Кукушонок

Но самое страшное – и самое сладкое – начиналось ночью. Секс у нас в последние месяцы был… ну, скажем честно, никакой. Редкий, быстрый, с привкусом вины и алкоголя. Лиза решила компенсировать простой. Это было похоже на марафон. Или на гладиаторский бой. Она затаскивала меня в постель едва ли не сразу после ужина. Она была ненасытной, изобретательной и – что пугало меня больше всего – громкой. Раньше мы старались вести себя тихо, как мыши, я даже в шутку называл это «мышиный секс». Стены в сталинках толстые, но слышимость через вентиляцию бывает коварной, да и дверь не сейфовая. Теперь Лиза орала. Она стонала, вскрикивала, называла меня по имени так, что, наверное, слышали соседи снизу. Кровать билась изголовьем о стену, выбивая ритм какой-то первобытной пляски.

– Лиз, тише… – шипел я, зажимая ей рот ладонью в самый пиковый момент. – Ксюша же… Она кусала мою ладонь. Смотрела в темноте блестящими, дикими глазами.

– Плевать, – выдыхала она мне в ухо горячим шепотом. – Пусть слышит. Пусть знает, чьё это место. Пусть знает, кто здесь женщина, а кто – приживалка. И продолжала. Ещё громче. Нарочито громко.

Я понимал, что это не любовь. И даже не страсть в чистом виде. Это была маркировка территории. Лиза метила меня звуком, запахом, царапинами на спине. Она кричала не для меня. Она кричала для той, что лежала за стеной, вжавшись в подушку. Это было жестоко. Но, черт возьми, это работало. Я чувствовал себя султаном, за которого бьются две наложницы, и мужское эго, эта примитивная обезьяна внутри, довольно урчало.

Утром Ксюша выходила к завтраку бледная, с темными кругами под глазами. Она не смотрела на нас. Она молча жевала свой тост, и в каждом её движении сквозила такая концентрированная ненависть, что молоко в холодильнике должно было скиснуть. Лиза же сияла. Она накладывала мне добавку, гладила по руке, целовала в макушку.

– Тебе надо хорошо питаться, милый. Ты много сил тратишь. И косила глазом на Ксюшу.

Ксюша молчала. Она перестала жаловаться. Перестала пытаться обнять меня при Лизе. Она затаилась. Но я видел её взгляд. Один раз я случайно поймал его в отражении оконного стекла вечером. Она смотрела на Лизу, которая что-то резала у плиты. В этом взгляде не было детской обиды. Там был холодный, математический расчет. Так сапер смотрит на сложный механизм бомбы, выбирая, какой провод перерезать – синий или красный. Она что-то задумала. Я чувствовал это спинным мозгом. Лиза победила в битве за тело, но войну за разум она ещё не выиграла. А Ксюша, судя по всему, решила сменить тактику и ударить туда, где у нас не было защиты.

Декабрь в Москве – это не время года. Это состояние массового психоза. Город превращается в одну гигантскую, сверкающую гирляндами пробку, в которой люди пытаются успеть доделать то, что не успели за год, и купить подарки тем, кого они в глубине души терпеть не могут. Воздух пахнет мандаринами, выхлопными газами и дедлайнами.

В ту пятницу Лиза умотала из дома ни свет ни заря.

– Я к Светке! – крикнула она из прихожей, натягивая сапоги. – В Медведково! Сто лет не виделись, посидим, потрещим. Буду поздно, ужин в холодильнике!

Светка – это её старая подруга, дама с бурной личной жизнью и географическим кретинизмом. Медведково – это, конечно, формально Москва, но философски – уже где-то на подступах к Нарнии. Ехать туда – подвиг. Я только хмыкнул, не отрываясь от ноутбука. Пусть едет. Чем меньше Лизы дома, тем спокойнее атмосфера. В последнее время её гиперактивность (и сексуальная, и хозяйственная) начала меня утомлять.

Ксюша вернулась из школы после обеда. Вид у неё был такой, словно она разгружала вагоны с углем, а не грызла гранит науки. Рюкзак полетел в угол, сама она стекла по стене на пуфик.

– Ужас, – выдохнула она, закатывая глаза. – Просто ад. Контрольная по алгебре, диктант по русскому, и еще биологичка решила, что мы должны знать строение дождевого червя так, будто собираемся его оперировать.

– Тяжело в учении – легко в бою, – выдал я дежурную фразу, выходя в коридор.

Ксюша улыбнулась. Устало, но тепло.

– Дядя Паша, ты дома? Класс. А то я думала, опять одна буду куковать. Она прошла на кухню, налила воды. Я прислонился к косяку, наблюдая за ней. Она действительно выглядела измотанной. И какой-то… беззащитной.

– А тётя Лиза где? – спросила она, делая глоток. – Ушла куда-то?

– К Светке поехала. В Медведково. Ксюша поперхнулась водой. Закашлялась, вытирая губы тыльной стороной ладони.

– Куда? К Светке? Она посмотрела на меня с искренним недоумением.

– Ну да. А что такого?

– Да нет, ничего… – она пожала плечами, но как-то неуверенно. – Просто странно. Я думала, она с тем Сашей встречается.

– С каким Сашей? – я почувствовал, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, образовался ледяной комок.

Ксюша тут же сделала шаг назад, выставив ладони.

– Ой, дядя Паша, забудь. Я, наверное, перепутала. Мало ли с кем она болтала. Может, это коллега. Или курьер.

– Ксюша, – мой голос упал на октаву. – Какой Саша? Что ты слышала?

– Ну… – она помялась, теребя край юбки. – Вчера вечером. Ты в душе был. У тёти Лизы телефон зазвонил, она схватила его и ушла на балкон. А дверь плотно не прикрыла. Я мимо шла, воды попить. Слышу – воркует. Голос такой… ну, ты знаешь. Медовый. Как с тобой раньше. «Сашенька, да, конечно, завтра… Жду не дождусь… Я тоже скучаю…».

Она виновато посмотрела на меня. – Дядя Паша, честно, может, это просто друг? Ну бывает же дружба между мужчиной и женщиной? Светка, Сашка… Похоже же звучит? Может, мне послышалось? А может Саша, это вообще женщина? Есть же женское имя – Александра…

«Послышалось». Ага. Весь остаток дня я ходил как контуженный. В голове крутилось это «Сашенька». И «жду не дождусь».

Лиза вернулась поздно, около десяти. Веселая, раскрасневшаяся с мороза. От неё пахло холодом и… духами. Слишком сильно пахло. Как будто она вылила на себя полфлакона, чтобы заглушить другой запах.

– Ох, пробки – жесть! – тараторила она, скидывая шубу. – Светка, представляешь, похудела на десять кило! Развелась со своим придурком, теперь в йогу ударилась. Мы в кафе сидели, так она только траву жевала…

Я смотрел на неё и не слышал ни слова. Я смотрел на её губы. Помада была чуть смазана в уголке. Или мне показалось? И глаза… Глаза блестели как-то уж слишком ярко. Не как после посиделок с подругой, а как после хорошего секса.

– Паш, ты чего такой смурной? – она осеклась, заметив мой взгляд.

– Устал, – отрезал я. – Голова болит.

Червь сомнения – это страшная штука. Он не ест тебя сразу. Он откусывает по кусочку. Следующие два дня я превратился в параноика. Я прислушивался к её звонкам. Я следил, как она кладет телефон – экраном вниз или вверх. Лиза вела себя как обычно, но теперь каждое её действие казалось мне подозрительным.

Развязка наступила во вторник. Вечер. Лиза пошла в душ. Свой айфон она бросила на тумбочке в спальне. Небрежно так, демонстративно. Мол, скрывать мне нечего. Я сидел на кровати, читал книгу (вернее, делал вид, что читаю, а сам буравил взглядом черный прямоугольник гаджета). И тут он ожил. Короткая вибрация. Экран вспыхнул. Я наклонился. Сообщение в Телеграме. Аватарка: черно-белое фото какого-то хмыря. Скулы, модная стрижка, взгляд с поволокой. Типичный альфа-самец из Тиндера. Имя контакта: «Сашенька». Текст сообщения был скрыт настройками приватности, но самого факта наличия «Сашеньки» мне хватило, чтобы планка упала окончательно.

Дверь ванной открылась. Лиза вышла, замотанная в полотенце, распаренная, розовая.

– Ох, хорошо-то как… Паш, ты не видел мой крем для тела?

Я молча взял телефон и протянул ей. – Тебе звонили.

– Кто? – она улыбнулась, протягивая руку.

– Сашенька, – сказал я.

Улыбка сползла с её лица, как старая штукатурка. Она выхватила телефон, уставилась в экран.

– Что? Какой еще Сашенька?

– Тот самый, – я встал. – С которым ты в пятницу встречалась. В Медведково. Или где у вас там гнездышко было?

– Паша, ты больной? – она подняла на меня глаза. В них был искренний ужас. – Я не знаю никакого Сашеньки! Это бред! Она судорожно тыкала пальцем в экран, пытаясь разблокировать телефон мокрыми руками. Face ID не срабатывал. – Я не знаю, откуда это взялось! – почти кричала она. – У меня нет таких знакомых!

– Хватит врать! – рявкнул я. – Ксюша мне еще в пятницу сказала, что ты с каким-то мужиком договаривалась! Я не верил, думал – показалось ребенку! А теперь что? Тоже показалось?

– Ксюша? – Лиза замерла. Её лицо вдруг стало жестким, каменным. – Ах, Ксюша… Она медленно повернулась к двери. – Ксения!!! – заорала она так, что стекла задребезжали. – А ну иди сюда, дрянь!

В коридоре послышались шаги. Легкие, быстрые. Ксюша заглянула в спальню. В пижаме, приличной, с котиками, с книжкой в руках. Глаза круглые, испуганные.

– Что случилось? Тетя Лиза, зачем ты кричишь?

– Ты! – Лиза ткнула в неё телефоном. – Ты это сделала! Когда? Когда я в туалет выходила? Или пока я спала? Ты переименовала контакт? Или добавила левый номер? Говори, сука! Она двинулась на девочку. Полотенце упало на пол, но Лиза даже не обратила на это внимания.

Ксюша попятилась, прячась за косяк.

– Я? – её губы задрожали. – Тетя Лиза, ты о чем? Я вообще твой телефон не трогала! Я даже пароля не знаю! Ты же сменила его неделю назад!

Это была правда. Лиза действительно сменила пароль (кстати, зачем?). Я знал это, потому что сам видел, как она его вводила.

– Врешь! – визжала Лиза. – Ты подсмотрела! Ты всё подстроила! Паша, не слушай её! Это подстава! Она хочет нас развести!

Я смотрел на жену. Истеричную, голую, орущую на ребенка. И смотрел на Ксюшу. Маленькую, напуганную, прижимающую к груди учебник. И смотрел на телефон, где светилось проклятое имя «Сашенька».

– Лиз, – сказал я устало. – Прекрати этот цирк.

– Цирк?! – она повернулась ко мне. – Ты веришь ей? Опять?! Паша, включи мозг! Зачем мне записывать любовника как «Сашенька»? Я что, идиотка? Я бы записала его как «Маникюр» или «Налоговая»! Это же детский сад! Это почерк подростка!

Аргумент был логичным. Железным. Но логика отключается там, где начинаются эмоции. А эмоции говорили мне другое: Лиза в последнее время вела себя странно. Секс этот бешеный. Фитнес. Диета. Может, «детский сад» – это именно то, на чем прокалываются взрослые тетки, потерявшие голову от молодого жеребца?

– Я не знаю, Лиз, – сказал я. – Я уже ничего не знаю. Просто… убери это. И оденься, здесь ребенок. Смотреть противно.

Лиза задохнулась от возмущения. Она открывала и закрывала рот, как в телевизоре с выключенным звуком. Потом швырнула телефон на кровать.

– Будьте вы прокляты, – прошипела она. – Оба. И ушла в ванную, хлопнув дверью так, что с полки упала рамка с нашей свадебной фотографией. Стекло треснуло. Символично.

Ксюша стояла в дверях, не шевелясь.

– Дядя Паша… – тихо сказала она. – Я правда не трогала. Честно-честно. Может, это спам? Сейчас мошенники всякие пишут…

– Иди спать, Ксюш, – я потер лицо ладонями. – Пожалуйста. Просто иди спать.

Она кивнула. – Спокойной ночи, дядя Паша. Ты держись.

И ушла. А я остался сидеть на кровати, глядя на треснувшее фото. Историю мы, конечно, замяли. Лиза клялась, что это ошибка, глюк, чья-то злая шутка. Удалила этот контакт при мне (там даже номера не было видно, что только добавило подозрений). Но осадок остался. Густой, горький, как кофейная гуща на дне чашки, которую забыли помыть неделю назад. Я перестал верить Лизе. Окончательно. А Ксюша… Ксюша снова стала идеальной дочерью. Только теперь, когда она подавала мне кофе, я ловил себя на том, что смотрю на её руки и думаю: а могла ли она подобрать пароль? Или подсмотреть? Теоретически могла. Но почему-то эта мысль пугала меня гораздо меньше, чем мысль о том, что у Лизы есть «Сашенька». Потому что, если это сделала Ксюша – значит, она борется за меня. А если Лиза завела любовника – значит, я ей не нужен. И моему эго было приятнее жить с маленьким монстром, который меня любит, чем с женой, которая меня предала».

Глава 5

Новый год в России – это не праздник. Это контрольный выстрел в голову уходящему году. Это марафон на выживание, где финишная ленточка натянута между тазиком оливье и речью президента. Город стоял в десятибалльных пробках, торговые центры напоминали муравейники, в которые плеснули кипятком, а народ скупал всё, что не приколочено, с таким остервенением, будто первого января наступит не похмелье, а зомби-апокалипсис.

Генка позвонил за неделю до часа Икс.

– Пашка! – орал он в трубку так, что мне пришлось отодвинуть телефон от уха. – Короче, тема такая. Дача, баня, шашлык, водка, лоси!

– Живые? – уточнил я.

– Кто? А, лоси… Не, лоси в лесу, а у нас будут дамы и танцы. Собираемся всей бандой. Ты, Лизка, Серёга с Ленкой, Толян… Короче, старая гвардия. Отказ не принимается, я уже мяса на маринад заказал столько, что можно накормить небольшую африканскую страну.

Я согласился сразу. Мне нужно было вырваться из квартиры. Стены нашей трешки давили, воздух был пропитан напряжением, как поролон – бензином. Хотелось на природу, к простым и понятным вещам вроде бани и пьяного трепа о политике.

Лизе идея понравилась. Она даже расцвела, в глазах появился тот самый блеск, который я не видел уже давно.

– Ой, классно! – она захлопала в ладоши. – Я как раз новое платье выгуляю! И Ленка там будет? Супер! А потом она добавила, как бы между прочим, поправляя прическу перед зеркалом:

– Ксюшу я отвезу к бабушке. Ну, к твоей маме. Или пусть дома посидит, большая уже. Нечего ей там делать, компания взрослая, разговоры, сам понимаешь… пьянка.

Я замер, не донеся чашку до рта.

– Нет, – сказал я. – Она едет с нами.

Лиза резко обернулась. Улыбка сползла с её лица, как наклейка.

– Паш, ты в своем уме? Это Новый год! Взрослая тусовка! Что ей там делать? Сидеть в углу и слушать сальные анекдоты Толяна?

– Генка сказал – с семьями. Ксюша – часть семьи. Точка.

– Она мне не семья! – выплюнула Лиза. – Она кукушонок! Я хочу отдохнуть, Паша! Хоть одну ночь побыть без её надзора, без этих её глазок, которые всё сканируют! Я хочу просто напиться и расслабиться!

Мы орали друг на друга час. Лиза плакала, швыряла подушки, обвиняла меня в том, что я тащу «эту тварь» везде, даже в постель (она всё не могла забыть тот случай). В конце концов, мне это надоело.

– Всё, – я поднял руку, прерывая её поток сознания. – Надоел этот цирк с конями. Слушай меня внимательно, Лиза. Варианта два. Первый: мы едем все вместе, ты ведешь себя прилично, мы изображаем счастливую семью. Второй: мы с Ксюшей едем вдвоем, а ты сидишь дома, пьешь свой кефир и смотришь «Голубой огонек». Выбирай. Время пошло.

Лиза посмотрела на меня с ненавистью. Настоящей, черной ненавистью. Но она знала, что я не блефую.

– Ну ты и сволочь, – прошипела она. – Ладно. Пусть едет. Но если она испортит мне праздник…

Тридцать первого мы собирались долго. Мужчине, чтобы собраться, нужны чистые носки, джинсы и пять минут времени. Женщине нужна вечность и отдельная вселенная. Я уже прогрел машину, выгулял Боцмана (которого мы решили оставить отцу, слава богу), покурил, почитал новости. Их всё не было. Наконец, дверь открылась.

Сначала вышла Лиза. Она действительно постаралась. Темно-синее бархатное платье в пол, с разрезом до бедра. Глубокое декольте, волосы уложены в сложную высокую прическу, открывающую шею. Она выглядела дорого, статусно, хищно. Похудение пошло ей на пользу – скулы заострились, в движениях появилась резкость.

А следом из своей комнаты вышла Ксюша. Я моргнул. Потом еще раз. У меня возникло ощущение, что я перебрал с шампанским еще до начала банкета. На Ксюше было платье. Темно-синее. Бархатное. В пол. Нет, фасон был чуть скромнее – разрез пониже, вырез поменьше, но цвет и фактура ткани совпадали идеально. И волосы. Она уложила их в такую же высокую прическу, выпустив пару локонов у висков. Точно так же, как Лиза. Они стояли рядом в прихожей, и это выглядело жутко. Как будто кто-то взял Лизу и сделал её копию, только отмотал настройки возраста на двадцать лет назад и добавил фильтр «невинность».

– Что это? – тихо спросила Лиза. Её голос дрожал.

– Ой, тетя Лиза! – Ксюша всплеснула руками. – Мы как близнецы! Прикольно, да? Я просто нашла этот бархат в шкафу, ты говорила, что будешь шить шторы, но передумала… Я отнесла в ателье, мне сшили! Мы будем самыми красивыми! Family look!

Лиза стояла, хватая ртом воздух. Я видел, как у неё дергается веко. «Family look». Ага.

– Поехали, – буркнул я, хватая сумки. – Опоздаем.

Ехали молча. Минское шоссе, слава богу, летело. Все нормальные люди уже сидели за столами, дорезая салаты, а опоздуны вроде нас неслись по левой полосе, моргая фарами. В салоне пахло смесью двух духов – тяжелых, вечерних Лизиных и легких, цветочных Ксюшиных. Эта смесь была удушающей. Ксюша сидела сзади, тихонько подпевала радио. Лиза смотрела в окно, на пролетающие мимо заснеженные елки, и её профиль, отраженный в стекле, казался высеченным из камня.

Дача у Генки была что надо. «Домик в деревне» по-русски. Двести пятьдесят квадратов калиброванного бруса, участок с корабельными соснами, баня, гараж на две машины. Из труб валил дым, окна светились теплым желтым светом, на крыльце мигала гирлянда. Мы ввалились в дом, впуская клубы морозного пара.

– О-о-о! Явились, не запылились! – Генка, уже изрядно теплый, в свитере с оленями и дурацком колпаке Санта-Клауса, сгреб меня в охапку. – Пашка! Штрафную! Срочно!

Генка – это не просто приятель. Это мой лучший друг, брат, с которым мы еще в армии одну кашу ели. Мы с ним прошли всё: и безденежье, и неудачи в бизнесе, и первые шальные деньги. Лет восемь назад у нас даже совместный бизнес был, крутили дела. Потом разошлись по направлениям – мирно, без обид. Сейчас он взлетел повыше меня, занимается серьезным строительством, но на нашей дружбе это никак не сказалось. Мы – не разлей вода. Сам он – крепкий, коренастый мужик, настоящий русский медведь. Громкий, широкий, надежный как скала.

Рядом с ним тут же нарисовалась Маша, его жена. Именно на их свадьбе я когда-то встретил Лизу. Маша была Генке под стать – чуть полноватая, уютная, с таким добрым лицом, что казалось, улыбка с него не сходит даже во сне.

– Проходите, проходите, замерзли наверное! – суетилась она.

В огромной гостиной, где посредине стоял длинный стол, уставленный едой, гудело человек десять. Народ был разношерстный, но свой. Вон Серёга – айтишник, вечно лохматый и в очках. Вон Толян – бизнесмен средней руки, громкий, с золотой цепью на шее. Это всё изначально были Генкины друзья, он меня с ними познакомил сто лет назад, но компания давно сложилась и устоялась. Мы в шутку называли себя «стаей». Лиза в эту стаю влилась легко, стала своей в доску, неотъемлемой частью этой самой «стаи».

Да и Ксюша здесь была не чужой. В августе мы уже возили её сюда на шашлыки. Представили всем, и она тогда произвела фурор. Вежливая, веселая, помогала Маше резать салаты, смеялась над шутками Толяна. «Стая» её приняла. Для них она уже была частью нашего круга.

Жены, подруги, чьи-то дети, которые уже носились по второму этажу, топоча как стадо слонят. Музыка орала, пахло мандаринами, хвоей и запеченным гусем. Когда Лиза и Ксюша сняли верхнюю одежду, в комнате повисла секундная пауза. Народ оценил перформанс. Две женщины в одинаковом синем бархате. Большая и маленькая. Оригинал и улучшенная копия.

– Ни фига себе! – присвистнул Толян, отставляя бокал. – Лизка, это у вас флешмоб такой? Прикольно! А Ксюха-то вымахала! Невеста прям!

Лиза натянула улыбку – резиновую, страшную.

– Стараемся, – процедила она сквозь зубы.

Ксюша же просияла. Она тут же включила обаяние на полную катушку.

– Здрасьте всем! Дядя Толя, вы похудели! Тетя Маша, какое платье красивое! Она впорхнула в компанию, как родная. Никакой стеснительности. Никакой зажатости. Я смотрел на это и думал: вечер только начался, а мне уже хочется выпить той самой штрафной. И не стопку, а сразу стакан. Потому что этот вечер обещал быть долгим. И, судя по искре, проскочившей между Лизой и Ксюшей, когда они одновременно потянулись к вешалке, – взрывоопасным.

К полуночи градус веселья достиг той критической отметки, за которой начинается энтропия. Салаты превратились в месиво, тосты – в невнятное мычание, а танцы напоминали конвульсии эпилептиков под «Дискотеку Аварию». Лиза пила. Нет, она не просто пила. Она уничтожала себя с методичностью камикадзе. Месяц воздержания, фитнеса и здорового образа жизни пошел прахом за два часа. Организм, отвыкший от этанола, мстил жестоко. Лиза опьянела не весело и легко, а тяжело и мутно. Её красивое бархатное платье сбилось набок, бретелька сползла, прическа растрепалась, превратив её в безумную версию Мардж Симпсон. Она бродила между гостями, шатаясь, цепляясь за мебель, и глаза у неё были пустые и страшные.

Я стоял у камина с Генкой. Мы курили (хотя обычно Генка категорически запрещал курить в доме, но сегодня законы физики и морали были отменены в честь праздника) и говорили о чем-то вечном – кажется, о курсе доллара или о том, почему в «Иронии судьбы» Ипполит – единственный нормальный мужик, которому просто не повезло связаться с инфантильной бабой.

Генка выпустил струю дыма в дымоход и посмотрел на меня как-то искоса, серьезно.

– Слушай, Паш… а как у вас там вообще? В целом… спокойно всё? Он замялся, подбирая слова. – А то мне показалось, пока вы раздевались, что Лизка с Ксюхой как-то… не очень, в общем. Искрит между ними. Натянуто всё, как струна. Ну, ты понял, да?

Я тяжело вздохнул и стряхнул пепел прямо в огонь.

– Да нормально в целом, Ген. Жить можно. Но, если честно… Лиза уже в край достала. Со своими придирками, с этой вечной паранойей. Ей везде враги мерещатся. Я отхлебнул виски из стакана. – Кажется, что не любит она девчонку совсем. Не принимает. Ищет подвох там, где его нет. И вообще, такое ощущение, как будто территорию делят. Знаешь, как две суки в одной конуре. Хотя Ксюша – золотой ребенок, реально. Такая молодец, старается, отличница, по дому шуршит. А Лиза всё недовольна. Ревнует, что ли… Хрен её поймет в общем. Устал я миротворцем работать, сил нет.

– Паш, – Генка вдруг ткнул меня локтем в бок. Жестко так, ощутимо, прерывая моё нытьё. – Эй. Глянь. Твои, кажется, щас сцепятся.

Я повернул голову. Сквозь табачный дым и мельтешение гирлянд я увидел сцену, достойную финала дешевой драмы. В углу, у наряженной елки, стояла Ксюша. В своем идеальном синем платье, с идеальной укладкой. Она вжалась спиной в бревенчатую стену, прижимая руки к груди. Лицо – маска ужаса. Бледная, губы дрожат, глаза огромные, как у олененка в свете фар.

На неё наседала Лиза. Жена нависала над девочкой, как падающая Пизанская башня. Она что-то орала. Из-за музыки слов было не разобрать, но интонация была понятна любому примату: агрессия. Чистая, дистиллированная, неконтролируемая злоба. Лиза размахивала руками, тыкала пальцем Ксюше в лицо, брызгала слюной.

– …тварь! Ты, сука, думаешь, я не знаю?! – прорезался вдруг её визгливый голос сквозь паузу в треке. – Ты всё, сука, продумала! Платье… Сашенька… Ты меня уничтожить хочешь?!

Ксюша мотала головой, что-то лепетала, пятилась, хотя пятиться было уже некуда. Гости начали затихать. Музыка почему-то показалась вдруг неуместно громкой.

– Паш, иди разберись, – буркнул Генка, бросая бычок в камин. – Некрасиво. Девочку напугает до заикания.

Я двинулся к ним. Ноги были ватными – я тоже выпил немало, но адреналин ударил в кровь, прочищая мозги.

– Лиза! – гаркнул я, расталкивая танцующих. – Прекрати!

Я не успел. Время, как это бывает в критические моменты, растянулось, превратившись в вязкую субстанцию. Я видел, как Лиза замахивается. Не по-бабьи, не пощечиной. Она замахнулась кулаком, от плеча, вкладывая в удар всю свою пьяную обиду, всю ревность, всю боль последних месяцев.

– Получай, тварь!

Удар пришелся в скулу. Звук был мерзкий. Мне даже показалось, что что-то хрустнуло. Голова Ксюши запрокинулась, она охнула и, не удержав равновесия на каблуках, рухнула на пол. Прямо на коробки с подарками под елкой.

– А-а-а! – завизжала какая-то женщина (кажется, Катя, жена Толяна).

Но Лиза не остановилась. В ней проснулся берсерк. Она с рычанием бросилась на упавшую девочку. Оседлала её, вцепилась одной рукой в волосы, чтобы зафиксировать голову, а второй начала молотить. Кулаком. По лицу. По этому красивому, юному лицу, которое так напоминало её собственное.

– Сдохни! Сдохни! Сдохни! – выла она в такт ударам.

Ксюша даже не защищалась. Она только закрыла лицо руками и тонко, на одной ноте, скулила. Вокруг начался ад. Кто-то кричал, кто-то тащил Лизу за платье, трещал рвущийся бархат. Я подлетел последним, но оказался самым эффективным. Я схватил жену за плечи и рванул на себя. Она была тяжелой, налитой свинцом ярости. Она не отпускала волосы Ксюши, вырывая клок.