Античная наука в социальном и культурном измерении

Уже современник Монтюкла математик и астроном Ж.‑С. Байи, ставший после революции мэром Парижа, разделил свое исследование на две части: «Историю древней астрономии» от Урана, Атласа и Зороастра как первых астрономов до основания Александрийской школы и «Историю новой астрономии» от Александрийской школы до 1730 г.36 Астрономия, как писал Байи (и как учил еще Аристотель), делится на физическую и математическую, и ее история должна освещать прогресс обеих частей, но мы будем обращаться к математике лишь по мере необходимости, ибо нашим главным предметом является астрономическая физика37. Это новый подход. Знаменитый Деламбр, как и другие астрономы XVIII в., всегда проявлял интерес к истории своей дисциплины, в том числе и потому, что она позволяла узнать о датированных наблюдениях прошлых веков, важных для современной науки38. Его масштабный труд (1827), пожалуй главный в этой области в XIX в., состоял уже из четырех частей: «Истории древней астрономии» в двух томах, «Истории астрономии средневековья», «Истории новой астрономии» в двух томах и «Истории астрономии XVIII в.»39. Деламбр избавился наконец и от иудеохристианских легенд об астрономии библейских патриархов40, и от мифологической астрономии греков – Атласа, Зороастра и аналогичных персонажей, все еще занимавших воображение Байи. Для него настоящая история астрономии началась с Александрийской школы. Первый том древней астрономии рассматривал по отдельности всех достойных упоминания греческих и латинских авторов от Автолика и Евклида до Беды Достопочтенного, кроме того, индийцев и китайцев, а второй был полностью посвящен критическому анализу наследия Птолемея, включая его оптику, географию и астрологию, а также его древним комментаторам. Деламбр одним из первых использовал в своей работе еще не опубликованные рукописи.

4. Длинный XIX век

Растущее место науки в общественном сознании, новый виток интереса к античности, новые методы критического исследования, разработанные в истории и классической филологии, классическое образование с упором на древние языки и математику, утвердившееся после реформы немецких гимназий и университетов в начале XIX в. и аналогичных начинаний в других странах Европы, – все это способствовало трансформации истории античной науки в профессиональную исследовательскую область. Ее представляли уже не эрудиты-энциклопедисты, а, как правило, специалисты с научной и историко-филологической подготовкой и действующие ученые, увлеченные историей своей дисциплины. Актуальный интерес к математике, астрономии и естествознанию античности еще сохранялся – известный геометр Мишель Шаль писал о греческой геометрии в контексте современной ему математики, А. фон Гумбольдт следовал пифагорейцам в своей теории и практике науки, Дарвин ставил Аристотеля выше своих «богов» Линнея и Кювье41, – но постепенно уступал место интересу историко-научному. Впрочем, историки науки продолжали апеллировать к неизменной актуальности своего предмета. Появление специальных журналов по истории отдельных наук – математики, астрономии, физики, медицины – создавало почву для профессионализации истории науки и международного сотрудничества в ней. Помимо научных и философских журналов и периодических изданий академий, статьи об античной науке часто печатали журналы по классической филологии, которая стала понимать себя как наука об античности в целом (Altertumswissenschaft, totius antiquitatis cognitio). Даже если большинству филологов-классиков проблемы точных наук оставались чужды, эта универсалистская установка благоприятствовала расцвету историко-научных исследований в одной из самых престижных гуманитарных дисциплин. Образец такого подхода демонстрировал один из основателей Altertumswissenschaft Август Бёк, профессор Берлинского университета в течение 50 лет (1810–1860), автор ценных исследований по античной гармонике, астрономии, метрологии и хронологии42. Все более активные занятия наукой средневековья, а также дешифровка в последней четверти XIX в. египетских и вавилонских математических и астрономических текстов придавали занятиям античной наукой дополнительную глубину и рельефность.

Характерной чертой историографии второй половины XIX – начала XX в. стало появление множества специальных сочинений по истории отдельных научных дисциплин в античную эпоху, параллельно с критическими изданиями и переводами научных памятников той эпохи – история должна основываться только на оригинальных текстах. Дать хотя бы краткий обзор этих работ или даже их авторов в рамках этой главы невозможно. Что важно подчеркнуть в первую очередь – это то, что немалая часть этих различных по характеру и целям книг переиздавалась и использовалась в профессиональной среде в течение всего XX в., а лучшие из них остаются стандартом до сих пор. Немцы Август Бёк, Карл Бретшнайдер, Герман Ханкель, Фридрих Гульч, Мориц Кантор и Хуго Бергер43, датчане Иероним Цейтен, Йохан Гейберг и Йохан Дрейер44, французы Тома-Анри Мартен и Поль Таннери45, британцы Джордж Олмен и Томас Хит46, итальянцы Джованни Скиапарелли и Джино Лориа47 и их многочисленные коллеги подняли исследование науки античной эпохи на качественно новый научный и историко-филологический уровень, сформировав в основных чертах те представления о ней, которые принимают или оспаривают современные историки науки. Из них Кантор, Бретшнайдер, Ханкель, Олмен, Цейтен и Лориа были профессиональными математиками, Дрейер и Скиапарелли астрономами, Хит государственным служащим, а Таннери управляющим табачной фабрикой, хотя временами он преподавал историю науки в Сорбонне и Коллеж де Франс.

К началу XX в. античность была изучена, пожалуй, лучше, чем любой другой период в истории науки, включая и Новое время. Были заново изданы практически все доступные на то время и вновь найденные («Метод» Архимеда, «Метрика» Герона) сочинения по геометрии, арифметике, астрономии, математической гармонике, географии, механике и оптике, равно как и труды по натурфилософии и медицине; исследована эволюция основных дисциплин – математики, астрономии, географии – и написаны истории их прогресса, не всегда совпадавшие с их реальными историями. Механика, оптика и гармоника, насчитывающие меньшее число достижений, как правило, рассматривались в общих историях этих наук либо в истории физики, частью которой они уже стали. Так, у Хьюэлла глава о физических науках в древней Греции содержит разделы о механике, гидростатике, оптике и гармонике48. В результате специализации практически все исследования того времени, включая монументальный труд Кантора, ограничивались рамками истории отдельных наук; об общей истории наук в античности и тем более об истории античной науки речь пока не шла. Заглавие книги Таннери «Pour l’histoire de la science hellène» (1887) не должно вводить в заблуждение: на деле она повествует о физических теориях досократиков, которых автор под влиянием Конта хотел представить учеными, а не философами49. В отличие от частной истории наук их общая история должна изучать, по мысли Таннери, «с одной стороны, все, что касается биографий ученых, а с другой – все, что относится к взаимодействию между науками либо к влиянию, оказываемому на прогресс или стагнацию науки интеллектуальной, экономической и социальной средой»50. Эта общая история наук осталась лишь проектом Таннери, сам он заслужил признание как раз частной, аналитической историей наук. Однако позже к этой идее вернулся Сартон, и тоже не без влияния Конта.

Мастерский очерк филолога-классика Гейберга, рассматривающий точные науки и естествознание на фоне общей истории античности, был обращен к широкой образованной публике (1912)51. Обзор античной математики, естествознания и медицины историка науки Зигмунда Гюнтера, написанный для «Handbuch der klassischen Altertumswissenschaft», был позже заменен такой же обзорной работой Гейберга, но уже без исторического фона52. Отмечая, что античная физика осталась, к сожалению, в руках философов, Гейберг осветил историю сначала точных наук, затем географии, описательного естествознания, медицины и ветеринарии. В разделе об астрономии он нашел место, чтобы упомянуть о метеорологии и даже об астрологии и алхимии, историей которых в древности уже активно занимались53. Подобного рода учебники задавали достаточно широкие рамки изложения материала, в них было уместно вести речь и об античных истоках наук, перешагнувших донаучный порог лишь в Новое время. Никто, однако, еще не ставил на одну доску точные науки («математику») и естествознание («физику»). Античная наука в единственном числе предметом исследования также еще не стала.

Итог исследованиям науки в античности в течение длинного XIX в. подвела вышедшая накануне Первой мировой войны книга Лориа «Точные науки в древней Греции», «лучшая история греческой математики», по оценке Хита54, существенно повлиявшая на его собственную, не превзойденную до сих пор историю. К сожалению, итальянский язык, большой объем и карманный формат этой книги с мелким шрифтом помешали ей занять подобающее место в историографии науки XX в. В почти 1000-страничном томе Лориа вышел за пределы истории чистой математики и частично вернулся, с учетом огромной работы по изданию и исследованию античных источников, проделанной за это время, к дисциплинарным рамкам математики как совокупности всех точных наук. Способный по достоинству оценить античное наследие на фоне истории точных наук в Новое время55, он самым подробным образом рассмотрел (кажется, последним) не только всю геометрию и арифметику (включая логистику, алгебру Диофанта и даже математические эпиграммы Палатинской антологии), но и «математический субстрат натурфилософии греков», куда вошли все известные астрономические теории от Фалеса до Птолемея, сферическая геометрия от Автолика до Менелая, астрономическая хронология, основы тригонометрии Гиппарха, Менелая и Птолемея и, наконец, математическая физика (бывшие «смешанные» науки): оптика, катоптрика, гидростатика, статика и геодезия. Гораздо больше внимания, чем его предшественники, Лориа уделял связям точных наук и философии. Но главная особенность его книги заключалась в том, что это действительно была история точных наук в античности, а не выборочная история их прогресса. Обычно упадок греческой математики относили ко времени сразу после Архимеда и Аполлония, а следовавших за ними «эпигонов», «комментаторов и компиляторов» редко, если вообще, удостаивали вниманием, используя их, как правило, в качестве источников более ранних утраченных сочинений. У Лориа за золотым периодом геометрии следует «серебряный», который включает в себя Гемина, Теона Смирнского, Паппа, Серена, Прокла, Симпликия и Евтокия, притом что он отнюдь не переоценивал оригинальность поздних комментаторов, как это нередко случается сейчас. У Монтюкла Паппу уделена одна страница, среди историков греческой математики XIX в. лишь один Кантор посвятил ему небольшой специальный раздел, Лориа же подробно анализирует «Математическое собрание» Паппа, воздавая ему должное как математику56. Нельзя не оценить стремление Лориа представить историю теоретических и, что не менее существенно, прикладных наук античности с той полнотой, с какой они отражены в сохранившихся источниках, а не как серию избранных и телеологически выстроенных эпизодов.

В течение XIX в. историки науки не раз заявляли, что их предмет является частью истории мировой цивилизации и культуры (histoire de l’esprit humain, Entwicklungsgeschichte des menschlichen Geistes), но дальше общих рассуждений или, скажем, кратких исторических обзоров, которые Кантор и Гейберг предпосылали каждому из этапов греческой науки, дело обычно не шло. Далеко не всем специалистам Kulturgeschichte даже отдельной науки представлялась желательной и реализуемой идеей57, синтез же историй различных наук как части истории культуры какого-либо исторического периода представлял собой гораздо более сложную проблему. В 1920 г. профессор истории естествознания в Бонне Фридрих Даннеманн писал в предисловии к «Истории естественных наук»:

История науки есть прежде всего важная часть истории культуры. Поэтому ее можно понять лишь в том случае, если мы будем излагать ее в связи с историей культуры и с всеобщей историей. Вряд ли кто пытался изложить историю развития естественных наук, исходя из этих точек зрения <…> Таким образом, естественные науки следует рассматривать не только как результат культуры в целом, но также и в их отношении к остальным наукам, особенно к философии, математике, медицине и технике; и здесь нам предстоит показать эти отрасли мышления и исследования в их взаимной поддержке и влиянии друг на друга58.

Насколько удался этот синтез, показывает реакция на него Сартона, в принципе разделявшего подход Даннеманна:

Работы по общей истории науки оказались для меня менее полезными. Самая разработанная книга такого рода, Даннеманна, элементарна и совершенно недостаточна, я ею вообще не пользовался59.

5. Место Сартона

В доминирующей в современном мире англоязычной литературе Сартон считается отцом истории науки как академической дисциплины, хотя это справедливо лишь по отношению к американской историографии науки, но никак не европейской. Жорж Сартон, бельгиец, защитивший в 1911 г. в Гентском университете диссертацию о механике Ньютона и эмигрировавший в США в 1915 г., во всех своих начинаниях по институционализации истории науки, таких как издание журнала, организация университетской кафедры и профессионального общества, опирался на очень солидную традицию.

Одних только журналов по истории математики, оформившейся раньше других специальностей, в Европе в 1855–1914 гг. издавалось семь, в том числе один в России60. В Кенигсберге историю математики преподавал Фердинанд Нессельман (1840‑е), в Тюбингене Герман Ханкель (1869–1873), в 1863 г. в Гейдельберге Кантор стал первым профессором истории математики, с 1882 г. в Московском университете ее преподавал В. В. Бобынин, в 1893 г. Антон фон Браунмюль организовал в Мюнхене историко-математический семинар. Еще в 1830–1840‑е гг. Конт пытался убедить власти учредить в Коллеж де Франс кафедру Общей истории наук; ее открыли лишь в 1892 г., а в 1904 г. Таннери не удалось ее занять, несмотря на поддержку академического мира. На Международных конгрессах, двух исторических (Париж, 1900; Рим, 1903) и одном философском (Женева, 1904), Таннери руководил секциями по истории наук, единогласно рекомендовавшими ввести этот предмет в курс средней и высшей школы. Эрнст Мах, физик, философ и историк науки, занял в 1895 г. кафедру «философии, в особенности истории индуктивных наук» в Венском университете. Карл Зудхоф, врач и историк медицины, основал в 1901 г. Немецкое общество истории медицины и естествознания, в 1906 г. – Институт истории медицины и естествознания в Лейпциге, а с 1908 г. начал издавать «Archiv für die Geschichte der Naturwissenschaften und der Technik» с участием ведущих специалистов из десятка стран Европы и самым широким кругом обсуждаемых проблем.

Востоковед и историк науки Юлиус Руска основал в 1924 г. Институт истории естествознания в Гейдельберге. Математик и историк науки Федериго Энрикес учредил в 1923 г. в Римском университете Национальный институт истории физических и математических наук, а в 1924 г. – Университетскую школу по истории наук, в которой читали лекции лучшие специалисты. В 1926 г. его институт был преобразован в Национальный институт истории наук; во главе его вместе с Энрикесом стал историк науки Альдо Миели, с 1919 г. издатель «Archeion, Archivio di storia della scienza». Позже этот журнал был переименован в «Archives internationales d’histoire des sciences» и существует по сей день. Врач и историк науки Андреа Корсини, с 1923 г. редактор «Rivista di storia critica delle scienze mediche e naturali», учредил в 1925 г. в Университете Флоренции Институт истории науки, объединенный в 1930 г. с Музеем Галилея. Абель Рей стал профессором философии и истории наук Сорбонны в 1930 г. (на 10 лет раньше Сартона), в 1932 г. он организовал здесь Институт истории науки и техники. В 1928 г. по инициативе неутомимого организатора Миели, к этому времени политэмигранта в Париже, на VI Международном конгрессе исторических наук в Осло был создан Международный комитет по истории наук; в него, кроме Миели, вошли Абель Рей, Джордж Сартон, Генри Зигерист, Чарльз Зингер, Карл Зудхоф и Линн Торндайк. В 1929 г. в Париже прошел организованный Миели I Международный конгресс по истории наук (Congrès international d’histoire des sciences). После II Международного конгресса в Лондоне, в котором участвовала советская делегация, в Ленинграде в 1932 г. был открыт академический Институт истории науки и техники.

Ни один из этих фактов не упомянут в очень основательной статье Арнольда Тэкрея и Роберта Мертона о роли Сартона в формировании «профессиональной идентичности» истории науки, в чем, на взгляд авторов, он преуспел гораздо больше, чем в придании ей «когнитивной идентичности»61. К конструированию идентичности истории науки мы еще вернемся. Пока же отметим, что каждый из отцов-основателей Международного комитета по истории наук, чьи интересы охватывали широкий спектр предметов от чистой математики до химии, биологии, медицины и алхимии, оставил после себя серьезные труды по истории знаний в античную эпоху62; Сартон, в частности, был занят ее изучением значительную часть жизни63. Для тех, кто вошел в историографию науки в конце XIX – начале XX в. (лишь Зудхоф был поколением старше) и осуществил ее институционализацию как академической дисциплины, античность по-прежнему оставалась естественной отправной точкой и привлекательным полем исследований, а полученное ими широкое образование позволяло заниматься этим профессионально.

По оценке хорошо знавшего его Мертона, «Сартон был прежде всего человеком XIX в., культурно ориентированным на всеобщую историю»64. Действительно, Сартон осуществил выдвинутый ранее идеал общей истории наук, с тем, однако, существенным отличием, что у него впервые и в противовес предшествующей традиции речь идет об истории науки в единственном числе, histoire de la science, науки, изучающей единую природу и единой для всего человечества65. Сингуляризация понятия науки, объединяющей в себе все отдельные математические и естественные дисциплины, взаимозависимые и взаимосвязанные друг с другом, подготавливалась в течение всего XIX в., притом что развитие самой науки и сопутствующая ему специализация отнюдь не делали ее единство чем-то самоочевидным. Два основных теоретика науки первой половины XIX в., Конт и Хьюэлл66, были в равной степени озабочены фрагментацией научного знания и утратой его единства, но предметом их истории и философии науки были все же отдельные дисциплины (математика, астрономия, физика и т. д.), а не единая наука. В историографии идею единства науки ярче и полнее всего выразил именно Сартон, и в этом смысле он был человеком XX в. В отличие от сциентистов XIX в., таких как Э. Дюбуа-Реймон с его идеей естествознания как «абсолютного органа культуры» и призывом изучать конические сечения вместо древнегреческого67, Сартон, освоивший дюжину европейских и восточных языков (включая арабский и китайский), понимал науку очень широко, как всякое «систематизированное позитивное знание», то есть без метафизики, неприязнь к которой он пронес через всю свою жизнь68. Однако его история науки не знала границ: «Новая область, история науки, – это огромный, безграничный океан, история всех знаний во все времена, везде»69.

Тем, кто хотел бы получить о ней общее представление, Сартон адресовал свое пятитомное «Введение в историю науки», изначально задуманное как однотомный учебник, где океан знаний был организован хронологически, но без разделения на цивилизации и виды знаний. Так, в главе «Время Аристотеля» соседствуют греческая математика, физика, астрономия, ботаника, география, геология и метеорология, анатомия, физиология и медицина, греческая и римская техника, греческая историография, индуистская и римская социология и право и пр.70 Эта история включала в себя, помимо прогресса науки, и ее упадок, ошибки и заблуждения разума, в частности псевдонауки астрологию, алхимию и физиогномику, но не рассматривала в качестве факторов развития науки политику, экономику или философию. Тем, что при таком охвате Сартон смог довести «Введение» до XIV в., он обязан своей исключительной работоспособности, но от его продолжения он все же отказался. Другие его книги об античной науке лишены биобиблиографического уклона «Введения», напоминающего сочинения Фоссиуса и Вайдлера, однако обратной стороной их энциклопедизма является поверхностность, что делает их не всегда пригодными для специалистов. Попытку Сартона преодолеть специализацию и узкодисциплинарный подход нельзя считать удачной: избранная им основа для синтеза истории науки была чрезмерно широкой. Профессионализация науки подразумевает ее специализацию – так начинает Макс Вебер свою речь о науке как призвании и профессии71. Общие энциклопедические истории науки после Сартона в одиночку никто, кажется, не отваживался писать, а коллективные работы такого рода, не предполагающие синтеза и единой точки зрения, были и остаются хороши в той мере, в какой их редакторам удавалось ясно очертить предмет и собрать группу ведущих специалистов, ответственных за отдельные разделы.

6. Философский поворот

За 20 лет, отделяющие Первую мировую войну от Второй, историография науки успела пережить два значительных поворота: философский и социальный, в результате чего античная наука сначала уступила свой приоритет науке модерна, а затем была вытеснена за пределы актуальной повестки дня. За каждым из этих поворотов, в полной мере проявившихся уже после Второй мировой войны, стоят не отдельные люди, а изменение ценностей, обусловленное быстрыми историческими и социальными сдвигами. И все же найти фигуру, символизирующую собой философский поворот, не представляет сложности. Давно уже сложился консенсус в том, что эмигрант из России Александр Койре, живший и работавший во Франции, а позже и в США, придал историографии науки новую теоретическую ориентацию.

Койре продолжил интеллектуальную историю науки, которая возникла во времена Монтюкла и безальтернативно доминировала весь этот период. Несмотря на разногласия в подходах к науке, ее историки – как те, кто разделял определенную философию, так и те, кто ни к какой школе не принадлежал или был эклектиком, а таких всегда большинство, – соглашались в главном: наука есть порождение человеческого разума и движима им. В отличие от своих предшественников, в том числе и тех, кто плодотворно занимался философией науки, – Конта, Хьюэлла, Маха, Дюгема, Койре пришел в историографию науки не из науки, а из философии. В Германии он учился у Эдмунда Гуссерля, во Франции в круг его общения входили Анри Бергсон, Люсьен Леви-Брюль, Леон Брюнсвик, Абель Рей, Гастон Башляр, Эмиль Мейерсон, по большей части принадлежавшие к исторической эпистемологии72. Неудивительно, что его взгляд на то, где проходят границы науки, был гораздо шире, чем даже у Хьюэлла, видевшего в метафизических теориях неотъемлемый фактор прогресса науки73. Наука, с точки зрения Койре, – а его всегда интересовали лишь точные, физико-математические науки, зародившиеся в древней Греции и пережившие взлет в XVII в., – никогда не была полностью отделена от философии, более того, все принципиальные изменения в ней определялись трансформацией философских принципов и теорий74. Основным методом философской истории науки Койре был анализ логики научного развития, ее методов, понятий, теорий и идей, но в рамках, заданных философией, в тесной связке с интеллектуальной и духовной средой, выражаемой через философию и теологию. Можно сказать, что философия играла в его концепции науки роль марксистского базиса, или, говоря его словами, абсолютно необходимой substructure, она была «корнем дерева, стволом которого является физика, а плодом – механика»75.

В том же направлении, что и Койре, в конце XIX – начале XX в. двигались неокантианцы Пауль Наторп и Эрнст Кассирер, чья философия науки стремилась быть также и философской историей науки. С Койре их объединяет пристальное внимание к математизации естествознания в раннее Новое время и роли в этом Платона, взаимовлиянию науки и философии, эпистемологии Галилея и другим общим и частным проблемам76. В ряде случаев их идеи прямо или опосредованно повлияли на Койре, однако создать философскую историю науки, привлекательную для профессионального сообщества, удалось лишь Койре, отчасти благодаря тому, что многие общие положения его программы звучали радикальнее, чем у неокантианцев. По Кассиреру, например, наука и философия в познавательном плане проистекают из одного источника, так что историю новой философии невозможно понять вне ее связи с точными науками77, у Койре же развитие науки мыслилось только на ее философской основе. Корни такого понимания науки можно обнаружить еще в греческой философии, например у стоиков: «Всякий, конечно, знает, что философия дала всем отдельным (наукам) начала и семена, из которых, как представляется, и возникли их учения» (Philo. De congr. 146).