Кукушонок

– Оформите предварительную опеку, – быстро говорила Антонина Петровна, штампуя бланки. Руки у неё летали. – Это для экстренных случаев. Забираете сейчас, документы донесете в течение полугода. По месту жительства. Она торопилась. Она боялась, что мы передумаем.

– Медицина? – спросил я.

– Вот школьная карта, – она сунула мне потрепанную тетрадь. – Свежие анализы сделаете платно, за час. Я подскажу клинику, там… лояльные врачи.

Она буквально выпихивала нас в спину. – Школу приемных родителей в Москве пройдете. Жилищный акт – мы запрос пошлем, ваши местные придут, глянут. Вы люди приличные, я вижу. Не в подвал везете.

Нам стелили красную ковровую дорожку. Опека нарушала инструкции, закрывала глаза на сроки и справки, лишь бы избавиться от «специфической» девочки. Я видел глаза заведующей. В них не было радости за сироту. В них было облегчение сапера, который успешно передал тикающую бомбу другому дураку.

– Счастливого пути, – сказала она медовым голоском на прощание, и мне показалось, что она сейчас перекрестится. – Терпения вам.

«Оно вам понадобится», закончил я за неё. Про себя, разумеется.

Похороны прошли быстро. Технично. Трое у ямы: я, Лиза и Ксюша. Плюс полтора землекопа с лицами цвета сырой глины (второй был уже настолько «синий», что полноценным юнитом не являлся), которые торопились закончить и получить свои поллитры. Кладбище старое, тесное. Оградки наезжают друг на друга. Глина липнет к ботинкам килограммовыми комьями.

Ксюша не плакала. Она стояла у края. Прямая, в нелепом черном платке, который Лиза купила ей у ворот. Смотрела, как гроб опускают вниз. Не с ужасом. Не с горем. Она смотрела так, как прораб смотрит на заливку фундамента. Внимательно. Контролируя процесс. Когда первый ком земли ударил по крышке – звук глухой, деревянный, от которого у нормальных людей зубы сводит, – она даже не моргнула.

Прорвало её только в машине. Мы выехали за черту города. Пейзаж за окном сменился на серые заборы промзоны. И тут с заднего сиденья – вой. Не плач. Именно вой, утробный, на одной ноте, переходящий в икоту. Лиза, сидевшая спереди, тут же отстегнулась (штраф, плевать), перелезла назад. Неудобно, между спинками кресел. Прижала девчонку к себе, начала гладить, шептать какую-то ерунду: «Тише, маленькая, всё, всё…».

Я вел машину. Смотрел на дорогу. И в зеркало заднего вида. И вот там я увидел то, что мне совсем не понравилось. Ксюша рыдала, тряслась. Утыкалась мокрым лицом в Лизину куртку. Но в какой-то момент она подняла голову. На секунду. Поймала мой взгляд в зеркале. Истерика выключилась. Мгновенно. Как звук кнопкой «Mute». Она смотрела на меня. Глаза сухие, взгляд цепкий, сканирующий. Так смотрят не сироты, у которых мать в земле. Так смотрят бабы в баре, оценивая мужика: часы, машина, перспективы. Сколько этот лох стоит? Насколько он управляем? Взгляд взрослой, циничной самки в теле двенадцатилетнего ребенка. Меня аж передернуло. Я моргнул. Секунда и наваждение спало – она снова рыдает, размазывая сопли по Лизиному плечу. «Мамочка, мамочка…»

Я дернул зеркало вверх, чтобы видеть только потолок салона. Показалось? Нервы? Но холодок между лопатками остался.

До Москвы ехали молча. Точнее, молчал я. Ксюша на вопросы не отвечала, только шмыгала носом.

– Как жили-то? – спросил я, глядя на трассу. – Мать работала?

– Паш, отстань, – шикнула Лиза. – У ребенка шок. Дай ей прийти в себя.

Я заткнулся. Шок так шок. Только вот интуиция, натренированная годами возни с поставщиками и мутными клиентами, орала благим матом. Потому что шок – это когда человек тормозит. А когда человек за секунду меняет истерику на холодный расчет и обратно – это не шок. Это актерское мастерство.

В Москве, в самом начале Ленинского проспекта нас ждала «трешка». Она досталась мне (вернее маме) от бабушки. Но мама в своё время проявила чудеса благородства, переписав её на меня. Чтобы бедный сынок не мыкался по съемным углам. Возможно, сейчас жалеет, а может и нет, об этом история умалчивает. Квартира топчик. Монументальный сталинский ампир. Потолки три двадцать, стены такой толщины, что соседей слышно, только если они начнут сверлить бетон перфоратором или устраивать пляски над головой. Квартира была похожа на бункер класса-люкс. Просторная, светлая. Кухня – пятнадцать квадратов, мечта любой хозяйки. Газовая плита – чугунный монстр, переживший Хрущева и Брежнева (давно пора менять, кстати). Широкие подоконники, на которых можно спать.

Мы с Лизой оккупировали две комнаты – гостиная и наша спальня. Третья стояла закрытой. Мы по инерции называли её «детской». Сразу после свадьбы, на волне эйфории, мы поклеили там обои. Нейтральный беж. «Унисекс», как шутила тогда Лиза, типа – кто родится, тому и пригодится. Мы ждали, что комната наполнится детским визгом и памперсами. Вместо этого, в суровой реальности она наполнилась всяким хламом, который обычно свозят на дачу, но вот дачи у нас как раз-таки не было.

Я открыл дверь. В нос ударил запах залежавшейся пыли. Комната превратилась в склад. Коробки с зимней обувью, которую лень убрать в шкаф. Гладильная доска, похожая на скелет птеродактиля. И памятник моей силе воли – велотренажер, который давно мутировал в вешалку для рубашек.

– М-да, – сказал я вслух. – Уютненько.

Надо разгребать. Прямо завтра. Вывезти этот музей несбывшихся надежд на помойку, купить кровать, стол. Компьютер нужен – сейчас без него в школе делать нечего. Обустроим. Будет у девки свой угол. Не казенная койка, а нормальная нора – логово подростка.

Мы вошли в прихожую. Ксюша замерла. Она не крутила головой, как турист в музее. Она сканировала пространство. Паркет, высокие массивные двери, лепнину на потолке. Я стоял к ней спиной, вешал куртку, но слух у меня хороший.

– Ничё так хата… – прошелестело сзади. Тихо, вроде как про себя. Оценочно. Так риелторы прикидывают рыночную стоимость объекта.

Я резко обернулся. Бац. Смена кадра. Передо мной стоял испуганный ребенок с большими глазами.

– Спасибо, дядя Паша… – голосок тонкий, дрожащий. – Тут так красиво… Я даже боюсь на пол наступать.

– Наступай, – буркнул я. – Паркет выдержит.

Потом пили чай. Чай – это универсальная затычка для неловких пауз. Когда не знаешь, о чем говорить с чужим человеком, которого ты приволок в свой дом, – включай чайник.

Ксюша сидела за столом, держала чашку двумя руками, грела пальцы. Она «оттаяла». Начала рассказывать про школу, про то, как любит читать. Говорила складно, правильными, книжными фразами. Слишком правильными для двенадцатилетки. Я слушал и кивал. Но смотреть на неё было неуютно. Она следила за мной. Не открыто, а из-под ресниц. Фиксировала каждое движение: как я насыпаю сахар, как размешиваю, как держу ложку. Это был взгляд не сироты, нашедшей приют. Это был взгляд разведчика в тылу врага, который запоминает расположение объектов.

– Ну вот и хорошо, – Лиза сияла. Она гладила племянницу по руке, и глаза у неё были влажными от умиления. – Теперь мы семья.

– Семья, – эхом отозвалась Ксюша и улыбнулась. Улыбка была идеальной. Такой улыбкой можно рекламировать зубную пасту или счастливое детство. Только глаза оставались холодными, как линзы оптического прицела. Я сделал глоток. Чай был горячим, но меня пробрал озноб. Интуиция, этот атавизм, доставшийся нам от предков, которые боялись шорохов в кустах, настойчиво шептала: мы пустили в дом не бедного родственника. Мы пустили чужого. И этот чужой уже начал осваивать территорию.

До дня рождения Ксюши оставался ровно месяц.

Глава 2

Первый месяц пролетел в режиме «демо-версии». Ну, как, например, бывает с компьютерными играми или дорогим софтом. Тебе дают попробовать функционал, от которого захватывает дух: графика на максимуме, сюжет летит, багов – ноль. Ты расслабляешься, тянешься за кредиткой, чтобы купить полную версию… и тут выясняется, что дальше всё будет совсем иначе. И за каждый чих придётся платить отдельно.

Ксюша была идеальной. Идеальной до тошноты. Нет, серьезно. Если бы существовала палата мер и весов для сирот, её следовало бы поместить туда под стекло как эталон. Она не шумела. В шкафу у неё – армейский порядок. Футболки стопками, носки в ряд. Я заглянул один раз – мне стыдно стало за свой бардак. Двенадцатилетние дети так не живут. Так живут солдаты-срочники перед проверкой тумбочек. Она ела всё, что готовила Лиза, и каждый раз благодарила так, словно ей подавали не переваренные макароны, а фуа-гра с трюфелями.

– Спасибо, тётя Лиза. Очень вкусно. – Спасибо, дядя Паша. Спокойной ночи.

Лиза таяла. У неё включился запоздалый материнский инстинкт, причем сразу на полную мощность. Она носилась по магазинам, тащила в дом пакеты с каким-то ярким барахлом: пижамы с единорогами, наборы фломастеров (которыми Ксюша не рисовала), заколки, платья. В её мире наконец-то сложился пазл: дом, муж, ребенок. Пусть не свой, но кровный. Родной. Она строила декорации счастливого детства.

– Смотри, Паш, она улыбалась сегодня!

Я кивал. Улыбалась, да. Только улыбка у неё включалась и выключалась, как лампочка в холодильнике. Нужна – горит. Дверь закрыли – погасла. Меня же не покидало ощущение, что я живу в декорациях плохого ситкома, где закадровый смех включают невпопад.

А потом пал Боцман. Лабрадор – существо продажное по природе, но Боцман обычно держал марку. К чужим он относился с вежливым равнодушием: «Ты кто? Гость? Ну проходи, только миску не трогай». Ксюша сломала его за два дня. Я даже не понял как. Вроде не кормила (я следил, куски со стола – табу). Не сюсюкала. Просто захожу вечером в гостиную, а там картина маслом. Ксюша сидит на полу, скрестив ноги. А эта сорокакилограммовая туша лежит у неё на коленях кверху пузом, раскинув лапы в позе полной капитуляции. Глаза закатил, слюна течет, хвост метет по ковру. Она чесала его. Не просто гладила, а нашла какую-то точку за ухом, о которой даже я не знал. Её пальцы двигались ритмично, уверенно, как у профессионального массажиста. Она подняла на меня глаза. Руки не убрала.

– Он хороший, – сказала тихо.

Боцман хрюкнул от кайфа. Предатель. Мне стало не по себе. В этом было что-то… дрессировочное. Будто она не с собакой играла, а взламывала код доступа к системе охраны. И, судя по довольной морде пса, взломала успешно.

В один из вечеров, когда мы сидели на кухне – У Лизы голова разболелась и она ушла в спальню, я мучил ноутбук, пытаясь свести дебет с кредитом по своему небольшому бизнесу (продажа автозапчастей – не бог весть что, но на хлеб с маслом и икрой по праздникам хватало), а Ксюша молча пила чай, – я наконец решился спросить. Аккуратно, стараясь не задеть за живое.

– Ксюш… а так… что вообще говорили? Как же так вышло-то? С пожаром этим?

Я ждал слез. Ждал, что она замкнется, убежит, или плечи у неё задрожат, как тогда, в опеке. Но она даже не перестала мешать ложечкой сахар в чашке. Дзынь-дзынь-дзынь. Ритмично, спокойно.

– А что там говорить, – пожала она плечами. Голос был абсолютно обычный, ровный, даже не дрогнул ни капельки. Таким тоном обсуждают прогноз погоды на завтра или что посмотреть по телеку вечером. – Да нажралась она наверняка. Опять. Скорее всего отрубилась с сигаретой на диване. Она же курила дофига, пачки две в день. Да и бухала в последнее время… страшно.

Она подняла на меня глаза. В них не было ни боли, ни жалости к матери. Только легкая, какая-то взрослая усталость от чужой глупости.

– Но я точно не знаю, – добавила она, откусывая печенье. – Я ж гуляла в тот вечер. Допоздна. Это так, чисто предположение. Но скорее всего так и было. Чему там ещё гореть-то?

Меня тогда удивило это спокойствие. «Напилась», «сгорела» – и тут же хруст печенья. Но я списал всё на защитную реакцию. Шок. Психика блокирует ужас, чтобы не сойти с ума. Кто я такой, чтобы судить ребенка, выжившего в аду? Я просто подлил ей чаю и перевел тему.

Ксюша наблюдала. Весь этот месяц она сканировала нас.

Я буквально кожей чувствовал, как работает её маленький, цепкий аналитический центр. Она изучала территорию не как ребенок, который ищет, где спрятаны конфеты, а как сапер на минном поле. Или, вернее, как новый кот, которого принесли в дом, где уже живут две старые, ожиревшие собаки.

Она запомнила места, где скрипит паркет. Серьезно. Через неделю Ксюша перемещалась по квартире в режиме «стелс». Я сижу в кабинете, работаю, думаю, что один – а она уже стоит в дверях. Молчит и смотрит. И в руках у неё именно та кружка, которую я люблю – большая, с дурацкой надписью «Boss», которую мне подарили коллеги на прошлой работе.

– Чай, дядя Паша. Зеленый, без сахара. Вы же такой пьёте, когда нервничаете?

Я аж вздрогнул. Я ведь и сам не замечал, что пью зеленый именно когда нервничаю. А она заметила.

С Лизой у неё была другая тактика. «Зеркало». Ксюша копировала интонации, походку, даже манеру смешно морщить нос. Лиза, добрая душа, таяла, как пломбир на солнцепеке.

– Паш, ну посмотри, как мы похожи! – щебетала жена, примеряя на Ксюшу очередное платье. – Одно лицо! Гены не пропьешь!

– Не пропьешь, – соглашался я, глядя в Ксюшины глаза. В них не было ни Лизиной наивности, ни детского восторга. Там был холодный расчет. Она позволяла себя одевать, причесывать, тискать, но я видел: она просто терпит. Как терпят неприятную, но обязательную медицинскую процедуру. Надо – значит надо. Плата за проживание, внесенная эмоциями.

Ксюша быстро поняла расстановку сил. Лиза – это уют, еда и эмоциональное обслуживание. Я – это ресурсы, защита и право вето. Поэтому со мной она вела себя иначе. Она не лезла с объятиями. Она подавала патроны. Пульт от телевизора оказывался под рукой за секунду до того, как я начинал его искать. Боцман был выгулян до того, как я успевал тяжело вздохнуть, глядя на поводок. Она убирала мои разбросанные носки (дурная привычка, каюсь) молча, без укоризны, с которой это делала Лиза.

А потом пошли первые пробные диверсии. Вечер. Кухня. Лиза умотала в душ. Ксюша сидит за столом, грустная какая-то, ковыряет вилкой ужин.

– Дядя Паш… Голос тихий, виноватый. – А тетя Лиза устала сильно?

– С чего ты взяла? – я открыл холодильник, достал пиво.

– Она обещала мне с математикой помочь. До школы меньше месяца, готовиться надо. Там дроби сложные, я не всё понимаю… А она в телефоне сидит весь вечер. Смеется, переписывается с кем-то… Я подождала-подождала и сама решила. Наверное, неправильно, ну ладно. Она вздохнула. Искренне так, с детской грустью.

– Ты её не ругай только, ладно? Ей, наверное, скучно со мной.

Меня это зацепило, стало немного неловко за жену. Я же точно знал, что Лиза ждала, пока Ксюша доест, чтобы сесть за уроки. Но картинка в голове уже сложилась: Лиза ржет в телефоне, забив на сироту, а бедная девочка грызет гранит науки в одиночестве. Маленькая, аккуратная ложь, вброшенная именно тогда, когда нужно, и именно тому, кому нужно. Малюсенькая такая капелька дегтя в банку меда.

А потом наступило двенадцатое августа. День «Ч». Двенадцать лет – странный возраст. Ты вроде еще веришь в чудеса, но уже точно знаешь, сколько они стоят в рублях.

Мы с Лизой решили гулять на все. Комплекс вины – мощный двигатель торговли. Лиза хотела компенсировать племяннице «потерянное детство», я хотел компенсировать свое смутное чувство тревоги. Поэтому – «Остров Мечты». Русский Диснейленд под стеклянным куполом, место, где умирают надежды на тихий выходной и рождаются дыры в семейном бюджете.

– С днем рождения! – заорали мы хором, вваливаясь в её комнату с утра пораньше. Шарики, торт, все дела. Ксюша села в кровати, потерла глаза. Изобразила восторг. Грамотно, по Станиславскому, но я-то уже выучил её настоящие реакции. Настоящая Ксюша – это когда она смотрит деньги, забытые мной на тумбочке. А это была маска «Благодарная сирота, дубль пятый».

– Собирайся! – скомандовала Лиза. – Мы едем в сказку!

Сказка встретила нас очередями, запахом попкорна и пластиковым великолепием. Ненавижу такие места. Это квинтэссенция фальши. Картонные замки, потные аниматоры с мертвыми глазами внутри плюшевых голов, и этот бесконечный, давящий на перепонки гул. Гул чужого веселья. Но Ксюша играла свою роль безупречно. Она визжала на аттракционах, там, где положено визжать, ела сладкую вату, пачкая пальцы в розовой липкой дряни, и послушно позировала для Лизиного инстаграма на фоне пластиковых грибов ядовитого цвета.

– Тебе нравится? – кричала Лиза, стараясь переорать музыку.

– Очень! Вы лучшие! – кричала в ответ Ксюша.

В ресторан мы завалились уже ближе к вечеру. Ноги гудели, голова раскалывалась. Лиза сияла, Ксюша доедала пиццу, аккуратно орудуя ножом и вилкой. Даже пиццу она ела как аристократка в изгнании, хотя для меня гораздо привычнее, когда дети жрут эту пиццу руками, пачкаясь в соусе. Пришло время главного калибра. Я полез в рюкзак. Достал белую коробку, затянутую в пленку. Культ карго двадцать первого века. Яблоко раздора и примирения. Айфон. Последний, разумеется. Не «Про», конечно, но для двенадцати лет – более чем. У меня в её возрасте пределом мечтаний была приставка «Сега Мега Драйв».

– Это… мне? – голос Ксюши дрогнул. И вот сейчас, кажется, впервые за день она не играла. Глаза её расширились. В них плеснулось что-то жадное, хищное. Священный трепет дикаря перед бусами, только бусы теперь умеют снимать видео в 4К.

– Тебе, зайка! – Лиза захлопала в ладоши. Ксюша медленно взяла коробку. Провела пальцем по грани. Вдохнула запах типографии и дорогого пластика.

– Спасибо… – выдохнула она.

А потом она завизжала. Тонко, пронзительно, так, что за соседним столиком поперхнулся мужик с пивом. Она вскочила и бросилась мне на шею. Не к Лизе. Ко мне.

– Спасибо! Спасибо, дядя Паша! Ты супер! Ты самый лучший!

Это не было объятие ребенка, который радуется игрушке. Она прижалась ко мне всем телом, слишком крепко, слишком… осознанно, что ли. Её руки сомкнулись у меня на шее, и я почувствовал, как она на секунду замерла, уткнувшись лицом мне в плечо. Это было не по-детски. В этом жесте была какая-то взрослая властность. Словно она помечала территорию.

– Спасибо, Паша… – прошептала она мне прямо в ухо. Без этого привычного «дядя».

Я осторожно отстранил её, чувствуя, как по спине пробежал холодок, который никак не спишешь на кондиционеры торгового центра. Посмотрел на Лизу. Жена сияла, утирая слезу умиления. У неё на глазах были фильтры, она видела только идиллическую картинку «отец и дочь».

– Ну, пользуйся на здоровье, – буркнул я, стараясь вернуть голосу бодрость.

Ксюша уже вовсю вертела телефон в руках. Глаза её горели, но это было похоже не огонь радости ребенка, получившего новую игрушку. Это был азарт игрока, который только что вытащил из колоды козырного туза.

– Я теперь буду тебе часто-часто звонить, – улыбнулась она, глядя мне прямо в глаза. – Чтобы ты не скучал, когда тетя Лиза занята своими делами.

В тот вечер я долго не мог уснуть. Слушал, как на кухне гудит холодильник. Вроде все по сценарию: праздник, подарки, семья, счастливый ребенок. Но меня не покидало ощущение, что мы запустили в квартиру взрослую, расчетливую тварь, которая просто носит костюм маленькой девочки. И этот костюм ей уже тесноват.

Август – это как вечер воскресенья. Вроде бы еще лето, солнце жарит, асфальт плавится, но в воздухе уже висит этот тоскливый запах неизбежности.

Вопрос со школой встал ребром, как кость в горле. В принципе, у нас под боком была вполне сносная общеобразовательная школа. Из тех, где красят бордюры к приезду проверки и считают, что если ученик не сидит в колонии к девятому классу – это уже педагогический триумф. Лиза робко предложила отдать Ксюшу туда. Мол, адаптация, близко к дому, зачем лишний стресс.

Я посмотрел на неё как на умалишенную.

– Лиз, ты серьезно? – спросил я. – У девочки и так старт в жизни – врагу не пожелаешь. Мать погибла, Пензенский интернат, пусть и недолго. Ей социальный лифт нужен, а не районный отстойник.

Лиза пожала плечами и ретировалась. Она вообще в последнее время предпочитала не спорить. А я поехал к отцу.

Отец у меня – человек-функция. Сергей Сергеевич. Кстати, он и меня хотел Сергеем назвать – видимо, мечтал о династии «Сергей Сергеевичей», как у царей. Но мама тогда уперлась рогом. «Только через мой труп, – сказала она. – Хватит с меня одного Сергея в этой квартире». Спорили они до хрипоты, неделю не разговаривали, но в итоге сошлись на нейтральном «Павле».

Всю жизнь отец проработал в системе образования. Прошел путь от простого учителя физики до директора школы, а потом ушел в чиновники. Сейчас он – начальник управления в Рособрнадзоре. Всю жизнь при галстуке, при портфеле и с выражением лица человека, который знает, как устроен механизм Вселенной, и его этот механизм глубоко печалит. На пенсию он не уходил принципиально. Боялся, что без работы рассыплется в труху, как старый пергамент.

Мы с ним общались ровно, по-родственному, но без лишних сантиментов. Я не просил денег, он не учил жить. Идеальный пакт о ненападении. Но сейчас пришлось нарушить конвенцию.

Мы сидели на его кухне – огромной, в «сталинке» на Кутузовском, где потолки терялись где-то в вышине, а мебель помнила еще Брежнева. Отец пил чай из серебряного подстаканника (пижонство, конечно, но ему шло) и слушал мою сбивчивую речь про нелегкую сиротскую долю и необходимость дать шанс. Стакан в его руке смотрелся как скипетр.

– В «десятку» хочешь? – он хмыкнул, постукивая ложечкой о край стакана. – Губа не дура, Паш.

– Ну, хотелось бы, – кивнул я. – Девочка умная, ей уровень нужен.

Отец отставил стакан и посмотрел на меня как на идиота, который верит в честные выборы.

– Паша, ты вообще в каком мире живешь? В реальном или в иллюзорном, где пони какают бабочками? Сейчас август! Там еще в мае всё расписано под завязку. За всё и за всех уплачено, списки утверждены, классы укомплектованы детьми министров и олигархов. Там конкурс родителей, а не детей. Кто больше занесет, у кого фамилия громче. Это тебе не девяностые, сейчас элитарии пошли зубастые. Мест нет. Физически нет. Тут даже меня не хватит, чтобы впихнуть невпихуемое.

– Пап, – я смотрел ему в переносицу. – Я тебя часто о чём-то прошу? Это очень важно. Для меня.

Он вздохнул. Тяжело так, с присвистом. Пожевал губами, глядя в окно на пролетающий по проспекту правительственный кортеж с мигалками. Видно было, как в голове у него крутятся шестеренки связей и долгов.

– Ладно, – наконец произнес он. – Есть там одна гимназия на Юго-Западе. Языковая, с уклоном в дипломатию, оттуда прямая дорога в МГИМО. Уровень – космос. Он помолчал. – Директор мне кое-чем обязан. Серьезно обязан. И слух прошел… Вроде бы там место может освободиться. Пацана одного, сына нефтяника, родители срочно в Лондон увозят, в закрытый колледж. Документы на днях забирают. Если успею – перехвачу это место, пока его на аукцион не выставили. Директору сегодня звякну. Попробую надавить.

Он строго посмотрел на меня поверх очков. – Но с тебя причитается, в общем. Коньяк. Хороший. И учти, Павел: если она там накуролесит, я умываю руки. И тебе голову оторву. Девочка-то хоть толковая? Или будет, как в басне Крылова, позорить мои седины?

– Толковая, – уверенно соврал я. Точнее, не совсем соврал. Умом Ксюша обделена не была, это факт. Другое дело, куда этот ум был направлен.

– Спасибо, пап, – я выдохнул. До меня только сейчас дошло, что вопрос реально был непростой, и он ради меня задействовал свой «золотой запас» влияния. – Правда, спасибо. Я не подведу.

– Иди уже, «не подведу», – буркнул он, потянувшись к телефону. – Надеюсь, оно того стоит.

Гимназия оказалась действительно крутой. Мрамор в холле, охрана – не сонные деды со сканвордами, а крепкие парни с гарнитурами в ушах. Дети, которых привозят на «Майбахах» и геликах. Правда, логистика получалась адская. От нас – полчаса на машине, если без пробок, но утро без пробок в Москве бывает разве что только первого января. Ну а с пробками выходило все пятьдесят, а то и час. Мы стояли, ползли, протискивались сквозь ряды таких же бедолаг, везущих своих чад на встречу с «гранитом науки». Лиза водить не умела, да и в принципе не хотела учиться. А зачем? Если надо – муж отвезет, ну или на крайняк такси вызовет. Значит, без вариантов. Транспортировка объекта из пункта А в пункт Б – полностью на мне.

Мой график превратился в армейское расписание. Подъем в шесть. Выгул Боцмана – этот шерстяной предатель признавал только мою компанию (ну и с недавних пор, как ни странно, Ксюшину), с Лизой он просто садился у подъезда и делал вид, что у него паралич задних конечностей. Потом – душ (чуть ли не с секундомером), кофе на бегу, Ксюшу в охапку – и марш-бросок на Юго-Запад.

Но, черт возьми, оно того стоило. Я чувствовал себя Пигмалионом. Я лепил из этого пензенского заморыша человека высшего сорта.

Ксюша оценила. После того дня рождения, когда я вручил ей айфон, что-то в ней изменилось. Окончательно. Словно она переключила тумблер. Лиза отошла на второй план. Нет, Ксюша не грубила ей, не хамила. Она просто стала для неё… фоном. Мебелью. А я превратился в центр вселенной.