скачать книгу бесплатно
– Ну, мотри, паря! Этого я спустить не могу! – парнище стащил рубаху и подошёл к нему. Остальные мужики подтянулись, став в кружок. День обещал быть интересным.
– Никитка, задай ему! – послышались выкрики.
– Никитка, бей под микитки!
– Ты, прихвостень дворовый, разок те леща дам – и дух вон! – блестя глазами, пообещал Никитка.
– Руки-то не обломай! – так же задорно ответил Ванька.
Савка не верил своим глазам: вот только друг его, охая, повалился на землицу ни жив ни мёртв, и вот он, как боевой петух, уже сжимал кулаки. Куда делась усталость?!
– Ну что, Никитка, сам на сам? – подмигнул Ванька.
– Сам на сам. А ты упрям, паря! – весело ответил молодой мужик.
Поединщики сблизились и начали ходить по кругу, поигрывая мускулами и рассматривая противника. Вот Ванька молнией прянул вперёд, целясь прямо в душу, но парень успел отскочить и отвесить сопернику звонкого леща.
– Как обещано было! – шутканул.
Ванька удержался на ногах, потёр шею и ухмыльнулся. Кулачная забава пьянила кровь, развлекала душу. Он сделал несколько обманных движений, нырнул и нанёс противнику серию ударов по рёбрам.
– Никитке – под микитки! – хохотнул.
Никита рассвирепел. Какой-то пришлый парень, соплёй перешибёшь, вызвал его на поединок, он намеревался его одним ударом положить, а тот скачет, как блоха, да ещё измывается над ним! Молодой мужик призвал всю свою силушку и рубанул Ваньку прямо по голове, Савка охнул и зажмурился, но услышал звуки падения, дружный смех и открыл глаза: Никита лежал, уткнувшись мордой в родимую землицу, а Ванька сидел на нём сверху, заломив руку, так что у того лицо побагровело от боли.
– Давай, Никитка, извиняйся за слова поганые! – строго сказал Ваня и посильнее выкрутил сопернику локоть.
– Бес попутал, бес попутал, вот и сказал не помыслив! – просипел Никита, испугавшись, что рука выломается из плеча.
– Не будешь больше дурного лопотать? – ещё строже спросил парень.
– Не буду, Христом Богом клянусь!
Ванька отпустил мужика, встал, отряхнул порты.
– А где тот, чернявый? – поискал глазами Тита.
Но мужичонки уже и след простыл: «Вдруг косой рубанёт, ирод пришлый!» – пугающая мысль пришла на ум, и он спешно поменялся местом, чтоб не косить больше перед Ванькой. Никита встал, повёл могучими плечами и улыбнулся:
– Я уж думал, ты мне руку из плеча вырвешь!
– Это приём такой особый, чтоб противник и цел был, и двинуться не мог, – пояснил Ванька.
– Покажешь? – немного исподлобья глянул на него Никита.
– Покажу! – улыбнулся Ванька.
– Ну что, мир, Ваня? – мужик протянул руку.
– Мир! – ответил парень, они потрясли друг друга за руки и похлопали по плечу.
– Эге-гей! Хороша жизня, матушка Русь православная! Славно косточки поразмяли! – крикнул Никита.
– Вставай за мной, – предложил он Ваньке. – Посмотрим, так ли ты в косьбе удал!
– Встану, Никита, да только здесь я ученик, не мастер.
– Ничё, поглядим! – весело моргнул мужик.
– Всё, мужики, время! – раздался строгий голос Фрола. – Встаём!
– Ваня, ты хоть кваску попей! – сердито сказал Савка. – Драться у него силы есть, а поесть – нету!
Ванька торопливо отхлебнул кислого квасу с брусникой, захрустел огурцом, поправил травяной жгут и, словно заправский косарь, вскинул орудие на плечо, зашагав за Никитой. Савка не отставал.
– Вёдро, – посмотрев на небо, сказал Никита. – Успеем, Бог даст!
Жатва возобновилась.
Наступил вечер, но не принёс желаемой прохлады. Ни малейшего дуновения ветерка, которое уж как было бы приятно ощутить на разгорячённых лицах еле живым от жары косарям! Тишь полнейшая, ни один листок не шелохнется даже на маковке дерева, словно приклеенный к небосводу. Смолкли дневные пичужки, ночные что-то не торопились заступать на вахту, лишь сверчки выдавали свою равнодушную и однообразную трескотню.
Ванька с Савкой еле доплелись до избы, весёлый нрав отрока дал сбой, он не шутил, а еле волочил ноги. Когда малышня выскочила встречать работников, у Савки не было сил даже взять двойняшей на руки, а Ванька с трудом улыбнулся Аксютке и Стёпке, уцепился рукой за перильца и тяжело сел на крыльцо. Кажется, он тут же провалился в сон. Сквозь тяжкую дрёму он слышал, как хозяйка отогнала щебечущих малышей, как Савка потрепал его по плечу, пытаясь пробудить, и как Арина Тимофеевна сказала ему:
– Не трожь, пусть чуток охолонёт, легче будет!
– Маманя, а вечерять?
– Завтра поест перед работой, не трожь пока.
В избе все угомонились и легли спать – воцарилась тишина. Приятная свежесть охватила лицо и шею парня, он с наслаждением потянулся и открыл глаза. Арина Тимофеевна влажным полотном отирала ему пот с лица:
– Совсем умаялся, сынок? – на её добром лице светилась улыбка.
– Нет, матушка, зачем вам лишние хлопоты? Сейчас я встану, умоюсь, – парень начал подниматься, но не смог: ноги дрожали. Женщина, покачав головой, обхватила его за талию и помогла встать, отвела в избу, усадила за стол и поставила кружку молока с куском хлеба:
– Поешь, сынок, и спать ложись. Утром легче будет, вот увидишь.
Ванька посмотрел на неё:
– Матушка, ведь объем я вас, чем детишек кормить будете?
Брови Арины опять сошлись в суровую линию:
– И чтоб слов таких я от тебя не слыхала! «Объем», – передразнила она его. – Где ты мудрости-то такой набрался? Кто тебя этому научил?
– Его звали обедать, а он пришел объедать, – тихо сказал Ванька.
Арина рассмеялась:
– Вот чудак! А такую слыхал ли: что беднее, то щедрее? Кружку молока от моей коровы выпьешь, ломоть хлеба от целого каравая съешь – не объешь, не боись!
Она вышла из избы, а Ванька с жадностью проглотил и хлеб, и молоко и почувствовал, что его снова клонит в сон.
– Вот, возьми чистую рубаху, а эту отдай, постираю, – вернулась Арина. Ванька всё исполнил, поблагодарил и направился в клеть. Уже выходя, он краем глаза заметил, что женщина прижала пропотевшую рубаху к лицу и плечи её дрогнули.
Упав рядом с Савкой, он мигом уснул и утром проснулся уже сам, до того, как хозяйка пришла их будить. Встал, с радостью осознав, что боль ощущается как неприятное, но лёгкое напоминание, сделал небольшую зарядку, умылся, оделся и впервые огляделся. Третьего дня он подумал про семейство Саввы, что они не бедные, но сейчас, посмотрев пристальней, Ванька понял, что это уже грань бедности. Да, двор был чистый и ухоженный, но хозяйственные постройки заметно обветшали и требовали мужской руки, на задах был огород, как у всех, но обработана и засажена далеко не вся земля, и это понятно: с такой-то оравой где ж время взять?! И помощники из них пока аховые. Холодея, Ванька подумал, что ведь у них есть и полоска в поле, которую надо бы сжать, чтоб не остаться без хлеба на зиму… В стороне стоял полуразвалившийся сарайчик, в котором парень с трудом признал баню. Он заглянул внутрь: всё было задумано как положено: парная, мыльня, сени, но пользоваться ей было категорически нельзя – ни мыться, ни стираться.
В ногу сзади ткнулось что-то тёплое – это был любопытный телок, были у хозяйки и овцы с ягнятами, похрюкивали свиноматки, куры бегали по двору, коняшка подавала голос, верный Дружок сидел в конуре, рядом намывали гостей пушистые охотницы за мышами – и всех надо было накормить и обиходить, для всех запасти корма, позаботиться, чтобы воды было в достатке…
– Когда же она всё успевает одна?! – парень был обескуражен.
– Савва, а кто был твой отец? – спросил он по дороге на поле.
– Он был хороший плотник. Рубил избы, часовни, колодцы мог сложить, церквы строил. Он и погиб-то, когда церковь строил для барыни… Сорвался и убился… Всю нутро отбил, кашлял кровью, да кровью и изошёл… схоронили. Маманя сама не своя была: двойняшам год стукнул, Аксютка со Стёпой малые совсем, да и я… неумеха… – шмыгнул Савка. – Руки у меня, понимаешь, как-то не так вставлены, не тем концом. Понимать понимаю, как делать, а выходит что… Боже упаси! Одна она старалась. Мир не очень помогал, потому как тятя гордый был, да и маманя… нрав у неё горячий. Так что помочи ждать неоткуда, – горько заключил отрок.
Ванька призадумался. Действительно, года три назад был такой случай: мастеровой сорвался с купола почти готовой церкви и не умер сразу. Лекаря к нему вызвали, да без толку, тот только рукой махнул… Вот, оказывается, кто это был… Как же семья осталась без помощи со стороны Елизаветы Владимировны? Этого он понять не мог и положил себе спросить барыню и попросить помочь многострадальному семейству.
– Вань, Вань, а ты меня на кулачках биться научишь?! – настроение у Савки переменилось, грустить он долго не мог, глаза вновь блестели озорством.
– Научу, бестолочь! – развеселился и Ванька, у него потихоньку зрел план.
Спустя ещё пару дней Ванька втянулся окончательно, тело привыкло к постоянной немаленькой нагрузке, придя домой, он не сразу заваливался спать, а помаленьку, понемногу начал приводить в порядок хлев, поправил забор, приглядывался к бане и посматривал на крышу, которую тоже требовалось подлатать. Арина Тимофеевна сначала бранила его и требовала прекратить хозяйственную возню, даже попробовала ударить полотенцем, но парень смиренно выслушивал её ругань, а когда схлопотал полотенцем, понуро сказал:
– Конечно, каждый сироту обидеть норовит…
На что Арина расхохоталась:
– Да ну тебя, неслух, делай что хочешь!
Присутствие Ваньки заметно веселило её, она чаще смеялась, шутила с детьми, и вся работа по дому и на дворе спорилась. Савва видел, как поменялось настроение матери, и втайне лелеял надежду, что, может, Ванька останется насовсем… Мечты, конечно, были несбыточными, но отчего ж не помечтать?
Ваньке Савка, конечно, помогал. Мешал он, правда, больше, чем помогал, но был настойчив, и парень начинал подозревать, что отцу просто некогда было учить сына мастерству.
– Нормально у тебя руки вставлены, – как-то сказал он отроку. – Не всё сразу, но научишься.
– А ты откуда всему научился?
– Я при именье барском рос, туда кто только ни заходил, какие работы ни проводились. Я всё время рядом крутился, со всеми мастеровыми, они меня учили помаленьку. Так вот и набрался ума-разума.
Ванька умолчал о том, что матушка научила его и женскую работу по дому делать, а барские учителя – разным премудростям: грамоте, математике, астрономии, физике, химии, истории и географии, трём языкам – аглицкому, немецкому, французскому; латынь и греческий он знал хуже, но мог читать. Савка же грамоту не знал, читать не умел, да и вообще в деревне все были безграмотными. Лишь староста общинный с трудом буквы разбирал и, конечно же, служители при церкви. Это тоже сильно удивляло Ваньку, ведь ясно как день, что грамотным быть намного лучше, чем невеждой. Но никто не учил крестьян ни читать, ни писать…
Однажды на двор к Арине пришла целая компания молодых мужиков во главе с Никитой.
– Что, хозяйка, говорят, у тебя баня совсем развалилась да крыша протекат? – спросил он.
– У меня всё хорошо, – сдвинула она брови. – А вы зачем пожаловали?!
– Матушка, это я их привёл, – выдвинулся из-за спины Никиты Ванька. – Вы сами сказали: делай что хочешь. Вот и не мешайте!
Арина так и замерла с открытым ртом. Но долго ей стоять не дал Савка:
– Маманя, пошли снедь приготовим, ребят покормим опосля! – он ловко увлёк опешившую мать в избу.
Дюжие и сноровистые мужики весело тюкали топорами, стругали рубанками, пилили, в общем, в несколько дней и баня была готова, и крыша стала как новенькая.
– Ну, хозяюшка, пользуйся на здоровье! – весело сказал Никита.
Арина с глазами, полными слёз, отвесила им поясной поклон, благодарила-благодарила, желала здоровья и благополучия и им самим, и жёнам, и детушкам, и родителям, так что они засмущались и ответили:
– Ежели что, обращайся, хозяйка, поможем, чай, свои!
Когда жатва на господских полях закончилась и зерно повезли на обмолот, Ванька отпросился у Архипа и помог Савке убрать и обмолотить урожай, провеять его. Арина тем временем собирала и просушивала овощи с огорода, без устали солила и квасила. Детишки тоже не сидели без дела: всё это время они заготавливали траву, собирая её в лесу, частенько возвращались с корзинками, полными грибов, которые затем сушили, нанизывая на длинные нити. Аксютка и Стёпка при веянии разбирали зерно: покрупнее – на семена, помельче – семье, самое легкое, нецелое зерно и мякина – раздавленные колосья – на корм скотине. Все есть хотят, а зима долгая и холодная.
– Как потопаешь, так и полопаешь, – приговаривала Арина.
– Не потрудиться, так и хлеба не добиться, – вторил ей Ванька.
Он ещё успевал, раздобыв часослов, учить Савку, Аксютку и Стёпку грамоте. Ребятам нравилось, были они толковые.
– Всё хорошо, Ванечка, об одном только переживаю: сена мы маловато заготовили. Савва один на покос ходил, уставал сильно. Как бы без молока не остаться…
– Ничего, матушка, что-нибудь придумаю!
По вечерам они с Ариной беседовали обо всём на свете, многое он узнал о её и многострадальной, и счастливой жизни. Поведала женщина, что по рождению она вольная, но так влюбилась в крепостного мастерового, что забыла обо всём и пошла за него замуж, став крепостной крестьянкой…
– Мечтал он, Ванечка, выкупить нас на волю, сначала деток, потом меня, а потом уж и самому, но не судьба, видно. Если б я раньше понимала хорошенько, что все дети мои крепостными будут, я бы никогда… Да кто что понимает в шестнадцать-то лет?! Сбежала я с ним без родительского благословения, и вот уж семнадцать лет не знаю, что с ними, живы ли они… Плакала много, когда поняла, как жить отныне придётся, да слезами горю не поможешь, привыкла.
Горькая повесть Арины тронула парня, понял он, почему такой нрав у неё неуступчивый и гордый, почему не хочет обращаться за помочью. Понял даже, почему она, сама грамотная, не учила детей… Но сейчас, видя, как ребятишки схватывают всё на лету, сказала, что зимой сама будет с ними заниматься. У Ваньки и на это план появился.
Он и сам много ей рассказал о себе, Арина тоже попереживала за него. Не поведал только о любви своей запретной и о боли мучительной, которую с тех пор носил в себе, как молодуха ребёнка носит. На извечный женский вопрос, есть ли любушка, ответил, что пока не встретил такую, а барыня жениться не заставляет.
И на посиделки успел сходить Ванька, поболтать с ребятами да с девчатами, песни да байки послушать, самому порассказать. Силушкой померился, да не только с Никиткой. Словом, стало ему казаться, что это и есть его жизнь, его семья, о которой он должен заботиться и радеть. Полтора месяца прошло в этом счастливом чаду, как реальность грубо напомнила о себе. В воскресный день пополудни прискакал нарочный из имения с приказом немедля возвращаться:
– Барыня строго-настрого приказала сей же час ехать! Архип вернулся, а тебя и след простыл. Волноваться заставляешь Елизавету Владимировну!
Ванька быстро собрал котомку, на дно которой уложил подаренную рубаху. Обнял всех домашних, перекрестился на икону и запрыгнул в седло.
– Благослови тебя Бог, сынок! – перекрестила его Арина Тимофеевна, и парень тронул коня. Доехав до околицы, он притормозил и оглянулся: всё семейство стояло и махало ему вослед. Парень тоже махнул им рукой и больше уже не оглядывался. Резкий ветер выбил слезу из уголка глаз на щёку. Он возвращался к себе прежнему.
***
Въехав на господский двор, окинул его взглядом: ничего не изменилось. Спешился, бросил поводья, не заботясь о лошади, зашагал к дому, как вдруг его словно ударили поддых. Остановившись, Ванька вскинул глаза: на крытой просторной веранде стояла Пульхерия и пристально смотрела на него. Просто смотрела, но всё то, от чего он почитал себя освободившимся за полтора месяца в деревне, обрушилось на него с новой силой. Горечь наполнила рот, сердце сжалось в комок. Ванька, глядя на неё, отвесил поясной поклон, дотронувшись до земли, и громко сказал:
– Доброго вам здоровьичка, молодая хозяйка!
Девушка тихо ответила:
– С возвращением, Ваня.