скачать книгу бесплатно
Елена Власьевна хотела ещё что-то сказать, но звон бубенцов остановил её:
– Вот и суженый твой приехал! – всплеснула она руками. – Что ж, готовься, пойду встречать! Чай, повезёт подарочками разжиться, – дама игриво подмигнула невесте и легко выпорхнула из комнаты, несмотря на изрядный возраст и такую же дородность.
– Ох… – простонала Пусенька и склонила голову, на которую девушки бережно надели узорчатую плотную фату. И убежали! Всем хотелось посмотреть на жениха!
Ваньке пришлось усердно потрудиться, чтобы выторговать для Саши и косу невесты, и место рядом с ней, для этого ему необходимо было отгадать загадки, на которые, оказывается, мастерица была Елена Власьевна, желавшая повеселиться, и одарить крепостных девушек (за неимением подружек невесты) деньгами, лентами и сладостями.
Некоторые загадки были очень уж сложными! С Ваньки семь потов сошло, прежде чем он до ответа додумался! Например, кто бы догадался, что вот эта загадка: Крепь-город да Бел-город, а в Беле-городе воску брат, – о курином яйце?! Или эта: Тур-потутур, потутурившись, сидит, ждёт гостей из Нова-города, – про кота, который, насторожившись, ждёт мышей?! А вот Ванька догадался, чем снискал расположение пожилой дамы, любительницы и собирательницы загадок из всех уголков Руси!
– Ума палата! – одобрительно сказала она, глядя на него. – Повезло тебе, Саша, с дружкой: у другого пороху бы не хватило!
Саша, обозлённый затянувшимся выкупом, вовсе не выглядел радостным женихом, он что-то невежливо буркнул в ответ, но Елена Власьевна списала всё на предсвадебные волнения и бережно вывела к выкупальщикам Пульхерию:
– Невесту береги, жених,
От злых годин и бурь лихих.
Чтоб отныне расцветала,
Сладки чтоб плоды давала,
Счастье в ней твоё – береги-ко ты ее!
Девушка еле ступала, голова её была опущена, лицо прикрыто плотной фатой. Лишь маленькая ручка виднелась из-под пышного рукава. Ванька увидел тонкие розовые пальчики… и горячая волна ударила под сердце, заставив его бешено толкаться и ворочаться. Он прижал ладонь к груди, пытаясь утихомирить его, но ретивое не поддавалось, упрямо бухая и биясь прямо в рёбра. В ушах тоже зашумело, и Ванька был несказанно рад, когда они вышли на улицу, посадили невесту в карету, и он мог не бояться более, что она случайно увидит его лицо. Поезд тронулся. В имении уже ждал священник. Всё было готово к венчанию.
В родовой церкви Зарецких собрались немногочисленные гости: Саша категорически отказался от пышной свадьбы, а матушка была уж так довольна, что скоро её мечта исполнится, что с превеликой радостью старалась угодить сыну. Зато дворовые собрались все, они тоже многого ожидали от торжества: девки надеялись, что молодой барин обратит весь свой пыл на жену и перестанет их сильничать, а парни и мужики думали, что будущий хозяин имения смягчит свой нрав под её воздействием. Все понимали, что Елизавета Владимировна не вечна и что когда-то Александр Андреевич вступит в законные права наследования и будет ими владеть, судить и миловать. Понимали это и боялись его дурного характера. Лишь один Ванька ничего не ждал и ни на что не надеялся. Сердце рвалось из груди прочь, но… «Господь милосердный, прости меня, грешного, вразуми, как быть дальше…» – беспрестанно шептал он, склонив голову.
Тёмная церковь была освещена свечами, пахло ладаном, и у Пульхерии закружилась голова от приторного аромата. Она оперлась на согнутую в локте руку Саши и вздохнула. Сердце её быстро стучало, сладчайшие грёзы, более сладкие, чем ладан, смущали девственный ум, и девушка чуть держалась на ногах. Голова её была склонена, лицо закрывала фата, она не смела и подумать взглянуть в лицо жениха.
Молодые стали пред богато украшенным налоем, священник, не торопясь, с удовольствием, читал положенные слова. Пульхерии становилось всё хуже: голова тяжелела, ноги обратились в вату, она часто и неглубоко вдыхала приторные благовония. Наконец наступило время для законного поцелуя, жених откинул фату, невеста обратила к нему бледное лицо с лихорадочными пятнами румянца, губы их соприкоснулись, и она наконец-то подняла глаза на своего суженого. Ахнула, побледнела и лишилась чувств. Ванька, стоявший чуть поодаль и не спускавший с нее глаз, прянул вперёд и успел подхватить законную жену своего молочного брата и уберечь её от падения на пол.
– Доченька, очнись, приди в себя! – нежное похлопывание по щекам привело девушку в чувство. Она открыла глаза и увидела добрую и озабоченную свекровь, которая брызгала ей в лицо водой и настойчиво старалась вернуть сознание.
– Ну, вот умница! – обрадованно выдохнула она, поцеловала невестку в лоб и поднялась. – Саша, я пойду к гостям, а ты позаботься о жене, пусть она отдохнёт, а потом выйдет к нам хоть ненадолго. Иначе нехорошо!
Пульхерия перевела бездонные глаза на мужа:
– Вы кто? – со страхом спросила она.
– Я твой законный супруг, Александр Андреич Зарецкий, а ты моя жена. Нас только что обвенчали. Вспомнила?
– Вы не Саша, – покачала головой Пульхерия. – Вы не Саша! Вы самозванец!!
Она попыталась встать, но юноша небрежно толкнул её в плечо, и девушка вновь упала на кровать.
– Я твой муж. Отныне и навсегда. Запомни это и смирись. Твой долг – любить меня и почитать. Так священник сказал.
– Но… – по щекам Пульхерии потекли слёзы, она прижала руки к груди, стремясь унять биение сердца. – Но кто… – во рту внезапно пересохло, – кто…
– Что ты заикаешься? – недовольно поморщился незнакомец. – Кто приезжал к тебе на смотрины?
Она кивнула головой, всё ещё не сознавая, что угодила в мастерски расставленную ловушку, и надеясь на чудо.
– Ванька! Подь сюда! – крикнул человек, назвавшийся её мужем. Пульхерия вздрогнула, сердце забилось птичкой в клетке.
Дверь медленно отворилась, и в комнату вошёл парень, стройный, широкий в плечах, русоволосый. Он низко опустил голову, и лица его не было видно.
– Александр Андреич? – несмело произнесла девушка.
Парень медленно поднял голову и с невыразимой болью посмотрел на Пульхерию.
– Вот он! – радостно воскликнула она и села на кровати, пальцем указывая на Ваньку. – Вот он, мой суженый! А не вы!
– Суженый! – скривился незнакомец. – Это холоп мой, Ванька, – презрительно сказал он. – Смерд по происхождению, потому как смердит от него, как от козла вонючего. Иди сюда и приветствуй барыню, смерд.
Ванька на негнущихся ногах подошёл к кровати, не смея взглянуть на Пульхерию:
– Доброго вам здоровья, барыня, – с трудом вымолвил он. – Желаю вам счастья в супружестве и долгих лет жизни…
Хлоп! – раздался удар, и Ванькина голова мотнулась вперёд.
– Как ты приветствуешь хозяйку! – язвительный голос хозяина был хуже пощёчины. – На колени да руку целуй!
Парень упал на колени и хотел было припасть к дрожащим пальчикам Пульхерии, но она отдёрнула руку и слабо ахнула:
– Нет… как же… это ведь обман! Вы обманули меня, Александр Андреич! Обманули! Я вам доверилась, а вы… За что?! – надрывно вскрикнула она, и слёзы брызнули из глаз.
Ванька поднял голову и взглянул на обезумевшую девушку, его щёки тоже были мокры:
– Простите меня ради Христа, Пульхерия Ивановна, я человек подневольный: что приказали, то и сделал…
– Это, наконец, становится скучно! – брезгливо бросил Саша, не спускавший глаз с жены и с камердинера. – Хватит комедию ломать! Пшёл вон отсюда, холоп! А ты, – обратился он к Пульхерии, – приведи себя в порядок и выходи к гостям, да веди себя как приличествует положению – как будущая хозяйка дома! Никаких слёз!
Ванька встал и медленно, словно старик, поплёлся к двери, ноги отказывались служить, в голове мутилось, стопудовой плитой навалилась вина.
– Нет уж, сударь, не смейте мне приказывать! – тихий, но твёрдый девичий голос заставил его остолбенеть. – Вы совершили подлость, в вас нет ни капли дворянской чести, и я не намерена вас слушаться!
Раздался звук хлёсткого удара и удивлённый вскрик. Ванька с остановившимся сердцем обернулся: новоиспечённый муж схватил новобрачную за косу и запрокинул её голову, Пульхерия держалась за щёку.
– Вот что я скажу тебе, дура, – с тихим бешенством заговорил Саша прямо ей в лицо, – я здесь полновластный господин, все, даже матушка, слушаются меня, так что выйдешь из повиновения – сгною! И следа от тебя не останется! Поняла?!
Пульхерия молчала.
– Поняла?!! – ещё свирепей повторил он и тряхнул её.
– Да, – тихо сказала девушка.
Саша ещё раз тряхнул её и отпустил:
– Ну, всё, значит, оправляйся, и пойдём! А ты что здесь торчишь, дурак! – чаша тяжёлого хрусталя полетела Ваньке прямо в голову. Он чуть отшатнулся, и она разбилась о стену, осколки брызнули искрящейся россыпью и поранили юноше лицо, глаза он успел закрыть. Пульхерия ахнула и прижала ладонь к груди, Ванька, утерев кровь со щеки, вышел из комнаты, Саша схватил графин с вином, стоящий на прикроватной тумбочке и отхлебнул прямо из горлышка.
– Хватит ахать и охать! – грубо сказал он. – Пошли!
***
Прошла неделя, показавшаяся и Ваньке, и Пульхерии годом… Саша еженощно пытался склонить жену к исполнению супружеского долга, но она все время отговаривалась: то немочью женской, то слабостью. Пульхерия понимала, что долго так продолжаться не может, но даже мысль о физической близости ввергала её в состояние паники: Саша был ей противен, она дотронуться до него не могла себя заставить, а уж представить, что он её целует…Бррр! Девушку сразу передёргивало.
А Саша потихоньку свирепел. Неуступчивость жены, её отказ предоставить то, на что он считал себя полноправным господином, злили его, и он срывался на дворовых, раздавая оплеухи да затрещины и трепля девок за косы. Дворня недоумевала: барин не только не смягчился, но стал ещё злее прежнего. Лишь Елизавета Владимировна ничего не замечала: опьянённая исполнением заветного желания, она проводила много времени в церкви, молясь о внуках и о благополучии молодых.
Ванька и Пульхерия виделись несколько раз в день обязательно: когда трапезничали, камердинер прислуживал господам, частенько Саша посылал его за какой-либо надобностью в покои жены, порой Пульхерии он требовался по мелким поручениям, девушку она не привезла с собой: Палаша разболелась, местные горничные ей прислуживали в опочивальне, а для подай-принеси Пульхерия призывала Ваньку, который с превеликой охотой исполнял её немудрящие просьбы. Каждый раз он не смел поднять на хозяйку глаз, боясь, что её бледное личико, трогательное в своём недоумении, уничтожит его сердце… Вину он чувствовал неизбывную, время шло, а тяжесть не спадала…
Напряжение росло с неуклонной силой, атмосфера в доме стала похожей на гноящийся нарыв, который физически ощущали все, кроме Елизаветы Владимировны. Гноище неизбежно должно было прорваться, и вот это произошло… в самый неподходящий момент, как уж водится.
На восьмой день после венчания, после очередной бесплодной ночи, семейство Зарецких завтракало в узком кругу. Кроме Ваньки, им прислуживала только одна горничная, которая приносила блюда с кухни и передавала их камердинеру, а он уже разносил господам.
– Душа моя, – ласково обратилась Елизавета Владимировна к Пульхерии, – что-то ты нездорово выглядишь сегодня. Что такое, деточка? Только скажи, я мигом лекаря призову, он все недуги твои исцелит! Негоже молодой-то болеть после свадьбы.
– Всё хорошо, матушка, – еле слышно ответила девушка, не поднимая глаз. Глубокие тени пролегли под глазами синими венчиками: она опять полночи открещивалась от притязаний супруга, а другие полночи ей не давали сомкнуть глаз горькие мысли. О чём только не думала Пульхерия длиннющими ночами! Сначала проклинала свою судьбу, сыгравшую с ней так жестоко, молилась Богородице, пытаясь узреть в случившемся промысел Божий и понять, как ей жить, негодовала на Ваньку, из-за которого оказалась в золочёной клетке своих надежд и мечтаний, ненавидела Сашу… Просто ненавидела всем сердцем, чуя в глубинах его души такое страшное, грязное и мерзкое, что язык не находил слов, как это всё поименовать. Страстно желала Пульхерия вернуть время вспять и никогда не соглашаться на этот брак! Но… воротить ничего было нельзя…
Все эти бесплодные мысли и переживания терзали её душу ежеминутно, девушка не знала никакого покоя и стала, действительно, похожа на больную.
В ответ на её слова Саша хмыкнул и продолжил жевать.
– Что-то ты, сынок, плохо заботишься о жене! – мягко укорила его мать. – Посмотри-ко, молодая ни жива ни мертва. Или плохо ты ей угождаешь, что она вянет у нас, аки цветочек без поливу?
– Этому цветочку, – пробормотал Саша, – надобен другой садовник.
– Что? – не расслышала матушка. – Что, сыночка?
– Ничего, матушка, всё образуется, просто не привыкла она ещё, да, жена?
– Не привыкла, – шепнула девушка и незаметно смахнула слезинку, жемчужинкой выкатившуюся на бледную щёчку. Никто не увидел её лёгкого движения, никто… кроме Ваньки, не спускавшего горящего взора с Пульхерии. Его состояние было сродни карасю, которого поджаривали на сковороде. Мучился он неимоверно: вина не давала поднять голову, а жесточайшая ревность застила глаза: как представит, что Саша делает с его голубушкой в опочивальне, так волком выть хотелось, бежать не останавливаясь. Горело всё внутри, мысли мозг пожирали, как ненасытные черви. Ванька думал, что со временем сможет смирить себя, но куда там! чем больше дней минуло, тем непереносимей ему становилось. Увидев слезинку на щеке любимой, он прямо задрожал от боли, а поскольку как раз наливал своему хозяину вина, то пролил его на белоснежный манжет.
– Ты что, дурак! Совсем ошалел?! – рявкнул Саша и отвесил ему сильнейшую пощёчину. Ванька отшатнулся, с трудом удержавшись на ногах. Пульхерия ахнула и прижала ладонь ко рту, Елизавета Владимировна осуждающе воскликнула:
– Саша! – но всё это ещё боле разозлило молодого барина, он вскочил, занёс руку для следующей оплеухи, Ванька инстинктивно прикрыл лицо локтем, и Саша со всей силы обрушил удар на мощное предплечье крепостного. Вскрикнул от боли и уже другой рукой вцепился слуге в волосы:
– Не сметь закрываться, не сметь! – беснуясь, кричал он и рвал Ваньку за волосы, заставляя опуститься на пол. Когда слуга упал на колени, несколько раз ударил его по лицу, разбив губы и нос…
– Александр! – гневно вскричала пришедшая в себя Елизавета Владимировна. – Остановись! Приди в себя!! Я приказываю тебе!
Окрик матушки подействовал на сына, он прекратил избивать слугу и остановился, тяжело дыша. Ванька, сглатывая кровавую слюну, чтоб не замарать господский пол, шатаясь, распрямился, прижав рукав к лицу. Пульхерия, замерев, смотрела на происходящее, глаза её метали молнии, она порозовела от возмущения.
– Александр Андреич! Что ж это такое?! – воскликнула она. – Как вы можете так обращаться с людьми?!!
– Захочу – вообще убью! – уже совершенно равнодушно сказал Саша. – А если всё останется по-прежнему, – он со значением посмотрел на жену, – убью завтра же.
Пульхерия задохнулась. Елизавета Владимировна строго сказала:
– Ваня, иди приведи себя в порядок!
Слуга поплёлся к двери, но грозный оклик хозяина остановил его:
– Стой, холоп!
– Что, ваша милость? – глухо пробормотал он.
– Прибери за собой, свинья! – барин ткнул пальцем в пол, на котором тускло мерцали кровавые брызги. Ванька, опустившись на колено, рукавом затёр кровь.
– Можно идти, Александр Андреич? – спросил, не поднимаясь с колен.
– Иди, свинья, – милостиво разрешил он.
– Александр! Что ты творишь!! Учили ли мы тебя этому?! – гневно обратилась к сыну Елизавета Владимировна.
– Прости, матушка, не сдержался; не хотел, да кружев жалко стало: ведь ты их для меня из Италии выписывала! Вспылил.
– Отец твой тоже горяченек был, – барыня слегка остыла. – Но так поступать не след, сын мой! Мы с твоим отцом людей не обижали! И тебе то же завещаем!
– Ну, матушка, прости, – Саша омыл руки в чаше с розовой водой и брезгливо стряхнул капли. – Давайте же трапезничать!
Ванька, по-прежнему прижимая к лицу рукав, вышел из господского дома и пошёл на скотный двор, там был колодец, а рядом с ним всегда стояла лохань, полная воды, из неё частенько пила всякая барская живность.
– Вот и я такая же господская скотина, – пробормотал парень, глядя на своё отражение; равнодушная вода, впрочем, ничего из ряда вон выходящего не показала. Ванька осторожно умылся, ощупал распухшую губу, нос и усмехнулся, вспомнив искажённое злобой лицо хозяина. Почему-то страшно ему не было, обидно тоже, только смешно. Он присел, оперся спиною на сруб и закрыл глаза. Вдруг лица осторожно коснулись маленькие девичьи ручки, не белые, мягкие, а жёсткие, грубые от работы. Кто-то вопросительно промычал. Ванька разлепил веки и увидел Дуньку-птичницу, в глазах её был вопрос и тревога.
– Да барин маленько стукнул, ничё, Дуня, не страшно!
Но девка всплеснула руками и умчалась, вернувшись через минуту с малой мисой, в которой была целебная мазь бабушки Миронихи из свежих листьев зверобоя и шалфея со свиным нутряным салом, стала осторожно втирать. Ванька попытался отвести её руки, но она упрямо трясла головой и мычала. Пришлось подчиниться и дать себя полечить. Голова болела от ударов, но это было ничего. А вот боль и жалость, плеснувшиеся в глазах Пульхерии, мучили сильней.
«Эх, я дурак, – думал он, – зачем закрывался, зачем не стерпел?! Заставил голубушку страдать… Дурак, он и есть дурак!» Так Ванька ругал себя за то, что опять невольно причинил боль девушке, уже изрядно пострадавшей из-за него.
– Спаси тебя Бог, Дуня! – прошепелявил он. – Пойду я.
Девушка поднялась:
– Ихади ечеом! – и подкрепила слова жестами.
– Приду, приду, – покивал головой Ванька, встал и, пошатываясь, побрёл обратно к господскому дому. Дунька смотрела ему вслед, сдвинув брови.
День прошёл ни шатко ни валко. Ваньку к себе никто не требовал, молодой барин укатил куда-то, Елизавета Владимировна молилась в церкви, Пульхерия Ивановна не выходила из покоев и ни о чём не просила, так что беспокойство, снедавшее Ваньку, ничем нельзя было унять; а уж как он желал хоть одним глазком взглянуть на свою любушку, один Бог ведает!
«Свою! – опять обругал себя Ванька. – Какая она твоя… холоп ты смердящий… знай своё место…» Но несмотря ни на что, остаток дня тёрся недалече от господских покоев, чтобы быть под рукой у Пульхерии Ивановны, если вдруг нужда возникнет.
Вечером барин воротился, откуда – не сказал никому, лишь отмахивался рукой на все матушкины вопросы, призвал к себе Ваньку, но иначе как «холоп» и «скотина» к нему не обращался, сухо отдавал приказы, на распухшую физиономию даже не взглянул и отпустил, сказав, что ночью его услуги не понадобятся.
Ванька, взяв грязную рубаху, пошёл на речку сполоснуться и замыть кровавые пятна. На берегу он разделся и минутку постоял, вдыхая ароматный ночной воздух…
Луна светила ярко, неверные блики на воде будоражили душу, маня уйти, вселяя неисполнимые надежды; на противоположном берегу мельтешили огоньки; трещали цикады и посвистывала какая-то ночная пичужка… Тихий ветерок шевелил береговую траву, несильное течение волновало водоросли… Всё вокруг дышало покоем и умиротворением…