мою тишину слабостью. Мы не поняли друг друга.

Улыбка Ники тает. Она наклоняется и ободряюще толкает его плечом:

– Ну и фиг с ней! Зато ты рисуешь – огонь. Вот твоя Юля с этим не смирилась – её проблема.

Он молчит. Но уголок губ дёргается.

– Эй, погоди-ка, – продолжает Ника. – А это не та Юлька, которая дочь Петровны?

– Она, – вздыхает Артём, почему-то пряча глаза.

– Да ну! Ты с ума сошёл?

– А что такого? – вклиниваюсь я.

– Да вся семейка Екатерины Петровны – сущий кошмар всей деревни! – объясняет Ника. – Её старший сын, Матвей, вечно пьяный, а сама Петровна ходит, словно все кругом ей должны.

– Ну, Юля-то не живёт с семьёй, – пытается оправдаться Артём. – Переехала в городской интернат. Даже на лето не приезжала.

– Что только подтверждает: семейка не самая приятная, – заключает Ника.

– Тебя они хотя бы не достают, как Веру… – Артём обрывает себя, мельком взглянув на меня.

Ника смотрит на него с удивлением – явно чего-то не знала.

– О чём ты? – в моём голосе сквозит нарастающая тревога.

Он снова отворачивается к реке.

– Эта Екатерина Петровна. Она твоей бабушке не друг. Завидует. Моя мама с ней общалась до того как… – Он запнулся. – До того, как мы узнали твою бабушку лучше. – Поднимает на меня глаза – и вглядывается так пристально, что я буквально ощущаю чужую боль. Где-то глубоко в груди что-то сжимается. Странно и непривычно, словно на мгновение заглянула в его душу.