Красная Грива

Артём на секунду замирает, потом тихо отвечает:

– Отец.

Ника тут же встревает, слишком поспешно:

– Он умер. Лет пять назад.

Артём сжимает геймпад. Его персонаж на экране мгновенно погибает. В воздухе повисает тяжёлая пауза. Ника морщит нос, поняв, что ляпнула лишнее и дёргает меня за руку:

– Садись. Поможешь мне его обыграть.

Опускаюсь рядом и Артём молча перезапускает игру, но в его теле читается напряжение.

Пока Ника громко комментирует каждый его ход – «Не туда идёшь! Ну ты криворукий!» – украдкой изучаю его профиль. Черты лица будто оживают в памяти.

Он.

Мальчишка, что окатил меня ледяной водой из колонки, выкрикнув: «Ведьма!» Я не заплакала тогда. Но внутри всё оборвалось и сжалось в комок – не от холода, а от обиды, что мне даже шанса не дали, просто сказать «Привет». С тех пор я и не пыталась больше ни с кем дружить в деревне. Да и выходить со двора казалось верной дорогой к новой беде.

Помню, как вечером жаловалась бабушке:

– Почему он меня так дразнит?

Она лишь качала головой:

– Люди боятся того, чего не понимают.

И вот сейчас он сидит рядом. Не узнаёт? Или делает вид?

Внезапно Артем откладывает геймпад, молча надевает кроссовки и выходит, даже не взглянув на нас. Дверь резко хлопает.

– Эм… – поднимаю бровь.

– Он всегда так, – машет рукой Ника. – Наша традиция: он молчит, я его достаю. Всё по плану.

Усмехаюсь, наблюдая, как она стряхивает крошки с дивана. Кажется, в эту атмосферу я отлично вписываюсь со своим пятном на джинсах.

– Его все жалеют после смерти отца, – продолжает Ника. – И всё прощают. Папа говорил, если бы не твоя бабушка, его мама и братик не справились бы с горем. Она каждый день к ним приходила, помогала по хозяйству.

Я удивляюсь. Скольким людям еще в этой деревне помогла бабуля? Её жизнь начинает мне казаться сложной тканью, сплетённой из помощи и тайн. И как же странно – чужие люди знают о ней целые истории, а я, родная внучка, вынуждена собирать её образ по крупицам, будто он рассыпался по всей деревне, а мне осталась лишь горсть воспоминаний из детства. От этой мысли в груди застревает комок вины.

– А ты… Хорошо знаешь мою бабушку? – спрашиваю, в надежде подобрать хотя бы одну из тех крупиц, что знают другие.

Ника буквально вспыхивает от возбуждения:

– Твою бабушку тут все знают! Папа ещё до переезда о ней рассказывал. Говорил, она… ну…

– Ведьма? – подсказываю.

– Нет! – Ника резко встряхивает головой. – Папа бы так не сказал. Она… колдунья. Настоящая. Она с мёртвыми разговаривает.

Замираю.

– С мёртвыми?

– Моему папе она передала послание от покойной бабушки, – глаза Ники горят. – И сказала, что нам нужно переехать сюда. А потом – бац! – у папы появилась работа на местном предприятии. Как будто кто-то всё устроил.

Она наклоняется ко мне:

– Я думаю, бабушка что-то здесь спрятала. Может сокровище или артефакт какой. Папа молчит, но я хочу найти. Поможешь?

Ника выжидающе замирает, но, поймав мой испуганный взгляд, резко отодвигается. Она шумно откидывается на спинку дивана, сжав подлокотники.

– Сорри… Ляпнула. – Её голос становится спокойнее, медленнее. – Просто ты… другая. Я это сразу поняла.

Воздух вырывается из моих лёгких неровной струёй. Только сейчас ощущаю дрожь – мелкую, предательскую – бегущую от кончиков пальцев вглубь тела. Сбой. Тревога. Мозг выстреливает обрывками: Бабушка. Секреты. Мёртвые. Кладовая… Зеркало в темноте.

– Кажется, я сегодня что-то видела… – голос дрожит. – В зеркале. В бабушкиной кладовке, где она хранит травы и тетради.

Ника замирает, боясь спугнуть мои слова.

– Должно быть, это её рабочее зеркало, – говорит, словно размышляя вслух.

– Что это значит?

– Не знаю точно. Но может, она кого-то туда запечатала. Кого-то… плохого?

– Звучит как сказка, – намеренно делаю голос твёрже, стараясь загнать обратно подступающий страх. – Я никогда с таким не сталкивалась.

Пару минут мы сидим в тишине, и эта пауза даёт мне возможность собрать мысли. Как же мало я знаю о бабушке. Телефонные разговоры раз в месяц – да разве это замена настоящему общению? Вспоминается, как мама всегда уклончиво отвечала на мои вопросы: «Ну какая же она ведьма? Не летает же на метле!» А бабушка… Она всегда была для меня просто бабушкой – тёплой, любящей, настоящей. Теперь понимаю – все эти годы она берегла меня, ограждала от той части своей жизни, которая могла бы напугать ребёнка.

А мама… Пятнадцать лет она прожила в этой деревне. Наверняка слышала те же обидные прозвища, что и я. Были ли у неё здесь друзья? Подруги? Она никогда об этом не рассказывала. Возможно, её детство здесь было не таким уж безоблачным…

– Может, сыграем? – голос Ники вырывает меня из раздумий. Теперь он мягче, чем обычно. – Нам же не обязательно сейчас говорить о твоей бабушке или о… ну, обо всём этом. – Она чуть улыбается. – Я просто хотела подружиться.

Киваю, чувствуя, как её слова снимают напряжение. Между нами возникает странное понимание – мы обе знаем, что ещё вернёмся к этому разговору. Не сегодня. Но обязательно.

Играем, смеёмся, спорим, обвиняем друг друга в жульничестве. Временами Ника хватает меня за руку, показывая, какую кнопку нажать, – и, что странно, меня это не раздражает.

Смотрю на неё – с облезлым жёлтым лаком на ногтях, футболкой с пятнами, прядью волос, прилипшей к щеке, – и чувствую, как внутри что-то оттаивает.

Мне не нужно притворяться, быть лучше, чем я есть. Не нужно подбирать слова или париться о внешнем виде. Я просто есть – и этого оказывается достаточно.

– Ещё раунд? – спрашивает Ника, уже выбирая нового персонажа.

– Давай, – киваю. – Но если я выиграю в третий раз – ты признаешь, что я природный талант.

– Без шансов, – фыркает она. – Я просто жалела тебя. Но сейчас включаю боевой режим!

Снова смеёмся, и на время весь остальной мир – с его странностями, тайнами и тревогами – просто исчезает.

После очередной партии обе откидываемся на спинку дивана. Смотрю на часы и удивляюсь – я здесь уже несколько часов. Время пролетает незаметно, как вода сквозь пальцы.

– Мне нужно позвонить маме, – говорю, потягиваясь.

– На холм пойдёшь? – уточняет Ника.

– Ага.

– Тогда по тропинке за нашим домом. Она прямая.

Киваю, на ходу натягиваю тапочки и выхожу. Воздух тёплый, влажный, пропитанный запахом скошенной травы. Солнце светит в глаза, заставляя щуриться, от чего мышцы лица сводит.

Тропинка вьётся вверх, меж трав выше колен. Иду медленно, слушая, как хрустят под ногами камешки.

На вершине холма меня ждёт сюрприз. Лавка с деревянным навесом, похожа на остановку. Но остановка без дороги. Смешно. И странно. Этот абсурдный, но трогательный контраст кажется таким характерным для Красной Гривы.

На «остановке» уже сидит Артём.

Замедляю шаг. Он не оборачивается, продолжая листать что-то в телефоне.

Подхожу и сажусь рядом. Он отвечает кивком – скупым, без слов. Не приветствие, а просто констатация факта: да, я вижу тебя.

– Что смотришь? – спрашиваю.

– Мемы. Для стариков. – Голос ровный, без эмоций.

– Что?

Уголок его рта дёргается.

– Местные не пользуются интернетом. Я скачиваю им видосы – про рыбалку, животных. Потом показываю.

На секунду замолкаю, поражённая этой неожиданной бытовой сложностью.

– Это… благородно.

Артём пожимает плечами, словно отмахиваясь от комплимента. Пользуясь паузой, решаюсь спросить:

– Ты помнишь, как в детстве окатил меня водой?

Он резко поднимает темно-карие глаза. Взгляд – острый, колючий. Я уже начинаю жалеть о своём вопросе.

– Помню. – Он снова утыкается в телефон. – Я тебя ведьмой назвал, потому что моя мама так про вас с бабушкой говорила… Пока ей самой не пришлось к тёте Вере обратиться. К колдунье.

Повторяю про себя это слово – «колдунья». Не «ведьма».

– И что, она помогла?

Артём задерживает на мне взгляд – тяжёлый, но я встречаю его, не моргнув.

– Помогла. Но не так, как мы думали. – Он поднимается, резко убирая телефон в карман. – Хочешь что-то узнать – спроси у бабушки. Она объяснит лучше.

Не дав мне ничего сказать, Артем разворачивается и шагает прочь. Я долго смотрю ему вслед, сжимая в руках телефон. Ни извинений, ни объяснений – только эта уклончивая полуправда. «Настоящий мастер уходить от ответов», – думаю я, включая видеозвонок маме. Пальцы дрожат – то ли от злости, то ли от непонимания.

Телефон наконец ловит сигнал.

– Привет, мам!

Лицо мамы освещается улыбкой. Усталой, но искренней.

– Сашенька! Как ты там?

– Всё хорошо. Пироги, чай, забота. Как всегда. Познакомилась тут с соседкой. Её зовут Ника.

Мама напрягается.

– А она… хорошо к тебе относится?

– Да. Очень даже.

Хочется рассказать больше, но останавливаюсь.

– А папа рядом? – спрашиваю.

– Сейчас позову. – Мама оборачивается. В кадре мелькает папин силуэт. Они переглядываются. Впервые за долгое время – без привычного напряжения.

Папа садится рядом, поправляя воротник. Мама машинально помогает ему. Делаю вид, что не замечаю, но на душе теплеет. Может, этот отпуск и правда пойдёт им на пользу…

После звонка медленно иду по заросшей тропинке к дому, улыбаясь неловким, но искренним попыткам родителей показать, что у них всё хорошо.

И не сразу замечаю чьё-то присутствие.

Спину будто прожигает взглядом.

Оборачиваюсь – никого.

Топчусь на месте, оглядываясь по сторонам, но рядом нет даже собаки. От нарастающего страха срываюсь с места.

Трава хлещет по ногам, ветки цепляются за одежду. Где же забор? – в панике мелькает в голове, пока наконец не показываются знакомые доски. Влетаю в дом, с силой захлопывая дверь и прислоняясь к ней спиной, словно она может удержать тот невидимый ужас, что следовал за мной по пятам. Сердце колотится где-то в горле.

– Господи, Шура! Ты чего такая зашуганная? – Бабушка появляется в дверном проёме на кухню, вытирая руки о фартук. Её взгляд скользит по моему разгорячённому лицу, взъерошенным волосам.

– Просто… бежала, – выдавливаю я, пытаясь отдышаться.

– Это я вижу. Да от кого?

– С… с холма. Заблудилась чуть. – Голос звучит фальшиво даже для меня. – Ты… ты дома будешь?

Бабушка прищуривается. Молчание затягивается.

– Дома, – наконец отвечает она. – А ты марш в баню. Вид у тебя, будто за тобой сама нечисть гналась.

Слова попадают в точку. Я, не говоря ни слова, киваю и пулей лечу в сторону бани.

Горячая вода смывает грязь, но не напряжение. Сижу, уставившись на пузырьки, и думаю о том, как странно – ещё вчера бабушка была для меня просто бабушкой. А сегодня…

Как вообще об этом спрашивать? С чего начать?

«Кстати, бабуль, правда ли, что ты разговариваешь с мёртвыми?»

Я фыркаю, и звук странно разносится по пустой бане.

Но смешного тут мало.

Если всё это правда… то что это значит для меня?

***

Возвращаюсь в дом с полотенцем на голове, и меня обнимает тепло, пахнущее мятой. Чай, как всегда, бабушкин – не из пакетиков, а из трав, которые она сама собирала. В этом весь её мир – всё здесь рождается, будто сама земля шепчет ей: «Возьми, это для тебя».

– С лёгким паром, Шурочка! – Бабушка стоит у плиты, помешивая что-то в старенькой кастрюльке. Её руки движутся плавно, будто повторяют движения, выученные за многие годы.

Сажусь за стол и неторопливо наливаю чай, но руки слегка дрожат от волнения. Наблюдаю, как сахар тает в золотистой жидкости.

– Чем занималась? – спрашиваю, стараясь не выдать ни капли своего любопытства.

– Тёте Лене помогала, старая она уже, – отвечает бабушка, и ложка мягко звякает о край кастрюли. Ничего лишнего – просто факт.

«Конечно, просто помощь соседке», – думаю я, но где-то в глубине уже знаю – за каждым её обычным словом скрывается целая вселенная.

– Ну как, с Вероничкой подружились? – Бабушка поворачивается, и её зелёные глаза сверкают искренним интересом.

– Да, она очень активная и… любопытная, – намеренно делаю паузу.

Бабушка смеётся – звонко, по-настоящему, будто я и вправду сказала что-то смешное.

– Артём тоже был, – продолжаю, наблюдая за её реакцией.

Она лишь кивает в сторону окна:

– Соседский мальчик?

– Ага. – Делаю глоток, почти не чувствуя, как обжигаю язык. – А ещё с дядей Ваней познакомилась.

Бабушка на секунду замирает – не испуганно, а скорее заинтересованно. Потом так же спокойно бросает лук в кастрюлю.

– С каким дядей Ваней? – спрашивает она ровным, будничным тоном, продолжая помешивать.

– С тем, что по соседству живёт. Сказал, что он «безобидный», – пожимаю плечами.

Уголки бабушкиных губ дёргаются в едва заметной улыбке – словно она услышала давно ожидаемые слова. Отставив ложку, она неторопливо опускается на стул напротив. Её влажная от пара ладонь ложится поверх моей руки.

– Вероничка тебе что-то рассказала, да? – спрашивает она мягко.

Я молча киваю, затем, преодолевая сомнения, добавляю:

– Дело не только в этом… Я сегодня столько видела, что мне… не по себе. – Ёрзаю на стуле, глядя на стол.

Бабушка глубоко вздыхает, и в её голосе нет ни страха, ни сожаления – только спокойная, многовековая мудрость:

– Давно нам надо было поговорить, Шурочка. Зря мы с твоей мамой тебя так долго оберегали.

Я замираю. Слышно лишь бульканье супа на плите. А в глазах бабушки я вижу не тревогу, а… облегчение. Словно она наконец сбросила тяжёлую ношу.

В этот момент я понимаю – дверь, которую я всегда видела закрытой, наконец приоткрылась.

И за ней ждала правда.

Глава 3. Больше не сказки.

«Слушай, Шурочка, да запоминай не умом, а сердцем. Было это, когда леса стояли нетронутые, а люди с духами договор имели.

Жил в чаще сам Лесной Хозяин. Не страшный он был, но строгий – как дед старый, что порядок бережёт. И была у него дочь – Лесовинка. Росла она меж мхов да кореньев, и вся сила лесная была ей подвластна. Но тосковала она по людскому теплу, по песням у костра.

Решила она уйти к людям. А Хозяин ей и говорит:

«Помни, дочка: сила твоя – от тишины. Шум людской её иссушит, как солнце росу. Иди, если душа зовёт, но сердце лесное с собой забери».

Оделась Лесовинка в платье из берёзовой коры, сплела венок из папоротника и вышла к деревне. Полюбился ей парень – веселый да румяный. И он к ней потянулся. Но стала замечать Лесовинка: чем громче смех у него, чем чаще пляски, тем слабее её дар. Травы перестали ей подчиняться, звери – узнавать.

И вот однажды парень тот тяжко захворал. Знахари лишь руками разводили. А Лесовинка знала – только цветок папоротника, что раз в году на Купалу цветёт, спасёт его. Но сил уже не хватало до чащи дойти.

Вспомнила она тогда слова отца. Ушла на окраину деревни, села под старой елью, ладони на землю положила. И затихла. Не думала ни о чём, только слушала: как ветер в иголках шепчет, как муравьи в корнях суетятся и шуршат, как сок по древесине течёт. И пошла от земли сила в её ладони – тёплая, медленная, как сон реки.

Нашла она тот цветок. Не потому что видела, а потому что он её позвал. Вернулась к любимому, спасла его. А наутро сказала:

«Любовь моя крепка, но долг мой – в лесу. Не могу я здесь остаться, не растеряв себя. Буду приходить, когда тишина позовёт».

С той поры, говорят, в самой гуще леса можно увидеть девичий силуэт, да звонкий смех её услышать. А кто с чистыми помыслами зайдёт – та проведёт его к самым ягодным полянам и грибным местам. Потому что её сила – не в заклинаниях громких, а в умении слушать. И слышать.

Вот и выходит, родная, что самая крепкая магия – в тишине. Не в словах, а в молчании, что мир вокруг наполняет. Кто шуметь горазд, тот лишь пугает суть настоящую. А кто уметь молчать и слушать – тому и лес, и река, и само небо секреты свои откроют. Запомни это.»

Сказка о Лесном Хозяине и Девичьей Доле.

После вчерашнего разговора всё встало на свои места: мама долгие годы выстраивала стену из умолчаний и тревожной любви. А бабушка вчера… разрушила её одной-единственной фразой.

«Ты человек с силой».

В её устах это звучало не как дар или благословение. Скорее, как приговор, который она, в отличие от меня, приняла и прожила с самого детства. Мир духов для неё не был чем-то пугающим. Помощь живым и умершим – такая же обыденность, как дыхание.

Она сияла, наконец-то сбросив груз многолетнего молчания. Рассказывала о сказках-шифрах, о подсказках, вплетённых в былины. В её глазах я была продолжательницей. Наследницей. И я заметила, как тщательно она обходит тему отказа – словно произнести его вслух было равносильно нарушению какого-то древнего закона.

На мои вопросы о кладовой и отражении она ответила просто:

– Многое можно увидеть в зеркалах, если они для работы, а не для красоты.

Её это, казалось, совсем не тревожило. То искажённое отражение было всё равно, что камнем на дороге, мимо которого она проходит каждый день.

Я зажмуриваюсь. В темноте всплывают картины из прошлого. Седьмой класс. Девочка с тугим, натянутым хвостом:

– У тебя волосы как солома! – бросает она, проходя мимо.

Я молчу. Но со всей силой отчаяния, пожелала, чтобы она больше никогда не прошла мимо с таким высокомерным видом.

А на следующий день – эта девчонка рыдает в туалете. В волосах – жвачка. Потом – стрижка под мальчика.

Я даже не злорадствую. Я в растерянности.

Это был первый случай. Потом – ещё.

Девятый класс. Важная контрольная по алгебре. Я не готова. Открываю вариант, и сердце проваливается в пятки – сплошные нерешаемые интегралы. В голове одна мысль: «Хоть бы что-нибудь случилось. Пожар. Наводнение. Только бы не решать это».

И будто в ответ на мою паническую мольбу, из репродуктора раздаётся треск, а затем голос директора: «Срочная эвакуация!»

Оказалось, в соседнем кабинете ни с того ни с сего загорелся старый монитор. Никто не пострадал, контрольную перенесли.

Слишком точные «совпадения» теперь выстраиваются в чёткую, пугающую цепочку.

Дверь приоткрывается, впуская золотистую полоску света. Бабушка входит босиком – её шаги такие тихие, кажется она вообще не касается половиц. Не говоря ни слова, кладёт что-то под мою подушку.

Я замираю, перестав дышать, пока она снова не уходит.

Медленно, боясь спугнуть тишину, я запускаю руку под наволочку. Пальцы натыкаются на гладкую прохладу. Небольшой камень, отполированный временем. Подношу его к бледному утреннему свету у окна. Аметист. С лиловыми переливами и белыми прожилками, словно застывшие молнии. У мамы в шкатулке лежал такой же. Холодок минерала растекается по ладони, унимая вихрь мыслей, но не заглушая один-единственный вопрос:

Мама отказалась. Сбежала.

А я? У меня есть выбор?

Сжимаю аметист так, что его грани впиваются в кожу.

Стать как бабушка? Той, кого шёпотом зовут ведуньей, кого боятся и к кому идут, когда земные средства бессильны? Кто разговаривает с тенями ушедших и стоит на страже между мирами?

***

Утро впивается в виски тяжестью – не только от бессонной ночи, но и от пронзительного визга бензопилы где-то на улице. Окна распахнуты настежь, но вместо свежести – липкое марево жары. Я буквально доползаю до кухни, где бабушка уже вынимает из духовки что-то, от чего воздух гудит ароматом поджаренного теста и рыбы. Ужин вчера так и не состоялся – наша откровенная, выворачивающая душу беседа выжгла даже мысль о еде. Но сейчас голод настигает с остервенением, и бабушка, будто уловив волну моих мыслей, ставит дымящийся противень на деревянную подставку. Я едва сдерживаю возглас:

– Лодочки с рыбой! – Эту нежность она готовила всего раз, но вкус въелся в память навсегда: хрустящее слоёное тесто, сочащееся розовой сёмгой и золотистым сыром.

– Ты когда встала? Успела и тесто раскатать, и начинить…

– Пф! – Бабушка машет рукой, и в глазах мелькает знакомый огонёк хитрости. – Всё замороженное, Шурочка. Подготовила ещё до твоего приезда. Поставила в духовку на сорок минут – и готово.

– Лучший завтрак в моей жизни, – выдыхаю я, и первый кусочек, тающий во рту сливочно-рыбным откровением, действительно смывает остатки ночной тяжести. Пусть и ненадолго.

Бабушка садится напротив, заваривая чай. Её лицо становится серьёзнее, когда я доедаю первую «лодочку»:

– Тебе надо сходить к истоку. Возьми Вероничку. Прогуляйтесь по лесу, да к реке.

– Зачем? – спрашиваю, откладывая горячее лакомство. Предчувствие сковывает горло.

– Ты – моя кровь. И твоя сила… она здешняя. Ей нужна подпитка. Пойди, послушай лес. Включи то, что внутри.

– Я не… – растерянность затуманивает мысли. «Послушать лес?» звучит безумно, но «прогулка с Никой» – якорь в этой реальности. Хоть какая-то понятная часть плана. – Ладно. Зайду к Нике, позову гулять.

– Правильно. Услышишь – поймёшь.

– Что услышу? – Холодок страха пробегает по спине. Её загадочность обретает вес.

Она видит мою бледность и смягчает голос:

– Не пугайся, Шурочка. Местные духи – они за тебя. Всегда оберегали. Просто… напитаешься силой места. Понравится.

Одеваюсь в зелёную футболку и практичные шорты – длинные, почти до колен. Короткие не ношу: стесняюсь родимого пятна на внутренней стороне бедра, его красный цвет привлекает слишком много внимания. Накидываю рюкзак. Изнутри доносится плеск воды в бутылке и шуршание бумажных пакетов с бутербродами – бабушкина «экстренная пайка». Переступая порог, машинально оглядываюсь на кладовую с травами и замечаю: старинное зеркало висит точно напротив входа. Неужели это случайность? Теперь кажется, что здесь каждая пылинка лежит на своём месте не просто так.

Слепящее солнце бьёт в глаза, заставляя на мгновение прищуриться. Рюкзак давит на плечи невесомой, но ощутимой тяжестью – и дело не только в бабушкиных запасах, а в сомнениях, грызущих изнутри.

Подхожу к дому Ники. Калитка, как всегда, не заперта. Где её искать? Взгляд скользит к пристройке над гаражом – ни движения, ни звука. Решаю зайти: входная дверь распахнута настежь. Только собираюсь постучать по косяку, чтобы не напугать, как из глубины коридора появляется мужчина. По возрасту – определённо отец Ники.

– Здравствуйте, – выдавливаю я, неожиданно смутившись.

– К Нике? – Его лицо расплывается в радостной улыбке. – Заходи, заходи!

– Да, я… – вспоминаю, что нужно представиться. – Саша. Внучка Веры Михайловны.

– Знаю-знаю! – Он улыбается ещё теплее, голубые глаза блестят в полумраке – Вероника мне вчера про тебя все уши прожужжала. – И указывает рукой вдоль коридора: – Вон её комната, последняя. Только постучи хорошенько. Не выносит, когда врываются без предупреждения.

Киваю и направляюсь к указанной двери. Не успеваю поднять руку, как его голос снова останавливает:

– В поход собрались? – С любопытством смотрит на мой рюкзак.

– Просто на природу, погулять, – вежливо улыбаюсь в ответ.

Дверь распахивается так резко, что я отшатываюсь. На пороге – Ника. Яркий макияж, праздничный вид, словно она ждала этого момента всё утро. Не дав мне опомниться, она хватает меня за плечо, втягивает в комнату и тут же захлопывает дверь. Я замираю, ошарашенная. Её это ни капли не смущает.

– Правда? Идём?! – Она уже мечется по комнате, сгребая в рюкзак запасные кеды, пачку печенья и блокнот с ручками – неизвестно зачем. Её энергия заряжает и пугает одновременно: кажется, она готовилась к этому походу неделю, а не услышала о нём пять секунд назад.

– Ну, да, – киваю, стараясь не отставать от её темпа. – Бабушка посоветовала… подышать воздухом, и чтобы не одной. Ты не против?

– Против?! Да я готова хоть на край света! – Ника замирает, и её глаза вспыхивают. – Стой тут! Сбегаю на кухню, кое-что прихвачу! – И она выскальзывает в коридор с той же стремительностью.

Я остаюсь одна, переводя дух после этого урагана. С моего прихода прошло от силы пятнадцать секунд. Только теперь, в тишине, могу оглядеться.

Жёлтый. Он повсюду: кислотные подушки, лимонный плед, солнечные плакаты на стенах. Даже корпус ноутбука на столе – я и осенью не видела такого концентрированного потока цвета. Это не комната, а манифест. Бунт против всей мировой серости.

Дверь снова распахивается, и она врывается в комнату, заваленная добром: пластиковые контейнеры (с едой, без сомнений), сверкающая термокружка, свёрнутые футболки, маленькая аптечка. Всё это с шумом обрушивается на кровать, образуя хаотичный холм.

– Окей, приоритеты! – объявляет она себе и бросается перебирать вещи.

Я молча наблюдаю за вихрем в жёлтой футболке. Её движения резкие, порывистые. Вот она суёт в рюкзак бутылку воды, находит контейнер с румяными пирожками, запихивает его, снова вытаскивает, засовывает плоский контейнер с салатом, на этот раз с усилием.