скачать книгу бесплатно
– Барин, матушке плохо, – подал голос Ванька.
– А ты молчи! Сам знаю! – с остервенением рванул его за волосы Александр. – Ты и виноват во всём, холоп! – снова пощёчина обрушилась на крепостного.
– Матушка, вам нехорошо?! – Пульхерия подбежала к Елизавете Владимировне.
– Нет, доченька, просто ослабла что-то… проводи меня в покои, милая, – барыня поднялась, опираясь на руку невестки, и они вышли из столовой.
– Я с тобой ещё не закончил! – с угрозой сказал Александр. – Налей мне вина! И пошёл вон отсюда!
Ванька молча выполнил приказ и оставил барина одного.
В ухе звенело после крепкой оплеухи, в груди нарастал протест. Не смея выйти из господского дома, не зная, чего ожидать от взбесившегося хозяина, юноша прошёл в свою каморку и прилёг на топчан. Нехорошие мысли одолевали его, неправедные. Никогда прежде не протестовал он против своей судьбы, внимая наставлениям матушки, которая сызмала призывала его к смирению пред волей Господа, убеждала и усовещивала всегда повиноваться хозяевам и не поднимать головы.
– Такая уж судьба у нас, Ванечка, Бог велел нам, крепостным, терпеть! – говорила она, целуя сына в вихрастую макушку, когда он прибегал к матери со слезами и с закономерным вопросом: почему Саша разбил чашку, а наказали меня?!
– Будь терпеливым, сынок, и Бог наградит тебя! – приговаривала она между поцелуями.
– И чем же он наградил меня, матушка? За мою покорность? – вопросил Ванька пустоту. – Одни тычки да оплеухи получаю и страдания невыносимые… Сбежать хочу, матушка, сбежать… Моченьки моей нет это сносить! А уж если поймают, то сразу убьют и от страданий меня избавят! Никаких сил не осталось…Может, хоть на том свете узнаю, кто мой отец и зачем я на свет родился…
Но долго предаваться пагубным мыслям ему не пришлось: прозвенел колокольчик – барин призывал в свои покои.
– Сними с меня сапоги и переобуй в домашние туфли, ноги устали! – приказал Саша, вальяжно вытянувшись на диване. Ванька опустился на колени и стал стягивать сапоги, но хозяин словно нарочно мешал ему, исподволь разглядывая слугу.
– Ну что, Ванька, продолжим наш тет-а-тет? – с издёвкой спросил он.
– Как вам угодно, барин, – парень возился с сапогами.
– А мне угодно, – расслабился наконец Саша, дозволяя переобуть себя, – поговорить с тобой о прелестях женитьбы… Квасу принеси! Оказывается, Ванька, это так хорошо, когда есть жёнушка!… Ах!
Саша развалился на диване, глядя на стоящего рядом слугу.
– Знаешь, какая она у меня сладенькая?? А?! Такие маленькие твёрдые грудки с упругими сосочками, сразу торчком встают, стоит их помять немного! Мммм! Шейка лилейная, медовая, жилка вот тут бьётся, – он показал на себе, – когда желать начинает меня сверх меры… Стонет сладко-сладко, как птичка ночная! – он мечтательно вздохнул и прикрыл глаза.
Его слова рисовали такие яркие картины перед внутренним взором Ваньки, что он стоял как на горящих углях, босые ступни жгло. Всё внутри полыхало.
– Чего топчешься? – усмехнулся Саша. – Я ещё до главного не дошёл!
– Барин, будьте милостивы, отпустите меня? Зачем мне про супругу вашу слушать? – взмолился Ванька.
– А с кем мне ещё поговорить, как не с тобой?! – возмутился барин. – С матушкой, что ли?? И вообще, где мин херц?!
– Мин херц, – послушно сказал Ванька, – неловко мне, дозвольте уйти…
– Стой, дурак! – недовольно сказал Саша. – Принеси воды умыться да влажное полотенце, обтереться хочу!
Слуга снял с барина тонкую сорочку с кружевами и начал осторожно обтирать его полотенцем.
– А самое главное, Ваня, у ней между ног такая махонькая щёлка… я прямо Гераклом себя чувствую, когда владеть ей начинаю… Так сладко, аж сдержаться не могу! Сейчас ей больно, конечно, вырываться начинает по первости, ну, я ей груди пососу, покусаю, щёлку поглажу… Ты что застыл? Сильней спину три! А там знаешь, у баб в самой щёлке такая горошинка есть (мне шлюхи показали), если её потереть перстом, они соками истекать начинают, вот тогда и надо засадить на полную мощь! Понял? Что молчишь?
Саша обернулся и ехидно посмотрел на слугу. Ванька стоял, опустив голову, лицо пылало так, что можно было лучину запалить, на скулах ходили желваки.
– Смотреть на меня! – приказал хозяин.
Ванька поднял взгляд. В глубине потемневших глаз горел огонь. Саша пристально смотрел на него:
– А когда боль проходит, она сама начинает желать меня, царапается, кричит: «Сашенька, любый мой, ещё! ещё!» – он поднял руки. – Под мышками протри! Глаза не отводить! Сейчас пойду к жёнушке, отдохнём. Хватит тереть, больно! Рачком хочу её попробовать. Вдруг понравится, как думаешь? – Саша буквально впился в молочного брата взглядом.
Ванька молчал. «Убегу!» – одна мысль билась в голове.
– Подай чистую сорочку!
Парень облачил своего барина в сорочку, кафтан, подал гребень. Саша причесался, полюбовался в зеркало и обернулся к Ваньке:
– Что мрачный какой? Не рад за своего барина?
– Рад, мин херц, – тихо ответил слуга.
– Что-то я радости не слышу! – ехидно сказал Саша. – Погромче давай, да на меня смотри, не в пол!
– Счастья вам в супружестве, мин херц! – громко сказал Ванька, глядя барину в глаза. – Вам и вашей жене!
– Другое дело, – довольно улыбнулся Саша. – А если ты, холоп блудливый, – тон его внезапно поменялся, – если ты, смерд вонючий, что задумаешь или сбежать замыслишь… – нешуточная угроза прозвучала в голосе. – Я её со свету сживу, понял? Понял?! Живьём закопаю!
– Мин херц, я не разумею, у меня и в мыслях не было… – пробормотал Ванька. Барин как будто в душу ему заглянул, в самое нутро: какие только мысли не посетили его за эти несколько минут! Вплоть до смертоубийства.
– В мыслях не было? Это хорошо! – угроза вновь сменилась ехидством. – А тебя мы скоро женим, друг мой! На Дуньке! Самая та баба для тебя. Прибери тут!
С этими словами Александр вышел, а Ванька где стоял, там и рухнул на пол, ощущая полнейшее бессилие. Ноги подкосились, душа ринулась в преисподнюю. Вцепившись зубами в рукав, а заодно и в руку, парень заглушил вопль ярости…
***
Покатились-поехали будни имения, приближалась страдная пора.
– Матушка Елизавета Владимировна? – постучав, Ванька робко просунулся в кабинет барыни.
– Ваня? – подняла она голову от бумаг. – Заходи, дружок!
От ласкового голоса барыни и от слова «дружок», которым она назвала его, как всегда защемило в груди. Ванька стал у самых дверей, переминаясь с ноги на ногу.
– Что ты хотел, милый?
– Матушка, страда пришла… хочу в поле поработать… Дозвольте?
Барыня заметно удивилась:
– Зачем тебе? Эти труды тяжкие. А ты вырос при нас, тяжёлой работы не знаешь.
– Я знаю, матушка, что не приучен, но уж очень хочется мне за хлебушек пострадать!
– Что за блажь на тебя нашла? – покачала она головой, внимательно глядя на парня. – А что Александр Андреич говорит?
– А я… – Ванька замялся, – я, государыня-матушка…
– Не финти! – прикрикнула она. – Говори как есть.
– Я у барина не спрашивался.
– Как же так, Ваня? – Елизавета Владимировна сплела пальцы в замок и сжала их. – Он твой хозяин, твой… брат молочный. А ты через его голову… ко мне побежал… Что происходит, Ваня? – неожиданно спросила она.
– Ничего, матушка, – парень опешил и не знал, что сказать.
– Почему ты не спросился у него?
– А он не отпустит… – Ванька опустил голову. – Он не отпустит, матушка. Потому я к вам и пришёл. Дозвольте в поля… уйти! – юноша вскинул на неё умоляющие глаза.
– Задал ты мне задачку, вьюнош… – медленно сказала барыня. – Чувствую, что-то неладное творится у нас в доме. Саша… настроение у него меняется, как ветер по весне… Пульхерия то плачет, то смеётся… теперь ты в поля хочешь сбежать…
– Матушка, простите меня, дурака, – заторопился парень, – не хотел вас расстроить, видит Бог! Язык мой дерзкий, что хочет, то и лопочет! Пойду я, матушка, – он хотел было уйти и даже дверь открыл, но барыня остановила его.
– Ваня, постой, дружок. В поля я тебя отпущу, раз блажь такая нашла. Как почуешь, что не по силам тебе, не надрывайся, не губи себя. Кто ж за барином присмотрит, когда меня не станет? Кому я доверю и его, и семейство, и хозяйство всё? Эта ответственность на тебе лежит, и убежать от неё ты не сможешь. Ты парень умный, на тебя мы с барином покойным надежды возлагали!
Ванька был сбит с толку. Ну никак он не мог предположить, что должен стать управляющим поместьем.
– Да я… разве я смогу? Государыня, я крепостной ваш, нигде не учён, а тут вон бумаг, книг сколько! – он повёл руками.
Кабинет, действительно, был богат: по стенам стояли книжные стеллажи, сверху донизу заполненные сочинениями не только на русском, но и на французском, немецком, английском языках, фолианты разных размеров, обрамлённые в тяжёлые переплёты из натуральной кожи, с плотными желтоватыми страницами, русские летописи, заключённые в дощатые обложки, сочинения и современных и древних авторов были здесь: бессмертный Гомер, Шекспир великий, Вольтер со своими «Философскими письмами», трагедии Шиллера, Кант, Сумароков и Тредиаковский, Симеон Полоцкий, все труды Михайлы Ломоносова и «Юности честное зерцало», Антиох Кантемир и много-много других книг, даже папирусы египетские в особых тубусах гордо возлежали на полках. Специальная лесенка с поручнями для того, чтобы без труда доставать фолианты с верхних полок, была изрядно потёрта, не для красоты стояла. Одним словом, гордость, а не библиотека! Покойный барин Андрей Александрович сам трепетно собирал книжную премудрость всю жизнь, после жена его продолжила, да и Александр Андреич одно время изрядный пыл к собиранию проявлял. Но не к чтению.
– И что? – весело усмехнулась Елизавета Владимировна. – Скажешь, ни одной не прочитал? Только ты и рвался в эту комнату каждую свободную минутку! И учение для тебя в радость великую было, всё схватывал на лету, смекалистый ты, Ваня! Управлять поместьем – наука не мудрёная, но кропотливая. Мне-то уж всяко на покой время, а тебе подучиться надо; где я покажу, где Парфён Пантелеймоныч подскажет.
Парфён Пантелеймонович был самым доверенным лицом у Андрея Александровича, ведал у него всеми счетами, вёл всю бухгалтерию, встречался с мужицкими старостами, улаживал недоразумения и разбирал жалобы, и выполнял множество других дел, затем так же верно помогал Елизавете Владимировне и за свою более чем пятидесятилетнюю службу ни разу не слукавил, не порадел о собственной выгоде, словом, являл собой наиредчайший и вымерший ныне вид крепостного мужика, не представлявшего себе иной жизни, как служение господам. Вольную предлагали неоднократно, но он каждый раз отказывался.
Парфён Пантелеймонович внешне был похож на осанистого, дородного купца: достаточно высокий, крепкий телом ещё, не обрюзгший, не обмякший, с мощными руками и ногами, тяжело и уверенно ступавшими по земле; широкая, слегка волнистая борода его покойно лежала на груди. Одевался он по-купечески: сапоги из юфти, порты из мягкого сукна, рубаха, вышитая по рукавам и вороту любимой дочуркой, поддёвка для тепла, кафтан. На кудрявой голове, ещё не знавшей седины, был удобный картуз; кустистые брови, из-под которых зорко смотрели чёрные, как антрацит, глаза в обрамлении морщинок, высокий лоб, упрямая складка губ – всё выдавало в нём мудрого и хитрого дельца, который ни одну копейку не упустит из хозяйского кошеля.
– Парфён Пайтелеймоныч… – протянул обалдевший парень.
– А ты что думал? Он тоже не вечен, старику на покой пора. Кому-то мы должны управление передать? Парфён со мной согласен: это будешь ты, Ваня. Поэтому на жатву я тебя отпускаю, иди развейся, но потом, будь добр, принять всю науку, которую мы с Парфёном сочтём необходимым тебе передать. Ну, иди, иди с Богом, дружок, – Елизавета Владимировна улыбнулась Ваньке и вновь углубилась в бумаги.
Он поклонился и вышел, осторожно прикрыв массивную дверь кабинета. Мысли путались, он никак не мог осознать обрушившуюся на него информацию. Понял только, что ему дали добро на просьбу, и побежал искать Архипа, отвечавшего за сбор мужиков и баб в помощь на жатву. В это время в поместье оставались только самые слабые, старые и немощные. В былое время Елизавета Владимировна и Андрей Александрович самолично выходили на косьбу, барин торжественно выкашивал полосу, барыня свивала снопы – крестьянскую работу они знали и ей не гнушались никогда. Первый сноп, связанный барыней, вносили в господский дом и торжественно ставили в красный угол, под иконы. Но теперь здоровье не дозволяло хозяйке выйти в поле, а наследник всего имения смысла в этом не видел, остался дома, как мать ни настаивала, как ни увещевала его. Пульхерии Ивановне же без мужа не было разрешено ехать в поля. Так и вышло, что хозяева не благословили первый день страды личным примером, не выкосили полоску и не свили снопа.
Ваньку, как никогда не бравшего в руки косу, сначала вообще не хотели ставить в ряд, но Архип замолвил за него словечко, поручился, что парень толковый, рукастый, хоть и дворовый, и косу ему всё же вручили, показали, как правильно её отбить, держать, как делать взмахи, на каком расстоянии от впереди идущего косаря идти. Теорию он усвоил. Заутро пришло время практики. Поднялись очень рано, ещё затемно, чтоб не потерять ни секунды времени, собрались у края нивы. Один из старожилов, самых уважаемых в деревне, седобородый Анисим, сорвал колосок, расшелушил его, положил зёрна в рот, пожевал, прислушался к чему-то и кивнул головой:
– Пора!
Крестьяне загудели, взяли косы, выстроились в ряд. Священник отслужил небольшой молебен, окропил поле и работников святой водой и благословил на жатву. Ваньку поставили за опытным косарём, здоровым мужиком Фролом, а позади него стоял молоденький парнишка, Савка, голубоглазый и русоголовый, которому на той неделе стукнуло шестнадцать, и отрок первый раз косил в ряду со взрослыми. Ваньке было страшновато, что не сдюжит, но он положил себе умереть, а не дать слабины. «Вот хошь режь меня, ешь, а не сдамся!» – упрямо подумал он, сдвинув брови.
Светало, нива колыхалась, словно дышала, росный свежий воздух веселил грудь.
– Ну, с Богом! – выкрикнул кто-то, и косари пошли. Ванька, с замиранием сердца сделал первый шаг, махнул косой и положил первый ряд спелой ржи. Потом второй, третий и дальше думал лишь о том, как бы не отстать от Фрола, который шёл так размеренно, так одинаково двигал рукой, укладывал такие похожие ряды, что парень удивился: а человек ли он вообще или какой-то механизм?
– Широко берёшь! – не оборачиваясь, вдруг сказал Фрол. – Савкин ряд захватываешь! Устанешь скоро.
– Ага, – пробормотал Ванька и постарался уменьшить размах, делать шаги одинаковыми и не пропустить ни колоска – это было бы самым позорным. Ему казалось, что только он должен полностью контролировать себя – ширину шага, замах косы, держать инструмент тоже надо было правильно – слишком много всего! Остальные и внимания на это не обращали: шли и шли себе, мерно взмахивая косой. Даже Савка, казалось, шёл без особого труда. Через пятьдесят шагов стала болеть спина и плечо. Через сотню – Ванька почувствовал, что машет из последних сил, пот заливал глаза, несмотря на то что солнце ещё не встало и приятный ветерок холодил промокшую спину и грудь. Было стыдно просить Фрола остановиться, тем более что отрок сзади махал как заведённый, но парень уже был готов обратиться к мужику и даже приоткрыл рот, как Фрол остановился, тяжело вздохнул и вытер мокрый лоб. Достал лопатку из дуба и начал точить. Ванька с трудом разогнул спину, рукавом отёр пот с лица и тоже начал точить лезвие, как его учили. Сзади пыхтел Савва. Маленько передохнули, считаные минуты, и пошли дальше.
Во второй переход всё повторилось. Парень чувствовал, что спасует, тело ломило, мужик впереди не выказывал никаких признаков усталости, а Ванька уже еле косу держал. Пот капал с носа, заливал глаза, даже ноги дрожали. Только он подумал, что ни шагу более сделать не сможет, как Фрол стал и двумя руками начал массировать поясницу. Сзади послышался смешок:
– Что, дядя Фрол, умаялся? – смеялся белозубый Савка. Волосы отрока были повязаны жгутом из свежей травы, пот заливал щёки, рубаха спереди была мокра наскрозь, но он смеялся и вовсе не падал духом.
«А я что ж?! – подумал Ванька. – Чуть потруднее – и скуксился сразу?! Нет уж, не буду просить о пощаде!»
Снова пошли. И когда добрались до противоположного края поля, парень был в полном изнеможении, но знал, что он сможет выдержать вместе с деревенскими мужиками, привыкшими к труду, сдюжит, не смалодушничает. Когда пошли обратно, закинув косу на плечо, Ванька шагал широко и смело, глядел вперёд и тут понял, что за всё это время ни разу не вспомнил о Пульхерии и не предавался грустным мыслям.
«Вот и хорошо!» – спокойно подумал он.
Жатва продолжилась. Бабы и девки так же весело вили снопы, заводили песни, протяжные, лирические, никто не жаловался на тяжесть труда, не охал, не стонал, общее одушевление охватило крестьян.
Косцы пошли второй ряд. Он оказался так же труден для Ваньки, потому что он должен был по-прежнему контролировать каждое своё движение. Сцепив зубы, махал и махал косой.
– Ты упрям, да и я не прост, – бормотал он, чтобы подбодрить себя. Приходилось напрягать все силы, чтоб не отстать от Фрола и не опозориться перед Савкой, в голове не было никаких мыслей, лишь вожделенная пустота.
Следующие ряды оказались чуть полегче, может, потому что он начал потихоньку втягиваться, а ещё в такт движениям шептать вирши:
– Вы – мах – ле – мах – тите – мах-мо – мах – и – мысли,
К той, котору я люблю
И в мечтах могу лишь мыслить,
Как я крепко обниму!
Это помогало, но сознание совершенно перепуталось, он вообще не соображал, сколько сейчас времени и сколько они уже косят. Казалось, это не закончится никогда, но вот Фрол, дойдя до края поля, положил косу, махнул рукой и крикнул:
– Шабаш!
– Сколь мы косили? – просипел Ванька.
– Четыре часа, пора завтракать.
– Пора-пора! – весело крикнул Савка. – Живот уж подвело!
Они уселись в тени рощицы, прямо на мягкую зелёную травку и стали вынимать припасы. У Ваньки был только хлеб, он не догадался взять питьё и корил себя почём зря, как Савка протянул ему жбан:
– На-ко, кваску, Ваня! Сестрица принесла!
Ванька глянул: девочка лет десяти держала за руку мальчишку от силы шести лет и с любопытством смотрела на него. Вереница детишек тянулась и к другим работникам, кое к кому шли тяжко беременные молодухи, которых мужья в поле не взяли, пожалели. Ванька отхлебнул холодного кваску и почувствовал, что заново родился.
– Много не пей, застудишься! – посоветовал отрок и протянул парню жгут из травы. – Повяжи, жечь глаза не будет!
Он разложил на чистой тряпице принесённую детишками снедь и пригласил Ваньку разделить с ним завтрак. Парень отнекивался, но от Саввы было не отвязаться, и тогда Иван, изо всех сил стараясь сдержать порывы голода, взял огурчик и кусочек сала, положил на хлеб и начал жевать. Желудок тут же издал громкое урчание, дети прыснули от смеха, Ванька покраснел, а старший брат шикнул на них: