Кукушонок

– Дядя Паша, а посиди со мной? Ну пожааалуйста! – это вечером, когда я уже клевал носом. – Мне страшно одной засыпать. Снится всякое.

И я сидел, вдыхая легкий аромат детского крема. Она лежала под одеялом, свернувшись калачиком, и рассказывала мне какие-то школьные байки, или спрашивала про мою работу, про машины, про детство. Она слушала так, как ни одна женщина в моей жизни не слушала. Впитывала. Иногда она просила обнять её.

– Просто подержи за руку, ладно? Рука у неё была узкая, прохладная. Она сжимала мои пальцы крепко, иногда прижималась щекой к ладони. Это было на грани. Я гнал от себя дурные мысли, списывая всё на дефицит отцовского внимания. Ну не было у ребенка отца, тянется к мужчине. Это нормально. Психология. Фрейд и всё такое.

Лизу это бесило. Я видел. Она ходила с поджатыми губами, иногда бросала фразы типа: «Может, хватит уже нянчиться? Ей двенадцать, а не пять».

В такие моменты Ксюша включала режим «ангел». Подбегала к Лизе, обнимала, чмокала в щеку:

– Тётечка Лиза, ты самая лучшая! Извини, я просто соскучилась по папе… ну, то есть, по дяде Паше. И Лиза таяла. Растекалась лужицей. Глупая, добрая Лиза.

А утра… Утра стали моим любимым временем. Лиза – «сова». Утром её поднять можно только с помощью домкрата и ведра ледяной воды. Она спала до последнего, потом носилась в панике. Ксюша вставала раньше меня. Я выходил на кухню после прогулки с собакой, а там уже пахло свежесваренным кофе. Не растворимой бурдой, а нормальным, из турки. На столе – горячие бутерброды, именно такие, как я люблю: сыр чуть расплавлен, но не течет.

– Доброе утро, – она стояла у плиты в аккуратном фартучке. Волосы собраны, ни следа заспанности. – Я твою рубашку погладила, та голубая мятая была. Повесила на стул.

Это был удар ниже пояса. По Лизе.

– Спасибо, Ксюш, – я садился за стол, чувствуя себя английским лордом. – А Лиза?

– Тётя Лиза спит, – Ксюша говорила это с едва заметной полуулыбкой. Сочувственной такой. – Пусть отдыхает. Она же устает… наверное.

В этом «наверное» было столько яда, что хватило бы отравить колодец. Но подано всё было под соусом заботы. Смотри, мол, я – маленькая, но я уже хозяйка. Я забочусь о тебе, кормлю, одеваю. А она – спит.

Она подавала мне одежду. Поправляла воротник перед выходом.

– Тебе очень идет этот цвет, дядя Паша. Глаза сразу такие… синие.

Я смущался. Мне тридцать пять лет, я взрослый циничный мужик, но, черт возьми, это было приятно. Мужское тщеславие – самая уязвимая мишень.

Лиза тоже начала что-то подозревать. Женщины – они как звери, чуют угрозу на гормональном уровне.

– Она ведёт себя не как ребенок, – сказала мне Лиза однажды вечером, когда Ксюша ушла в душ. – Паш, ты не видишь? Она… она как будто заигрывает.

– Лиз, ты в своем уме? – я даже рассмеялся. – Ей двенадцать! Какое заигрывает? У тебя паранойя. Или ревность к ребенку, что еще хуже.

Лиза замолчала, но взгляд у неё остался тяжелым.

А через пару дней, когда Ксюша пошла погулять с Боцманом, Лиза всё-таки решилась на откровенный разговор. Я тогда весь день мотался по делам (поставщик подвел, надо было срочно разруливать), но заехал домой перекусить по-быстрому. Кухня встретила меня пустым столом. Ни тарелок, ни запаха еды, только Лиза, которая бродила по периметру комнаты. От окна к холодильнику. От холодильника к плите. Три шага туда, три обратно. В руках она душила кухонное полотенце, скручивая ткань в тугой, жесткий жгут. Лиза долго мялась, не выпуская из рук несчастное полотенце, то садилась, то вставала.

– Паш, выслушай меня, пожалуйста, только не перебивай, – начала она тихо, не глядя мне в глаза. – Может, у меня правда паранойя… Может, прошлое не отпускает, и я стала слишком подозрительной. Но мне страшно.

– Чего тебе страшно, Лиз? – я вздохнул, предчувствуя очередной раунд «женских глупостей».

– Я не могу отделаться от ощущения… – она запнулась. – У меня жуткое дежавю, Паш. Я смотрю на Ксюшу, а вижу Машку. Не внешне, нет… хотя и внешне, пожалуй, тоже. Но в основном внутри. Те же интонации, те же жесты. То, как она смотрит исподлобья, а через секунду улыбается так сладко, что зубы сводит.

Она подняла на меня глаза, полные тревоги. – Она подлизывается, Паш. Точно так же, как Маша в детстве подлизывалась к родителям, чтобы выклянчить новую куклу или чтобы меня наказали. Это не искренняя забота, Паш. Это схема. Она щупает нас, ищет слабые места. Она видит, что ты поплыл от её «дядя Паша, ты такой сильный», и давит на эту кнопку.

Я слушал её и, честно говоря, офигевал. Я даже покрутил пальцем у виска.

– Лиз, ты себя вообще слышишь? Это реально паранойя. Ты проецируешь свои детские травмы на ни в чем не повинного ребенка. Ксюша – несчастная девочка, которая только-только лишилась единственного близкого человека! У неё мать сгорела заживо! У неё стресс, ей плохо, она ищет опору. Она пытается быть полезной, чтобы её снова не вышвырнули, как котенка. А ты… ты её тут невесть в чем готова обвинить. В коварных планах, в интригах. Ей двенадцать лет, Лиза! Очнись! В таком возрасте не интриги плетут, а в куклы играют!

Лиза сжалась от моего тона. По её щекам потекли слезы.

– Да… – прошептала она, вытирая лицо тем самым полотенцем. – Наверное, ты прав. Я просто дура. Я накрутила себя. Но, Паш… мне так тяжело. Это всё… этот призрак Маши… он мешает мне её полюбить. Я хочу, честно хочу, я стараюсь, но не могу. Как только я пытаюсь её обнять, у меня перед глазами встает сестра и её ухмылка. И я отстраняюсь. Я боюсь, Паш.

Мне стало её жаль, но я списал это на её нервозность и тот факт, что она так и не смогла забеременеть, что тоже давило на психику. Я обнял её, сказал, что всё наладится, что Ксюша отогреется, и Лиза увидит, какая она на самом деле замечательная. Лиза кивнула, но я чувствовал, что она мне не поверила.

Первое сентября напоминало парад тщеславия на выезде. Линейка, гимн, букеты размером с клумбу. Я стоял в толпе родителей, чувствуя себя немного инвестором, который удачно вложился в стартап. Ксюша в форме элитной гимназии смотрелась органично. Как будто она родилась не в Пензе, а в пределах Садового кольца. Моя работа. Мой проект.

Три недели были раем. Электронный дневник сиял зелёным цветом пятерок. Ксюша взахлеб рассказывала про учителей, про то, как её хвалила русичка, как она подружилась с девочками.

– Там такие классные девчонки, дядя Паша! Мы команду создали, готовимся к осеннему балу!

Дома – идеальный порядок. Уроки сделаны до моего прихода. Помощь по хозяйству – нарочитая, показательная. «Тётя Лиза, иди полежи, я сама посуду помою». «Тётя Лиза, давай я пропылесошу». Я смотрел на это и думал: ну вот же! Отогрели. Получилось. Зря Лиза нагнетала.

Гром грянул в конце сентября. Во вторник. Звонок был не от классной руководительницы, а из приемной директора. Сухой, ледяной голос секретаря:

– Павел Сергеевич? Срочно в школу. Вместе с супругой. Вопрос об исключении.

Я летел по Ленинскому, нарушая все мыслимые правила. Лиза сидела рядом бледная, теребя ручку сумки.

– Что она натворила? – шептала Лиза. – Господи, что?

– Разберемся, – процедил я. – Наверняка недоразумение.

Директор гимназии, Эдуард Витальевич, был похож на постаревшего римского патриция. Он сидел в своем огромном кабинете за дубовым столом и смотрел на нас как на грязь под ногтями. Ксюша сидела на стуле у стены. Сжавшаяся, маленькая, несчастная. Глаза на мокром месте.

– Ваша… подопечная, – слово он выделил брезгливой паузой, – обвиняется в создании организованной травли. Буллинг, вымогательство, физическое насилие. Он подвинул ко мне планшет. – Смотрите.

Я нажал Play. Видео вертикальное, снято на телефон. Смотрел, не отрываясь. С первых же кадров мне реально захотелось попросить, чтобы открыли окно. Воздуха не хватало. На видео, снятом в школьном туалете, три девочки зажали четвертую – полноватую, в очках. Они заставляли её раздеться. Голос за кадром, командующий парадом, был до боли знакомым.

– Снимай лифчик, жирная. Или по роже сейчас получишь. А потом и это видео в чат класса скинем. Девочка ревела, закрывалась руками. Потом её макнули головой в унитаз. Под дружный гогот.

Я поднял глаза на директора.

– Это… это Ксюша снимала?

– Ксения руководила, – жестко сказал директор. – Она собрала вокруг себя «свиту». Организовала, так сказать, иерархию. Собирали дань с младших. Тех, кто не платил, наказывали. Вот так.

– Это неправда! – Ксюша вскочила. Слезы брызнули из глаз фонтаном. – Это не я! Они врут! Это всё Соня и Алина! Они меня заставили! Они сказали, если я не буду снимать, они меня побьют! Я новенькая, я боялась! Она подбежала ко мне, вцепилась в рукав. – Дядя Паша, они меня ненавидят! Потому что я из Пензы, из детдома! Они меня «бомжихой» называют! Они всё подстроили!

Я смотрел на неё. Трясущиеся губы, глаза полные ужаса. Моя бедная девочка, которую мы вытащили из ада, и которую теперь снова окунают в грязь эти мажорные сучки.

– А где доказательства, что руководила именно она? – в моём голосе появились металлические нотки. – На видео её нет. Голос? Похож, но это не экспертиза. А вот то, что она новенькая и удобная мишень для списания грехов – это очевидно.

– Павел Сергеевич, – директор поморщился. – Дети говорят…

– Дети могут говорить что угодно, чтобы прикрыть свои задницы! – рявкнул я. – Мой отец, кстати, очень интересовался успехами гимназии. Думаю, ему будет интересно узнать, как здесь организована воспитательная работа, если новенькую заставляют участвовать в таком…

Упоминание отца сработало как заклинание. Лицо директора дернулось. Он знал, чей я сын. И знал, что проверки Рособрнадзора – это хуже чумы.

– Хорошо, – он сцепил пальцы. – Прямых доказательств действительно… маловато. Но дыма без огня не бывает.

– Вот и ищите огонь там, где он есть. Среди тех, кто тут годами учится и чувствует безнаказанность.

Мы вышли из школы победителями. Условно. Ксюшу не исключили. Исключили ту самую Соню – дочь какого-то вполне себе успешного бизнесмена, но у которого не нашлось волосатой лапы в министерстве. Дело замяли.

Дома был ад. Лиза устроила допрос с пристрастием.

– Ксения, смотри мне в глаза! – кричала она, что ей вообще не свойственно. – Ты это сделала? Ты?! Я слышала голос! Это твои интонации!

– Нет! – Ксюша валялась у неё в ногах, рыдая так, что хотелось заткнуть уши. – Тётя Лиза, за что? Почему ты мне не веришь? Я просто стояла рядом! Я боялась! Они сказали, что убьют меня! Она билась в истерике, задыхалась.

Я не выдержал.

– Хватит! – я стукнул кулаком по столу. – Лиза, прекрати это гестапо! Ты не видишь, до чего ребенка довела? Ей и так досталось! Вместо того, чтобы поддержать, ты её топишь!

– Паша, ты слепой? – Лиза посмотрела на меня с ужасом. – Ты защищаешь чудовище!

– Я защищаю нашу дочь! – отрезал я. – А ты ведешь себя как истеричка. Марш в комнату, Ксюша. И успокойся. Никто тебя не тронет.

Ксюша шмыгнула носом, бросила на Лизу быстрый, затравленный взгляд и убежала.

На кухне повисла тяжелая тишина. Лиза стояла у окна, крестив руки на груди, её плечи слегка подрагивали. Потом она резко повернулась ко мне.

– Паш, – голос дрожал, на глаза наворачивались слёзы. – Ты правда не слышал? Этот ледяной тон на видео… Это же она. Это Маша. Один в один.

– Опять ты начинаешь? – я устало потер переносицу.

– Я не начинаю, я заканчиваю! – воскликнула она. – Я же говорила тебе, Паша! Помнишь? Я говорила, что вижу в ней сестру, что это не паранойя. Вот оно! Во всей красе! Маша точно так же травила меня в детдоме, с такой же изощренной жестокостью. И не только меня! Она получала от этого удовольствие. И Ксюша туда же. Это в крови, Паш! Это наследственность! Раскрой глаза!

Я поморщился, как от зубной боли, и отмахнулся от неё, как от назойливой мухи.

– Хватит тащить сюда призраков, Лиз. Ксюша всё объяснила. Четко и ясно.

– И ты ей веришь? Ты дебил? После всего, что услышал?

– Верю! – рявкнул я. – Я знаю, как в таких элитных гадюшниках относятся к сиротам без роду и племени. Там же одни мажоры, дети королей жизни. Им проще свалить всё на новенькую, на «бомжиху», чем признать вину своих драгоценных чад. Это логично, Лиз. Это социальная травля, а не «ген зла». Ксюшу просто сделали крайней, потому что всем так было удобно. Это вполне похоже на правду. Я ей верю. И точка. Закрыли тему.

Лиза посмотрела на меня долгим взглядом, в котором читалось отчаяние, смешанное с жалостью к моему идиотизму, и молча вышла из кухни.

А я остался, налил себе водки (хотя был вторник) и выпил залпом. Руки тряслись. Где-то на задворках сознания, где-то очень глубоко, я понимал: голос на видео был её. И ледяные, командирские нотки – тоже её. Но я загнал эту мысль так глубоко, что её почти не было видно. Потому что признать это – значило признать, что я пригрел не просто змею. Я пригрел дьявола. А дьявол уже варил мне кофе по утрам и гладил рубашки. И я не готов был от этого отказаться.

Глава 3

Затишье. Любой, кто хоть раз был на фронте – или хотя бы в серьезном семейном конфликте, что по уровню стресса примерно одно и то же, – знает: тишина бывает разной. Бывает тишина благостная, когда слышно, как остывает чайник и тикают часы. А бывает тишина оперативная. Это когда противник залег в окопы, чистит оружие и сверяется с картой местности.

Три недели мы жили в оперативной тишине.

Ксюша превратилась в невидимку. В домового эльфа из «Гарри Поттера», только без наволочки на голом теле. Она приходила из школы, молча ела, мыла за собой посуду (и за нами тоже, если успевала перехватить тарелку), делала уроки и исчезала в своей комнате. Никаких подруг, никаких звонков, никаких «свит».

Лиза, обладающая памятью аквариумной рыбки и сердцем матери Терезы, начала оттаивать уже на третий день.

– Паш, слушай, ну может, и правда наговорили? – шептала она мне перед сном, положив голову на плечо. – Ну посмотри на неё. Она же мухи не обидит. Ну, сорвалась один раз, с кем не бывает? Переходный возраст, гормоны, стресс… Она помолчала, теребя край одеяла, а потом добавила виновато: – Это всё эти гребаные воспоминания, Паш. Дежавю чертово. Вот я и бросилась сразу обвинять девочку, даже не разобравшись толком. Наверное, всему виной то, что я не перестаю видеть в ней сестру. Просто зациклилась на этом сходстве, вот крыша и едет. Ищу черную кошку в темной комнате, а её там нет. Проецирую свои страхи на ребенка. Сама придумала проблему, сама испугалась. Прости меня пожалуйста.

Я с облегчением выдохнул и поцеловал её в макушку.

– Ну наконец-то, Лиз. Дошло. Я же говорил тебе. Она нормальная. Просто ей нужно время и тепло, а не наши подозрения.

Я был доволен. Моя картина мира снова стала цельной и правильной. Худой мир лучше доброй ссоры, особенно когда этот мир обеспечивает тебе спокойствие и уверенность в собственной правоте, плюс горячий ужин и выглаженные рубашки.

Тем более, что и классная руководительница, Марина Сергеевна, женщина с голосом стереотипного советского завуча, привыкшего перекрикивать школьный звонок, по телефону пела дифирамбы.

– Ксения? Идеальный ребенок. Скромная, тянет руку, на переменах сидит с книжкой. Мы нарадоваться не можем. Видимо, тот инцидент был недоразумением, Павел Сергеевич. Дети иногда бывают жестоки, могли и оговорить новенькую.

Я слушал и самодовольно улыбался. Ну вот же. Я так и знал. Директор просто прикрывал свой зад и своих мажоров, а Ксюша действительно была жертвой. Хорошая она девочка. Просто к ней подход нужен, который я, в отличие от остальных, сумел найти.

Прорыв случился в пятницу вечером. Мы сидели в гостиной. Я смотрел новости, Лиза листала что-то в телефоне. Ксюша вошла, постояла у двери, теребя край футболки. Вид у неё был такой, словно она собиралась признаться в убийстве Кеннеди.

– Дядя Паша… – голос тихий, дрожащий. – Можно вас попросить? Я нажал «Mute» на пульте.

– Валяй.

Она подошла ближе, опустила голову. Щеки залились пунцовой краской. Натурально так, хоть сейчас на сцену МХАТа. – Я… я хотела спросить… Можно мне сережки? Уши проколоть.

Лиза тут же встрепенулась, отложив телефон.

– Ксюнь, ну куда тебе? – она улыбнулась, но как-то натянуто. – Рано еще. Уши болеть будут, заживает долго, ещё не дай бог загноятся. Я вон свои первые только в девятнадцать надела. И ничего, жива.

Ксюша подняла на неё взгляд. На секунду, всего на долю секунды, маска «бедной сиротки» сползла.

– Ну конечно, – сказала она. Голос был ровным, без эмоций. – Ты же детдомовская. Откуда у тебя в детстве золото? Государство сережки не выдает.

В комнате повисла тишина. Такого даже я не ожидал, если честно. Лиза замерла с открытым ртом, как будто получила пощечину. Ксюша, кажется, поняла, что перегнула палку. Тумблер переключился обратно. Губы задрожали, глаза наполнились влагой.

– Ой… Тетя Лиза, прости! – она всхлипнула. – Я не хотела! Само вырвалось! Прости, пожалуйста! Просто… просто, ну… в классе у всех девочек есть. У всех! А я одна как… как оборванка. Они надо мной угорают. Говорят: «Что, у твоих опекунов денег нет? Нищебродка пензенская». Она закрыла лицо руками.

– Алиса вчера предложила мне свои старые отдать. Говорит: «На, носи, у меня всё равно валяются, выкинуть жалко, а тебе… тебе сойдет». Представляешь, типа с барского плеча. Дядя Паша, мне так стыдно было…

У меня внутри что-то перемкнуло. Я не люблю, когда меня берут на «слабо». И я ненавижу, когда мою семью – пусть даже такую странную, наспех скроенную семью – называют нищебродами. Это задевало мое мужское самолюбие. Мою способность быть вожаком стаи.

– Так, – я встал. – Хватит тут… сырость разводить.

– Паш, – подала голос Лиза. Она всё еще выглядела растерянной, но пыталась держать лицо. – Ну зачем тратиться? У меня лежат те, ну, помнишь, с фианитами, я их сто лет не ношу. Пусть возьмет, они хорошие, золотые…

Я посмотрел на жену.

– Лиз, ты слышала, что она сказала? «С барского плеча». Ты хочешь, чтобы она твои донашивала? Чтобы в школе опять пальцем тыкали? Мажорки эти прошаренные, сразу просекут, что это старьё.

– Но они почти новые…

– Нет, – отрезал я. – Мы поедем в ювелирку и купим нормальные. Новые. Свои. Ксюша перестала плакать мгновенно. Шмыгнула носом и посмотрела на меня глазами побитой собаки, которую вдруг пустили на диван.

– Спасибо, дядя Паша…

В ювелирный мы поехали в субботу. Торговый центр гудел как улей. Ксюша шла рядом со мной, гордо выпрямив спину, и поглядывала на витрины с видом знатока. В магазине она не стала бросаться к стойке с бабочками и цветочками, как сделала бы любая нормальная двенадцатилетка. Нет. Она подошла к витрине с классикой.

Продавщица, скучающая девица с нарощенными ресницами, похожими на щетку для обуви, оживилась.

– Что подбираем? Для дочки?

– Для племянницы, – поправила Лиза сухо. Она стояла чуть в стороне, всем своим видом показывая, что не одобряет это разбазаривание семейного бюджета.

Ксюша игнорировала Лизу, типа пусть бухтит, какая разница, всё уже и так решено. Она склонилась над стеклом, глаза заблестели.

– А вот эти, – она ткнула пальцем в изящные золотые колечки с небольшим английским замком и маленьким, но чистым камушком. – Это ведь топаз?

– Правильно, – удивилась продавщица. – Лондонский топаз. Очень хороший выбор. Строго и со вкусом.

– А проба какая? – деловито осведомилась Ксюша. – 585-я? А замок надежный? Щелкает хорошо? Не отвалятся?

Я смотрел на неё и диву давался. Откуда? Откуда эта сирота казанская… то есть пензенская знает про английский замок и пробы? Хотя… с их-то школой. Наверняка «подружки-змеюшки» просветили.

– А давайте эти, – сказала она таким уверенным тоном, как будто не золото выбирала, а яблоки на рынке. – Они… правильные.

Цена была… Ну, такая… серьезная цена. Но не смертельно, переживем. Лучшее, как говорится, детям. Я достал карту. Пока продавщица упаковывала коробочку, я смотрел на выбранные сережки. Что-то в них было. Какое-то смутное, еле уловимое дежавю. Маленькие золотые капли с глубокой синевой внутри. Где я их видел? Кто-то из бывших носил? Или у мамы? Память буксовала, выдавая «Ошибку 404».– Носите на здоровье, – прощебетала девица, протягивая пакет.

Домой ехали в странном настроении. Ксюша прижимала пакет к груди, как святыню. Лиза смотрела в окно, поджав губы так, что они превратились в тонкую ниточку.

Скандал – если это можно назвать скандалом – случился вечером. Ксюша ускакала к себе, мерить обновку перед зеркалом (хотя уши еще не были проколоты). А Лиза достала с полки наш старый фотоальбом. Тот самый, который мы завели в начале наших отношений, когда еще пытались получше узнать друг друга.

– Паш, иди сюда.

Я подошел. Она открыла альбом на первой странице и буквально ткнула меня носом. Фотография почти трехлетней давности. Мы на шашлыках у Генки на даче. Лиза смеется, запрокинув голову, ветер треплет волосы. На ней джинсовая куртка и… Я почувствовал, как холодок пробежал по затылку. В ушах у Лизы блестели те самые сережки. Золотые капли с лондонским топазом. Один в один.

– Я их потеряла через месяц после этого фото, – тихо сказала Лиза. – Одна расстегнулась в метро, вторую я с горя куда-то засунула. Но я их любила. Очень. Я тебе рассказывала. Помнишь?

Ага… конечно, помню, как же. Редкий мужик запоминает, что там у бабы в ушах. Тем более три года назад. Тем более, если не сам их покупал. Мы на другое обычно смотрим, чуть пониже. Но Ксюша… Ксюша видела этот альбом. Я краем глаза заметил, как она его листала пару недель назад, когда я работал, а она сидела рядом на диване.

– Она выбрала их специально, – сказала Лиза потухшим голосом. – Она не просто тыкнула пальцем. Она искала именно такие.

– Лиз, ну перестань, – я попытался отмахнуться, хотя внутри всё сжалось. – Совпадение. Ну топазы… они сейчас в моде. Девчонки наверняка в школе посоветовали.

– Совпадение? – она подняла на меня глаза. В них плескался страх. – Паша, она стирает меня. Она хочет стать мной. Той версией меня, которую ты полюбил тогда. Молодой, веселой, без проблем. Ты не видишь?

– Ты бредишь, – рявкнул я, потому что лучшая защита – это нападение. – Это просто сережки! Кусок металла!

В этот момент в комнату влетела Ксюша.

– Дядя Паша! Смотри! Я приложила! Она подбежала ко мне, прижимая сережку к мочке уха. Глаза сияли. – Красиво? Тебе нравится? Она повисла у меня на шее, прижалась всем телом. – Спасибо! Ты самый лучший мужчина на свете! Она потянулась губами к моему лицу. Не по-детски, не в щечку. Куда-то в уголок губ. Я замер. А потом перехватил взгляд Лизы. Она смотрела на нас не с ревностью. С брезгливостью. Так смотрят на таракана, который ползет по обеденному столу.

Ксюша тоже заметила этот взгляд. Она тут же отпрянула, ойкнула.

– Ой, тетя Лиза… Ты чего такая грустная? Хочешь, я тебе померить дам?

– Не хочу, – сказала Лиза и вышла из комнаты.

На следующий день мы прокололи ей уши. В дорогом салоне, пистолетом. Ксюша даже не пикнула, только сжимала подлокотники кресла так, что костяшки пальцев побелели.

– Носить пока нельзя, – сказал мастер. – Сначала медицинские гвоздики, месяц, пока заживет.

– Я подожду, – серьезно сказала Ксюша, глядя на свое отражение в зеркале. – Я умею ждать.

Мы вышли на улицу. Осень уже вступала в права, ветер срывал желтые листья и швырял их под ноги. Ксюша шла рядом, держа меня под руку.

– Дядя Паша, а ты меня будешь любить, даже когда я вырасту? – вдруг спросила она.

– Буду, – сказал я на автомате.

– Сильнее, чем тетю Лизу?

Я споткнулся. – Ксюша, не говори ерунды. Это разная любовь.

– Разная, – согласилась она. – Конечно. Тетя Лиза старая. А я новая. Она засмеялась, и смех этот был легким, звонким, как серебряный колокольчик. Или как звук падающей гильзы на бетонный пол. Я посмотрел на неё и впервые подумал: а ведь Лиза права. Она не просто манипулирует. Она ведет захват территории. И я, кажется, уже сдал первый рубеж обороны без боя.

Есть в биологии такое понятие – мимикрия. Это когда безобидная муха притворяется осой, чтобы её не сожрали. Или, когда хищная орхидея притворяется самкой пчелы, чтобы приманить глупого самца. В нашем случае происходило что-то третье. Жуткое, если вдуматься, но я тогда думать не хотел. Я хотел смотреть.

Ксюша меняла кожу. День за днем, неделя за неделей из неё выветривалась угловатая двенадцатилетняя пацанка. Исчезали джинсы с дырками на коленях, растянутые толстовки с дурацкими надписями. Их место занимали вещи… странные. Она выпрашивала одежду. Не требовала, нет. Она включала какую-то анимэшную мимимишку – огромные глаза, дрожащая нижняя губа, сложенные ладошки.

– Дядя Паша, ну пожалуйста… Ну посмотри, какое платье. Оно же элегантное. Как у взрослой.

И я покупал. Платья-футляры. Узкие юбки-карандаш. Классические блузки. Сами по себе эти вещи были нормальными, практически офисными, но на ней они смотрелись… пугающе взросло. Но фокус был в другом. Однажды я наткнулся на старый жесткий диск с фотографиями трехлетней, или около того, давности. Мы с Лизой тогда только начинали. Конфетно-букетный период, гормоны вместо мозгов, вся жизнь впереди. Лиза на тех фото была… огненной. Стильной, дерзкой, в тех самых платьях по фигуре. Ксюша одевалась не как подросток. Она копировала стиль Лизы трехлетней давности. До мелочей. До манеры повязывать шарфик.