Античная наука в социальном и культурном измерении

Последняя, восьмая, глава посвящена некоторым аспектам восприятия и отражения науки за пределами круга специалистов, в культуре в целом. Образованные люди античного мира размышляли о том, кто изобрел геометрию, арифметику и астрономию, писали, хотя и очень редко, их истории, спорили, полезны или бесполезны науки, хвалили, критиковали и опровергали их. Философы, ближе других стоявшие к науке, отзывались о ней чаще и разнообразнее риторов, историков, поэтов и христианских писателей. Они чаще других фигурируют в этой главе и могли бы стать ее главными героями, если бы взаимоотношения науки и философии многократно не обсуждались на протяжении всей этой книги. О том, что отношения греческой религии и науки не представляют собой особой проблемы, речь идет в четвертой главе, а о том, как христианство смотрело на науку и научное образование, – в пятой. Одним из важных отражений науки в культуре было одновременное появление на рубеже II–I вв. до н. э. двух паранаучных течений: арифмологии и гораздо более значимой и влиятельной астрологии. Возникшие на пересечении науки, философии и религии, в случае астрологии – религии вавилонской, обе паранауки пользовались в античности широкой популярностью, они процветают и сегодня, давая новые ответвления, такие как пирамидология, палеоастрономия и т. п. Начиная с XVIII в. ученые больше не считают астрологию наукой, – как обстояло дело в античном мире, не являлись ли астрономия и астрология равноценными частями одной «астральной науки», как утверждают многие современные специалисты?

Этот вопрос возвращает нас к началу этой книги, к границам античной науки, как их понимали греки и римляне, и к тому, насколько их представления отличались от современных. Мне приятно сообщить читателям, что античный мир не хуже современного видел содержательные различия между астрономией и астрологией, несмотря на некоторую терминологическую путаницу в их названиях. Астрологию обычно считали одной из форм дивинации, наряду с предсказаниями по полету птиц или печени барана, к астрологам относились как к магам, гаруспикам, прорицателям: их подозревали, индивидуально возвышали, массово изгоняли, иногда даже казнили. Во все века существования астрологии ее постоянно критиковали скептики, эпикурейцы, натурфилософы, моралисты, позже христианские теологи, хотя все их аргументы так же мало действовали на ее античных поклонников, как и на современных.

Заключение рассматривает различные аспекты того, в каком смысле античная наука была ограниченной.

***

В ходе работы над книгой я пользовался поддержкой многих научных фондов и организаций, таких как Российский гуманитарный научный фонд, Российский фонд фундаментальных исследований, Maison des Sciences de l’Homme (Paris), Helsinki Collegium for Advanced Studies, Institute of Advanced Study (Durham University), Université Pierre et Marie Curie (Paris 6) и особенно Alexander von Humboldt-Stiftung, которым я приношу свою глубокую и искреннюю благодарность. Без возможности работать в первоклассных библиотеках, общаться со специалистами в самых разных областях, посещать конференции и семинары эта книга не была бы написана. В создании компьютерной базы ученых и расчетах графиков на ее основе принимали участие Алексей Куприянов, Анастасия Петрова и Анна Морозова, благодаря их помощи и ценным советам Дмитрия Кобака я смог представить античную науку в цифрах. Отдельные главы книги читали Всеволод Зельченко, Алексей Щетников и Николай Кременцов, которым я выражаю признательность за сделанные замечания.

Чтобы сделать книгу доступной всем, кто интересуется историей науки, греческие и латинские цитаты без перевода вынесены в сноски, предназначенные для специалистов, а сами сноски помещены в конце каждой главы, чтобы не отвлекать внимание обилием технических деталей и специальной литературы; греческие слова и выражения в тексте сопровождаются переводом.

Глава 1. История науки и история античной науки: расходящиеся пути

1. Историография науки

Историки науки, как правило, убеждены, что прошлое науки важно для понимания ее настоящего, и убеждают в этом других. Естественно ожидать, что они (мы) будут проявлять особый интерес к прошлому собственной дисциплины, историографии науки, но ожидания здесь расходятся с действительностью. Приоритетной в нашей дисциплине всякий раз оказывалась история других, более важных наук, ранняя же историография науки всерьез никогда не обсуждалась и должным образом осмыслена не была1. Даже в вопросе о том, когда именно зародилось историописание науки, царит удивительное разнообразие точек зрения, отражающих не столько историографические исследования, сколько личные предпочтения авторов.

Согласно самой презентистской точке зрения, «история науки как профессиональная дисциплина возникла в западном мире в 1950‑е гг., прежде всего в Соединенных Штатах», а ее короткая предыстория приходится на 1930‑е2. Это, разумеется, крайность. Чаще всего историю науки как академическую дисциплину ведут от Джорджа Сартона, основателя двух поныне существующих американских институций: ведущего историко-научного журнала «Isis» (1913) и «The History of Science Society» (1924). Между тем до Сартона в Европе было немало других журналов и обществ, да и преподавание истории науки началось задолго до него. Сам он, кстати, считал основателем истории науки Огюста Конта, а о ее преподавании писал, что оно «в лучшем случае недолговечно; с точки зрения потомков, единственное, что действительно имеет значение, – это изданная работа, ведь преподавание умирает вместе с человеком, а его публикации остаются после него навсегда»3. Учитывая, что до 1913 г. было опубликовано более тысячи серьезных трудов по истории науки, не считая предисловий, популярных работ и статей4, пройти мимо этого массива было бы совершенно непростительно.

Те, кто готов выйти за границы XX в. и за рамки институциональной истории, нередко называют отцом-основателем истории науки английского ученого, философа и теолога Уильяма Хьюэлла, автора влиятельной и заслуженной «Истории индуктивных наук» в трех томах (1837) и изобретателя слова scientist. Сам Хьюэлл, однако, никак не претендовал на славу первопроходца в этой области. В предисловии к первому тому, большей частью посвященному натурфилософии и эмпирическим наукам античности, он замечает, что многое заимствовал из трудов по истории точных наук Ж.-Э. Монтюкла (1758), Ж.-С. Байи (1775), Ж. де Лаланда (1800) и Ж. Б. Ж. Деламбра (1817–1827), истории физики Й. К. Фишера (1801), истории химии И. Ф. Гмелина (1797–1799), истории ботаники К. Шпренгеля (1817) и др.5

Во «Введении в историографию науки» Хельге Краг упоминает лишь один из этих трудов, да и то мельком. Пионером историографии науки эпохи Просвещения (о более раннем периоде Краг умалчивает) здесь назван английский полимат Джордж Пристли, автор «Истории и современного состояния электричества» (1767). В чрезвычайно популярной конструктивистской истории науки Ян Голински также называет Пристли «пионером истории науки», которая началась в эпоху Просвещения6. Трудно подобрать менее подходящего кандидата на эту роль. Обширный обзор Пристли экспериментов с электричеством, поставленных в основном его современниками, нельзя назвать историей науки даже по меркам того времени, – скорее это было историографическое введение в недавно возникшую область науки. Аналогичный труд по оптике Пристли, как и было принято в его время, начинает с обзора открытий древних греков, опираясь на истории математических наук Монтюкла и А. Саверьена7.

Задолго до Пристли историографические предисловия к сочинениям по точным наукам (prefatory histories) были самым распространенным жанром историографии науки: Николас Джардин насчитал около 25 таких историй, изданных в эпоху Возрождения8. Одним из первых образцов этого жанра была инаугуральная лекция о происхождении и пользе математических наук, которую в 1464 г. прочел в Университете Падуи немецкий гуманист, астроном и математик Региомонтан (Иоганн Мюллер)9. Вводя точные науки в сферу гуманистических занятий (studia humanitatis), изначально им чуждую, Региомонтан использует сложившиеся в античности классификацию и систематику наук и генеалогический подход к их истории. Сначала он дает определения «чистых» наук, геометрии и арифметики, затем краткий обзор истории геометрии – от Евклида, Аполлония и Архимеда до Боэция и Евтокия и арифметики – от Пифагора, Никомаха, Диофанта (чью рукопись он незадолго до того обнаружил) и Боэция через алгебру арабов до своего современника Джованни Бьянкини. За «чистыми» идут «смешанные» науки: астрономия, музыка, оптика и механика10. Самой древней из них была астрономия, идущая от Авраама и Моисея; впрочем, подлинными отцами астрономии Региомонтан называет Гиппарха и Птолемея, заканчивая ее пунктирный обзор на своем учителе Георге Пурбахе. Музыка и оптика удостоены совсем кратких обзоров, после чего следует вдохновенный энкомий «божественной» науке астрологии. Перед нами не более чем скелет, голая схема того, что будет представлять собой историография науки в последующие несколько веков, но схема, отличающаяся удивительной устойчивостью.

2. Антикварная, или эрудитская, история науки

В XVI в. исторические введения в избранную область знания или в точные науки в целом излагали краткие хронологически упорядоченные сведения об открытиях, сочинениях и жизни ученых начиная с античности или с библейских патриархов, доходя до современности лишь в последней части либо даже опуская ее, как это сделал Петр Рамус11. Фламандский астроном, математик и астролог Иоганн Стадиус предпослал своим астрономическим таблицам очень содержательный исторический обзор (historia astronomiae) от Адама до Коперника, более чем на три четверти посвященный древности12. В обширном сборнике биографий ученых Бернардино Бальди (1553–1617) античные математики и астрономы занимали две трети объема13; моделью для Бальди служил Диоген Лаэрций. Джузеппе Бьянкани, один из многих математиков-иезуитов, писавших по истории науки, приложил к своему трактату о математических пассажах у Аристотеля хронологию знаменитых ученых, начиная с догомеровских времен. Античность занимает здесь 15 страниц, средневековье и раннее Новое время по пять14.

Со временем объем таких предисловий растет, некоторые из них приобретают самостоятельный характер15. Математик-иезуит Клод Дешаль был автором солидной энциклопедии «Курс, или Мир математики», охватывавшей все точные науки и родственные им искусства того времени; в посмертном издании 1690 г. ей был предпослан исторический трактат «О прогрессе математических наук и знаменитых математиках»16. Разделяя точные науки на «чистые» – геометрию и арифметику с алгеброй, и «смешанные» – механику, оптику, музыку, географию с навигацией, архитектуру и астрономию, Дешаль посвятил истории каждой из них отдельную главу. История геометрии, которую он вел от египетского Тота, делится на три неравные части: треть занимает античность, одну страницу – средневековье и две трети – XV–XVII вв. Труды и открытия ученых последнего периода представлены по годам во все возрастающих подробностях, не выходящих, впрочем, за рамки краткого реферата. Сочетание систематики и истории в историко-научных предисловиях того времени восходит в конечном счете к комментарию Прокла на I книгу «Начал» Евклида, а настойчивое подчеркивание полезности (utilitas) этой дисциплины – к греческому жанру введения (eisagoge) в разные науки и искусства17.

Сходную структуру имел и самый, пожалуй, важный труд XVII в. по истории точных наук, вышедший через год после смерти его автора (1650), знаменитого голландского полимата, филолога-классика и теолога Герхарда Фоссиуса18. Этот обширный трактат (более 500 страниц, подробнейший индекс) в первой своей части дает систематическое описание точных наук по уже известной схеме (без архитектуры, но с добавлением хронологии) с пространнейшими экскурсами в историю каждой из них от их зарождения до 1500 г., так что здесь находится место и самым малозначительным персонажам античной науки. Во второй части Фоссиус сначала приводит тех, кого упустил в первой, а затем дает комментированный перечень ученых и их трудов с 1500 г. до своих дней. Эрудитская и биобиблиографическая история науки, подобно современной ей истории философии, не слишком далеко ушедшей от античной доксографии19, не предполагала анализа научных теорий или интерпретации того, как развивалась научная мысль, но подразумевала, в отличие от сегодняшней истории науки, что читатель, получив достоверные сведения о том, кто когда жил, что написал и открыл, сам обратится к оригинальным сочинениям. Сейчас читать эту историю подряд вряд ли возможно, хотя Мориц Кантор, один из немногих, кто систематически изучал авторов XVII в., не раз ссылался на Фоссиуса и считал, что это был первый труд, заслуживающий названия истории математики20.

Более прагматический характер ранней историографии науки объясняется тем, что она действительно была нужна тогдашним ученым больше, чем современным, в первую очередь для того, чтобы восстановить и осмыслить прерванную научную традицию. Не случайно выдающихся ученых – Региомонтана, Коперника, Тихо Браге – называли тогда восстановителями наук (restauratores)21, в революционеров они превратились лишь в XX в. Обращение, после долгого перерыва, к греческой математике и астрономии настоятельно требовало создать хотя бы самую схематичную историческую картину развития науки, в которой достижения Евклида, Архимеда, Птолемея, Диофанта, Паппа и их арабских последователей были бы выстроены по хронологии. К чему приводило отсутствие надежной исторической канвы, показывает курьезная теория фламандского математика и механика Симона Стевина. В своей «Географии» (1605) он постулировал существование золотого века мудрости и удивительных познаний, который предшествовал греческой и арабской науке и объединял в себе их лучшие черты. Когда и где жили эти мудрецы, Стевин не знал, но был уверен, что к ним восходят математический метод Евклида, совершенное знание Гиппарха и Птолемея, гелиоцентрическая теория Аристарха Самосского, алхимия Гермеса Трисмегиста и арабская алгебра22.

Знаменитый современник Стевина Иоганн Кеплер по настоятельной просьбе своего патрона Браге выступил против утверждений Николая Урсуса (Бэра), что гипотезам Браге можно найти множество аналогов в греческой астрономии. В полемическом труде «Защита Тихо против Урсуса» (1600) Кеплер, следуя шаг за шагом за аргументами своего оппонента, рассмотрел астрономические теории греков намного глубже и подробнее, чем это было принято в исторических введениях того времени, и обозначил путь теоретического прогресса в астрономии. Тем самым, полагает Джардин, его труд знаменует собой рождение истории и философии науки23. Действительно, будь эта книга опубликована самим Кеплером или хотя бы в течение XVII в., она вполне могла бы повлиять на становление историографии науки. Однако впервые она была издана лишь в 1858 г. и особого интереса не вызвала. Кеплеровский анализ источников выгодно отличается от поверхностных предисловий его предшественников, но, как показывает сам Джардин, объясняется это как раз тем, что по своему жанру это была не история, а полемический трактат, построенный на материале древней и новой астрономии. В XVII в. Архимед, Аполлоний и Птолемей фактически были частью современной науки, их теории рассматривались в научных трудах, а не в эрудитской историографии. Анализировать научные теории историография науки научилась гораздо позже.

Обратим внимание на содержание понятия «наука» в исторических обзорах того времени. Общее понятие, подобное science, возникшей в XIX в. и вобравшей в себя в том числе и новые науки – физику, химию, геологию, биологию, еще отсутствует. Существуют различные scientiae, в частности scientiae, или disciplinae mathematicae, теоретические, эмпирические и практические; они объединяются одним понятием, mathesis, соответствующим греческому mathēmata как по значению, так и по объему; последний, правда, постоянно расширялся за счет появления новых дисциплин. К XVII в. математическим наукам удалось выйти из-под господства философии, так что Дешаль мог гордо провозгласить в посвящении к первому изданию своей энциклопедии: «Другие дисциплины – плебеи, математика – царица»24. Физика, которая к началу XIX в. станет одной из главных наук, в том числе и за счет поглощения многих «смешанных» математических дисциплин, еще числится по разряду натурфилософии, или экспериментальной философии. Аристотелевское разделение на «первую философию» (теологию), физику и математику пока сохраняет свою силу. Медицина остается, как и прежде, искусством, ars. Ее историография, выходящая за рамки этой главы, развивается параллельно с историографией науки, но имеет свои особенности, в частности более практическое значение для медицинского сообщества, поэтому ее институционализация на рубеже XIX–XX вв. в форме журналов, кафедр и профессиональных обществ происходит несколько раньше25.

В XVII в. на фоне новых открытий в науках и искусствах их прошлое и настоящее начинает все чаще осознаваться в понятиях развития и прогресса. Латинское заглавие De ortu et progressu какой-либо области знания, например философии, астрономии или химии, становится привычным26, почти как «Зарождение и развитие…» в советской историографии науки. Часть глав у Фоссиуса и все главы у Дешаля названы De progressu geometriae, Progressus astronomiae и т. п. Пока это еще частный прогресс, без указания его причин; частью общего прогресса человеческого разума он станет далеко не сразу. Так, «История астрономии, или о начале и прогрессе этой науки» (1741) виттенбергского профессора математики И. Ф. Вайдлера, все еще написанная по-латыни и старомодно биобиблиографическая27, уделяла по одной главе астрономии патриархов, халдеев и египтян, три главы досталось здесь грекам, по одной – арабам, евреям, персам, монголам и китайцам, одна – средним векам и по одной главе – каждому столетию с XV по XVIII. О том, как выглядел прогресс астрономии в глазах Вайдлера, говорит тот факт, что автору гелиоцентрической теории Аристарху он уделяет меньше места, чем Арату, переложившему в стихах «Явления» Евдокса. Еще консервативнее была объемистая и весьма ученая история математических наук от сотворения мира до 1500 г. И. Хайльброннера28, чьим главным источником был Фоссиус.

Альтернативный подход к истории науки, ориентированный прежде всего на ее недавнее прошлое, когда она намного превзошла достижения древних, возник во второй половине XVII в. в Англии, где позиции эмпирической науки, поддерживаемые Королевским обществом, были особенно сильны. Его, в частности, сформулировал член этого общества, священник и апологет новой науки Джозеф Гленвилл в книге с характерным полемическим заглавием «Plus ultra: or The Progress and Advancement of Knowledge since the Days of Aristotle»29. Противник аристотелизма и догматизма в целом, Гленвилл заявляет в своем беглом обзоре истории астрономии, что он не будет оглядываться на ее начала у халдеев, египтян и древнейших греков и что астрономия Аристотеля противоречит явлениям. Перечислив имена греческих астрономов в нескольких строках, он переходит к открытиям времени Коперника и Тихо Браге, а затем и своего века, особенно подчеркивая успехи членов Королевского общества. Прогресс последних двух веков в точных науках (отдельная глава посвящена Декарту, Виету и Валлису) и естествознании, географические открытия, изобретение новых приборов (телескоп, микроскоп, термометр, барометр, компас) и печатного станка – все это свидетельствует о безусловном превосходстве науки раннего Нового времени в приобретении полезного знания и ее блестящих перспективах на будущее.

В XVIII в. идея радикального превосходства новой науки над древней, Ньютона над Аристотелем и Птолемеем, получила широкое хождение; немало ее сторонников призывали вообще забыть о науке древности. Тем не менее у историографов науки ее прошлое по-прежнему вызывало больший интерес, чем современность. Из многих сотен историко-научных работ того времени лишь небольшая, хоть и растущая часть рассматривала историю математики, физики или химии «со времени восстановления наук»30. Впрочем, и такие истории, особенно немецкие, нередко являли собой антикварный тип биобиблиографий. Новая история науки пришла из Франции, где просветители сформулировали революционную идею, позволившую не столько противопоставлять старую и новую науку, сколько интегрировать их в единое целое. Это была идея l’esprit humain, коллективного человеческого разума, или духа, как универсального носителя прогресса и творца мировой культуры, и histoire de l’esprit humain как истории мировой цивилизации и культуры, частью которой мыслились теперь история философии и история науки. Согласно Дидро, все исторические эпохи представляют собой отдельные этапы эволюции l’esprit humain, постепенно открывающего все большему числу людей отдельные аспекты истины, ранее доступной лишь выдающимся умам31. «Таким образом, концепция человеческого разума придала истории человечества преемственность, единство, содержание, значение и пафос цивилизации»32. Не было ни одного французского историка науки, замечает исследователь этой теории33, чье сочинение не рассматривало бы историю его дисциплины как историю прогресса человеческого разума. Именно в рамках этой концепции на смену эрудитской историографии приходит интеллектуальная история развития науки, которая поставила во главу угла критический анализ научных теорий, методов и открытий и установление причинно-следственных связей между ними.

3. Интеллектуальная история развития науки

Ее основателем по праву считается Ж.-Э. Монтюкла, автор фундаментальной «Histoire des mathématiques» (1758), по точному определению Ноэля Свердлова, «первой истории математических наук, которую все еще можно и даже нужно читать как историю»34. Выпускник одного из лучших иезуитских коллежей Франции, собеседник Даламбера и Дидро, Монтюкла блестяще знал древние языки и точные науки и даже выучил, что нехарактерно для француза, четыре новых языка. Его великолепную по стилю новаторскую историю отличали богатство рассмотренных источников и ясность в подаче самого сложного материала. Что нас прежде всего интересует в этой работе – это следы старого на фоне нового. Вся первая книга первого тома посвящена традиционным темам, таким как имя математики, ее природа и составные части, ее защита от противников, старых – Эпикура, Секста Эмпирика и других скептиков (ср. ниже, 8.4), и новых – филологов-гуманистов (им автор указывает, что точные науки процветают тогда же, что и изящные искусства с литературой), и, наконец, полезность теоретической и прикладной математики. В первой части первого тома рассматривались науки древнего Востока (по греческим источникам), древней Греции и (очень кратко) Византии, во второй – сначала средневековый Восток (арабы, персы, индийцы и китайцы), затем римские и латинские средневековые авторы и ученые эпохи Ренессанса. Второй том был полностью посвящен XVII веку, превзошедшему, по словам Монтюкла, прогрессом точных наук все предшествующие столетия. Во втором, четырехтомном издании (1799–1804), завершенном уже после смерти Монтюкла его другом астрономом де Лаландом, последние два тома освещали науку XVIII в.

Будучи весьма критичен к своим предшественникам (Фоссиус плохо знал математику, Дешаль дал лишь хронологический перечень математических трудов, Вайдлер и Хайльброннер – это увлеченные деталями эрудиты), Монтюкла воспроизвел традиционную систематику наук. Хотя его труд часто (и ошибочно) называют историей математики, Монтюкла, как и до него Фоссиус и Дешаль, обозревал историю всех точных наук: «чистых» – арифметики, геометрии, алгебры, и «смешанных» – механики, астрономии (включая географию, навигацию, хронологию, гномонику), оптики, акустики и пневматики. По охвату точных наук его история осталась непревзойденной, в том числе и потому, что в XIX в. значительная часть трактуемых им дисциплин перестала относиться к математике. Для сравнения: аналогичное по масштабу предприятие конца XIX в. – знаменитые «Лекции по истории математики» Кантора, первого профессора истории математики в Германии, содержали только чистую математику; античная наука, как и у Монтюкла, занимала здесь более половины первого тома35.

Интеллектуальная история научного прогресса Монтюкла в некоторых своих важнейших чертах удивительно напоминает труды первого греческого историка науки, ученика Аристотеля Евдема Родосского. К этому сходству мы еще вернемся (ниже, 8.2), пока же бросим взгляд на историографию науки между Монтюкла и Сартоном в интересующем нас аспекте. Если история науки зародилась или, точнее сказать, возродилась в первую очередь как история античной науки и качественно не сильно изменилась вплоть до середины XVIII в., то для новой истории науки античность оставалась важной интегральной частью, хотя ее значение с течением времени уменьшалось. Провозглашенный эпохой Просвещения критический подход к источникам, быстрое развитие новых и трансформация старых научных дисциплин задали интеллектуальной историографии науки новое направление: отход от всеобщей истории всех наук, специализация на отдельных дисциплинах, периодах и проблемах, создание современной истории новых наук, полные критические издания трудов ученых прошлого, рациональная реконструкция общего прогресса науки, представленного ее лучшими умами. Все, что не считалось прогрессом науки, а оценивалось как ее застой или упадок, в эту историю, как правило, не входило.