Кукушонок

Нынешняя Лиза, скажем честно, сдала позиции. Брак – это ведь не только «в горе и в радости», это еще и неизбежная энтропия быта. Лиза расслабилась. Уютные пижамы с мишками, халаты, пучок на голове, лишние пять килограммов на боках, которые она называла «приятной округлостью». Она стала домашней, мягкой и… предсказуемой. Ксюша на её фоне выглядела как ремастеринг старой игры в 4К разрешении.

Утро теперь начиналось не с кофе, а с очереди в ванную. Ксюша запиралась там на сорок минут. Выходила – как на красную дорожку. Волосы – волосок к волоску, распущенные, блестящие. Лицо – легкий, почти незаметный макияж, который делал глаза еще больше, а губы – ярче. Никаких пижам, только ночью, когда никто не видит. Даже к завтраку она выходила в домашнем платье, которое сидело на ней как влитое.

А потом случилась история с духами. «Kenzo». Старый, еще тот выпуск, в изогнутом флаконе. Лиза душилась ими на свадьбу, а потом флакон перекочевал в дальний угол шкафа. В один из вечеров я пришел с работы, Ксюша встретила меня в прихожей, помогла снять пальто. И меня накрыло запахом. Свежий лотос, мята, что-то сладкое… Я замер, вдохнул полной грудью. Меня отбросило на три года назад, в тот день, когда я стоял у алтаря и думал, что я самый счастливый мужик на планете.

– Лиза… – вырвалось у меня.

– Это я, дядя Паша, – тихо сказала Ксюша, поднимая на меня сияющие глаза. – Тетя Лиза разрешила. Вкусно пахнет? Тебе нравится? Я моргнул, прогоняя наваждение. Передо мной стояла девочка. Но пахла она моей любимой женщиной.

– Нравится, – хрипло сказал я. – Очень.

Лиза, услышав наш разговор из кухни, уронила крышку от кастрюли. Грохот был такой, будто рухнул потолок. В тот вечер она не разговаривала с нами обоими. Напряжение в доме достигло такого накала, что почти ощущалось физически. Лиза мрачнела, уходила в себя, все чаще запиралась в спальне. А Ксюша цвела. Я пару раз оговаривался. Сидим за ужином, прошу передать соль. Смотрю на ухоженную руку, на знакомый изгиб брови…

– Лиза, передай… тьфу ты. Ксюша.

Ксюша улыбалась – загадочно, как Мона Лиза. А настоящая Лиза бледнела, сжимала вилку так, что белели костяшки, и молча выходила из-за стола. Это была война. Тихая, холодная, без выстрелов. Война за идентичность.

Третья годовщина. Третье ноября. Мы собирались в ресторан. Пафосное место на набережной, свечи, живая музыка, ценник, похожий на номер телефона. Ксюша готовилась к этому дню как к коронации. Она копила карманные деньги два месяца. Экономила на школьных обедах, не покупала мороженое. Ну и я, грешным делом, подкидывал время от времени. Я думал – копит на какую-нибудь игрушку или гаджет.

За день до праздника она вернулась из школы поздно.

– Смотри, дядя Паша! Она протянула мне руки. Я остолбенел. Маникюр. Длинные, идеальной формы ногти. Сложный, дорогой дизайн: на темно-бордовом фоне золотая вязь, какие-то стразы, вензеля. Это был именно тот маникюр, который я пару месяцев назад показывал Лизе в инстаграме. «Смотри, Лиз, классно же? Сделай такие, тебе пойдет». Лиза тогда отмахнулась: «Паш, ну ты чего? С такими когтями ни посуду помыть, ни прибраться. Это для бездельниц». А Ксюша запомнила.

– Нравится? – она пошевелила пальчиками.

– Охренеть, – честно сказал я. – Ксюха, ты даешь. Дорого небось?

– Для тебя – ничего не жалко, – улыбнулась она.

В этот момент в коридор вышла Лиза. В халате, с мокрой головой. Посмотрела на руки племянницы. Потом на меня. Я увидел, как в её глазах что-то погасло. Не просто обида – безнадежность.

– Шлюха малолетняя, – прошептала Лиза. Тихо, почти одними губами. Потом развернулась и ушла в спальню. Щелкнул замок. Мы с Ксюшей переглянулись.

– Она просто завидует, – шепнула Ксюша, прижимаясь плечом к моему локтю. – Не обращай внимания, дядя Паша. У неё возраст.

В ресторан Лиза всё-таки поехала. Скандалить и отменять праздник она не умела. Но лучше бы мы остались дома. Лиза надела свое "выходное" черное платье, которое, увы, стало ей тесновато в груди и талии. Она выглядела уставшей, макияж лег неровно, руки – без маникюра, просто коротко остриженные ногти – она прятала под столом. Ксюша сияла. Я не знаю, как она это сделала, но выглядела она не на двенадцать. И даже не на четырнадцать. Ей можно было дать… ну лет шестнадцать точно. Туфли на каблуках (где она их взяла? Лиза разрешила свои взять?), платье цвета электрик, укладка как из салона. И запах. Тот самый «Kenzo». Она затмила Лизу. Полностью. Как сверхновая звезда затмевает тусклую лампочку в подъезде. Посетители оборачивались. Мужчины за соседними столиками кидали заинтересованные взгляды, а потом, разобравшись в возрасте, смущенно отводили глаза.

Но самое страшное началось, когда подошел официант. Молодой парень, студент, явно замотанный.

– Добрый вечер, готовы сделать заказ? Ксюша посмотрела на него. И в этом взгляде не было ни капли той милой девочки, которая варила мне кофе по утрам. Она посмотрела на него как барыня на холопа, который посмел войти в барскую спальню без стука. Брезгливо. Через губу.

– Меню грязное, – сказала она, брезгливо отстраняя кожаную папку наманикюренным пальцем. – Замените. Парень растерялся.

– Простите?

– Вы глухой? – голос у неё был ровный, ледяной, с металлическими нотками. – Папка жирная. Принесите чистую. И сок. Свежевыжатый апельсиновый. И проследите, чтобы он был именно свежевыжатый, а не из пакета «Добрый», как вы обычно бодяжите. Я отличу.

Я поперхнулся водой. – Ксюша! – осадил я. – Веди себя прилично.

Она тут же повернулась ко мне, и лицо её мгновенно разгладилось, превратившись в маску ангела.

– Дядя Паша, ну а что? Мы платим деньги. Мы хотим сервиса. Ты же сам говорил, что надо уважать себя.

Официант ушел, красный как перезревший помидор. Мне было стыдно. Этот диссонанс резанул меня по нервам. Она играла роль. Для меня – роль любящей дочери (или кого-то еще?). Для Лизы – роль соперницы. А для остального мира – роль высокомерной стервы, знающей себе цену. Откуда это в ней? Из пензенского интерната? Вряд ли. Там так не учат.

За столом Ксюша солировала.

– Тетя Лиза, какая ты сегодня… уютная, – щебетала она, поднимая бокал с соком. – Дядя Паша, ты такой красивый в этом костюме! Я так счастлива, что вы у меня есть! Вы – моя настоящая семья. Я вас так люблю! Она говорила тосты, шутила, вспоминала смешные случаи. Она была душой компании.

Лиза сидела, уставившись в тарелку с салатом «Цезарь». Она почти не ела. Пила вино, бокал за бокалом, молча. В какой-то момент, когда Ксюша отошла "попудрить носик" (еще одна взрослая фразочка), Лиза подняла на меня мутный, пьяный взгляд.

– Паш, – сказала она тяжело. – Она нас сожрет.

– Лиз, ну хватит, – поморщился я. – Ну переигрывает девка, старается. Ей просто хочется быть красивой.

– Она носит мою кожу, Паша, – прошептала Лиза. – Она забрала мои духи, мои жесты, мою внешность. Теперь она заберет тебя. А меня выкинет, как старые сережки.

– Ты пьяна, – отрезал я.

Вернулась Ксюша. – Ой, а чего вы такие скучные? – она плюхнулась на стул, обдав меня волной знакомого аромата. – Давайте танцевать! Дядя Паша, пригласи даму! Она протянула мне руку. Тонкую, с бордовым хищным маникюром. И я пошел. Я танцевал с ней медленный танец, чувствовал её ладонь на своем плече, видел её сияющие глаза совсем рядом. И мне было страшно. Потому что я понимал: Лиза права. Но еще страшнее было то, что меня не покидало ощущения, что я танцевал с призраком. С воспоминанием о той Лизе, которую я когда-то полюбил и которую мы оба потеряли в быту. Ксюша вернула мне это воспоминание. Она стала живым воплощением моей ностальгии.

Дьявол не приходит с рогами и копытами. Он приходит с идеальным маникюром, запахом твоих любимых духов и говорит тебе то, что ты так давно хотел услышать. И ты веришь, потому что хочешь верить.

Глава 4

Ноябрь в наших широтах – это не месяц. Это диагноз. Небо ложится на крыши серым мокрым брюхом, и света не бывает сутками. В такую погоду хочется либо повеситься, либо пить. Лиза выбрала второе.

Её деградация происходила не рывками, а как-то плавно, тягуче, словно сползание ледника. Сначала это называлось «бокал к ужину для снятия стресса». Потом бутылки красного сухого стали исчезать из бара с пугающей скоростью. Она стала рыхлой. Не только внешне – внутренне. Взгляд расфокусированный, движения вялые, вечная забывчивость.

– Лиз, ты рубашки в химчистку сдала?

– Ой… Паш, забыла. Завтра. Честное слово.

– Лиз, а почему в холодильнике мышь повесилась?

– Ну не успела я! Голова болела!

И тут же, как чертик из табакерки, появлялась Ксюша.

– Дядя Паша, не ругайся. Я там котлет нажарила, пока уроки делала. И рубашку я твою сама постирала, она уже высохла, я поглажу сейчас. Она говорила это тихо, опустив ресницы, и в голосе её звенело такое вселенское терпение, что я чувствовал себя последней скотиной. Ору на больную (ну, пьющую) жену, а тут ребенок-герой.

Ксюша работала на контрасте. Лиза – в пятнах от вина, с немытой головой. Ксюша – свежая, пахнущая мятой и «Кензо», в отглаженной блузке. Лиза – забывает оплатить интернет. Ксюша – приносит мне телефон: «Дядя Паша, там напоминалка пришла, давай я оплачу с твоей карты, чтобы тебя не отвлекать?». Это была безупречная, ювелирная работа по смене караула. Ксюша не просто заняла место хозяйки. Она аккуратно, пальчиком, выпихнула Лизу с этого постамента.

А еще были жалобы.

– Дядя Паша, – шептала она мне вечером, когда Лиза уже храпела в спальне. – Она меня сегодня опять… обзывала.

– Как?

– Плохо. Шлюхой называла. Подстилкой. Сказала, что я из тебя деньги сосу. Ксюша плакала – беззвучно, красиво, так, чтобы одна слеза катилась по щеке, не портя макияж. Я зверел. Пытался говорить с Лизой, но нарывался на глухую стену отрицания.

– Ты веришь ей? – Лиза смотрела на меня мутными глазами. – Паша, ты идиот? Она же врет как дышит!

– Лиз, проспись, – бросал я и уходил спать на диван. Или к Ксюше, посидеть перед сном, «успокоить ребенка».

К концу ноября ситуация накалилась до предела. Воздух в квартире стал густым, электрическим. Достаточно было искры.

В тот вечер Лиза перебрала капитально. Повод был пустяковый – какая-то годовщина чего-то там, о чем я забыл. Она выпила почти две бутылки в одно рыло, побродила по квартире, натыкаясь на косяки, и вырубилась в спальне еще в девять вечера. Я посидел на кухне, посмотрел в темное окно. Тоска грызла такая, что хотелось выть. Жизнь, которая еще полгода назад казалась понятной и распланированной, летела под откос. И самое страшное – мне было всё равно. Потому что рядом, в соседней комнате, был источник света. Я лег спать около одиннадцати. Лиза спала тяжело, с присвистом, от неё несло перегаром так, что я отвернулся к стене и накрылся одеялом с головой.

Я уже проваливался в сон, в ту вязкую дрему, где реальность мешается с бредом, когда услышал скрип двери. Шаги. Тихие, босые. Шлеп-шлеп-шлеп по паркету. Одеяло с моей стороны приподнялось. Я дернулся, открыл глаза.

– Дядь Паш… – шепот. Ксюша. В тусклом свете уличного фонаря она показалась мне… Лизой. Той, прежней. На ней была шелковая сорочка моей жены. Та самая, которую я дарил ей на прошлую годовщину и которую она давно не надевала. На Ксюше она висела мешком, бретельки спадали с худых плеч, но этот силуэт… Меня прошиб озноб. Реально, как будто температура в комнате скакнула градусов на пять вниз. И тут я увидел плюшевого медведя. Старый, еще мой детский, с оторванным ухом, которого у меня рука не поднималась выбросить (Ксюша нашла его в коробке в своей комнате и теперь постоянно спала с ним), прижатый к груди. Жуткий диссонанс. Чужая взрослая одежда, запах Лизиных духов и детская игрушка.

– Ты чего? – спросил я хрипло, приподнимаясь на локте.

– Мне страшно, – она всхлипнула. Дрожала она так, что кровать вибрировала. – Мама снилась. Горела. Она кричала… Дядя Паша, можно я с тобой? Пожалуйста… Я не могу там одна. Она не ждала разрешения. Она просто юркнула под одеяло. Ко мне. Не в ноги, не с краю. Она прижалась ко мне всем телом, ища защиты. Ледяные ступни, мокрая от слез щека на моем плече.

– Тише, тише, – я машинально обнял её, погладил по голове, как маленькую. Волосы пахли Лизиным шампунем и Лизиными же духами. – Это просто сон. Всё хорошо. Я здесь. Она вцепилась в меня, как клещ. Дыхание – мне в шею. Я лежал, боясь пошевелиться. Мне было неловко, странно, неуместно. Взрослая кровать, ночь, чужой ребенок у меня под боком… Но выгнать её сейчас, трясущуюся от ужаса, было бы зверством. Я чувствовал себя заложником ситуации.

Внезапно включился свет. Вспышка была яркой, болезненной, как взрыв сверхновой. Я зажмурился.

– АХ ТЫ Ж ТВАРЬ! Крик Лизы был похож не на человеческий голос, а на звук рвущегося металла. Я открыл глаза. Лиза стояла у выключателя. Растрепанная, в старой футболке, лицо перекошено от ярости. Глаза – белые от бешенства.

– Сука! Малолетняя блядь! – орала она, брызгая слюной. – Я так и знала! Я знала! Прямо в моей постели?! С моим мужем?! Ксюша взвизгнула и еще сильнее вжалась в меня, пряча лицо у меня на груди.

– Тетя Лиза, нет! Мне страшно было!

– Страшно тебе?! Я тебе сейчас покажу страшно!

Лиза рванулась к кровати. Она схватила с тумбочки вазу – тяжелую, из богемского стекла, подарок моей мамы. Всё произошло за доли секунды. Я успел только дернуться, закрывая собой Ксюшу. Ваза пролетела в сантиметре от моего уха и врезалась в стену. Звон, осколки брызнули во все стороны. Один полоснул меня по плечу, но я даже не почувствовал боли.

– Я убью тебя! – визжала Лиза, пытаясь схватить Ксюшу за волосы. – Вон отсюда! Вон из моего дома! Она была страшна. Пьяная, разъяренная фурия. Она молотила руками по одеялу, по мне, пытаясь достать девочку.

– Лиза, стой! – я перехватил её руки. – Успокойся! Ты убьешь её!

– И убью! Задушу своими руками!

Я скрутил её. Жестко, по-мужски. Прижал к полу. Она вырывалась, кусалась, выла.

– Уходи! – крикнул я Ксюше через плечо. – Живо в свою комнату! Запрись!

Ксюша, прижимая к груди медведя, пулей вылетела из комнаты. Я успел заметить её лицо. Там не было страха. Там было торжество. Абсолютное, ледяное торжество игрока, который только что сорвал банк.

Лиза затихла подо мной минут через пять. Просто кончились силы. Она обмякла и зарыдала – горько, страшно, по-бабьи.

– Пашка… – выла она, размазывая слезы по лицу. – Пашка, что же мы наделали? Зачем мы её пустили? Она же дьявол… Она нас съела… Она вцепилась мне в плечи слабеющими пальцами и затряслась в новом приступе рыданий.

– Я так и знала… так и знала… – шептала она, срываясь на хрип. – Это она! Маша! Это проклятие… Она у меня всегда всё забирала… Игрушки, радость, жизнь… и эта заберет. Всё заберет. Тебя уже почти забрала…

Я сидел на полу, прижимая к себе пьяную, рыдающую жену, смотрел на осколки вазы и чувствовал, как по руке течет кровь. И понимал, что вазу склеить можно. А вот нашу жизнь – уже нет.

В ту ночь я впервые спал в гостиной, заперев дверь на ключ. И впервые мне снилось, что я горю, а Ксюша стоит рядом и подливает масло в огонь, улыбаясь той самой улыбкой Моны Лизы.

Суббота – день, когда нормальные люди отсыпаются, едят блины и планируют поход в «Ашан». Наша суббота началась с разминирования. Квартира напоминала поле боя после артподготовки. Осколки вазы я убрал ещё ночью, но ощущение битого стекла осталось – оно висело в воздухе, скрипело на зубах, кололо подушечки пальцев.

Ксюша вышла из комнаты только тогда, когда я занял позицию на кухне. Вышла, как партизан из леса: осторожно, озираясь. Вид у неё был такой, что хоть икону пиши «Великомученица Ксения Московская». Глаза красные, припухшие, плечи опущены. Она не села за стол, а встала за моей спиной. Буквально. Я чувствовал её присутствие лопатками, как тепловой излучатель. Она пряталась. От Лизы.

Лиза появилась минут через десять. Выглядела она… скажем так, на свой возраст плюс НДС. Лицо отекло, под глазами залегли тени цвета грозовой тучи. Она явно протрезвела, и теперь её мучило то самое, мерзкое и гадкое чувство, которое бывает, когда память подкидывает тебе файлы с пометкой «вчерашний позор», а удалить их нельзя. Только переместить в корзину, где они будут вонять вечно. Она налила себе воды. Руки дрожали. Стекло звякнуло о зубы.

– Доброе утро, – буркнул я. Чисто для протокола. Лиза не ответила. Она смотрела на Ксюшу, которая при моих словах сжалась и вцепилась в мою футболку сзади.

– Ксюш, – голос у Лизы был хриплый, как у прокуренного джазмена. – Ты… иди завтракать.

– Я не хочу, – пискнула Ксюша из-за моей спины.

Лиза вздохнула, поставила стакан. Видно было, что ей хочется провалиться сквозь землю, но остатки гордости держат на плаву.

– Слушай, – Лиза потерла висок. – Я вчера… ну, перебрала. Бывает. Нервы. Ты извини, что накричала.

И тут Ксюша пошла в атаку. Она не стала принимать извинения. Она сделала шаг в сторону, выглянула из-за моего плеча и затараторила. Быстро, сбивчиво, глотая окончания слов – идеальная истерика испуганного ребенка.

– Тётя Лиза, я правда не хотела! Мне мама приснилась! Она горела, понимаешь? Вся в огне, волосы горят, и она кричит: «Ксюша, помоги!». Я проснулась, меня трясет, сердце вот тут колотится! Я боялась одна оставаться! Я думала, я умру от страха! А ты спала, ты храпела даже, я не могла тебя разбудить! Я просто попросила дядю Пашу полежать рядом! Просто чтобы живой человек был! Я же не сделала ничего плохого! Почему ты так? За что ты меня вазой?

Это был нокаут. Удар милосердия. Лиза побледнела ещё сильнее, хотя казалось бы – куда уж. Она молчала, глядя в окно, где серый ноябрьский дождь смывал с Москвы остатки красок.

– Я понимаю, – выдавила она наконец. – Кошмары, да. Но ты тоже меня пойми, Ксень. Я просыпаюсь, включаю свет… А ты в постели с моим мужем. И… в таком виде. Не в пижаме с зайчиками. Она кивнула на Ксюшину грудь, скрытую сейчас скромной домашней футболкой. – Со стороны это выглядело… двусмысленно.

Ксюша вспыхнула. Мгновенно. Краска залила лицо, шею, уши.

– Тётя Лиза! – в её голосе звенел праведный гнев. – Да как ты могла такое подумать?! Фу! Это же… это же грязь! У тебя в голове одна грязь! Он же мой дядя! Он мне как папа! Я же ребенок, мне двенадцать лет! Как у тебя язык повернулся?!

Она закрыла лицо руками и разревелась – громко, навзрыд.

– Я думала, ты мне родная! А ты… ты… Она не договорила. Развернулась и бросилась прочь из кухни, громко топая пятками. Хлопнула дверь её комнаты. Щелкнул замок.

Я медленно повернул голову к жене. Внутри меня закипала холодная, злая решимость. Как вода в чайнике – сначала мелкие пузырьки, потом бурление.

– Ну что? – спросил я тихо. – Довольна?

– Паш, не начинай, – Лиза опустилась на стул, уронив голову на руки. – Я не знаю, что на меня нашло. Просто… крышу сорвало.

– Крышу тебе сорвало не просто так, – я сел напротив. – А потому что ты бухаешь, Лиза. Ты превращаешься в алкоголичку. Ты себя в зеркало видела?

– Я не алкоголичка! – она вскинулась. – Я просто устала! Я устала чувствовать себя лишней в собственном доме!

– Лишней? – я усмехнулся. – А кто виноват? Кто запустил себя до состояния пугала? Кто устраивает сцены ревности к двенадцатилетней девочке? Лиз, ты слышишь себя? «Двусмысленно». Ты ревнуешь меня к ребенку! Это клиника. Это лечить надо.

– Это не ребенок! – Лиза ударила ладонью по столу. – Паша, открой глаза! Это баба! Хитрая, расчетливая, взрослая баба в теле подростка! Она же играет! Она специально пришла вчера, она знала, что я увижу!

– Зачем? – я развел руками. – Зачем ей это? Чтобы получить вазой по голове?

– Чтобы мы поссорились! Чтобы выставить меня сумасшедшей истеричкой, а самой остаться белой и пушистой! И у неё получилось, Паша! Ты посмотри на себя – ты же на меня смотришь как на врага народа!

– Я смотрю на тебя как на женщину, которая потеряла берега, – отрезал я. – Ты чуть не покалечила девочку. Ты напугала её до смерти. И вместо того, чтобы признать, что ты облажалась, ты городишь какой-то бред про «волка в овечьей шкуре». Это паранойя, Лиз. Чистой воды. Тебе надо завязывать с вином и идти к психологу. Или к психиатру.

Лиза смотрела на меня долго. Взгляд у неё стал пустым, мертвым.

– Знаешь, – сказала она тихо. – А ведь она добилась своего. Мы с тобой сейчас сидим и ненавидим друг друга. А она там, за стенкой, наверное, смеется.

– Дура ты, – сказал я и вышел из кухни.

Разговаривать нам больше было не о чем. Весь день мы играли в молчанку. Лиза сидела в спальне, я – в гостиной перед телевизором, тупо переключая каналы. А Ксюша… Ксюша вышла к обеду. Тихая, скромная, с красными от слез глазами. Она не пошла к Лизе. Она пришла ко мне.

– Дядя Паша, я чаю сделала. С лимоном и медом. Тебе надо, ты нервничаешь. Она поставила чашку на столик. Села рядом на диван – не вплотную, а на пионерском расстоянии. – Прости меня, – шепнула она. – Это я виновата. Не надо было мне приходить ночью. Я всё испортила.

Она шмыгнула носом и подняла на меня полные слез глаза. – Но я же не специально, дядь Паш… Честно-честно. Я свою пижаму куда-то засунула после стирки, весь шкаф перерыла – нет нигде. А мне холодно стало, я замерзла. Я заглянула к вам в гардеробную, смотрю – лежит. Красивая такая, шелковая. Я просто взяла первое, что попалось под руку. Я же не знала, что это… ну, что это Тёти Лизы любимая вещь или какая-то особенная. Я не знала, что это плохо… Я думала, это просто ночнушка.

– Ты ни в чем не виновата, – я накрыл её руку своей. – Это у тети Лизы проблемы. С головой и с совестью.

– Не говори так про неё, – Ксюша вздохнула. – Ей просто тяжело. Возраст, наверное. Климакс? Или как это называется?

Я поперхнулся чаем. – Рано ей еще для климакса. Просто дурь.

– Ну, тебе виднее, – покладисто согласилась она. – Дядя Паша, а давай я ужин приготовлю? Что ты хочешь? Мясо по-французски? Я рецепт нашла.

– Давай, – кивнул я.

И она упорхнула на кухню. Весь вечер она крутилась вокруг меня. Подавала, убирала, спрашивала, удобно ли мне, не дует ли, не включить ли другой канал. Она была воплощением заботы. Теплой, ненавязчивой, женской заботы, которой мне так не хватало в последние месяцы.

Лиза из спальни так и не вышла. Я сидел, ел мясо (которое, кстати, получилось отличным, хоть и немного пересоленным. Ксюша хвасталась, что по ролику в Ютубе, по шагам сделала) и думал о том, что жизнь – странная штука. Иногда родной человек становится чужим и опасным, а чужой – единственным, кто тебя понимает. И еще я думал о том, что Ксюша права. Наверное, это действительно возраст. Лиза стареет, сходит с ума, рушит всё, что мы строили. А Ксюша… Ксюша просто растет. Она тянется к свету, как росток через асфальт. И мне почему-то очень захотелось стать для неё этим светом. Защитить, укрыть, помочь расцвести. Ведь кто, если не я?

Есть старая истина: никогда не злите женщину, у которой есть план. А если плана нет – бойтесь вдвойне, потому что она его придумает на ходу, и в этом плане вам будет отведена роль либо трофея, либо жертвенного барана. Лиза вышла на тропу войны. Это была не партизанская вылазка, как у Ксюши. Это было полномасштабное фронтальное наступление с применением тяжелой артиллерии.

Она бросила пить. Резко, в один день. Просто вылила остатки вина в раковину, и бутылка звякнула о фаянс, как гильза о брусчатку. Пижамы и халаты исчезли, словно их похитили инопланетяне. Теперь по квартире ходила женщина в обтягивающих леггинсах и спортивных топах. Оказалось, что под слоем апатии и пары лишних килограммов у Лизы всё ещё есть фигура. Она записалась в фитнес-клуб и ходила туда с фанатизмом неофита. Возвращалась уставшая, злая, но подтянутая.

Ксюша оказалась в блокаде. Лиза отжала кухню.

– Дядя Паша, я омлет хотела… – начала было Ксюша утром.

– Я уже приготовила, – перебила Лиза, с грохотом ставя передо мной тарелку с чем-то полезным, белковым и украшенным зеленью. – Садись, ешь. А ты, Ксения, иди в школу. Опоздаешь. Голос у неё был ровный, как кардиограмма покойника. Никаких эмоций. Просто факт: здесь командую я.

Ксюша пыталась пристроиться ко мне вечером на диване.

– Дядя Паша, там кино интересное…

Тут же материализовывалась Лиза. В красивом домашнем костюме, пахнущая дорогим кремом. Она просто садилась между нами. Физически. Вклинивалась бедром, отодвигая Ксюшу к краю.

– Подвинься, – говорила она. Не грубо, но так, что спорить не хотелось. И клала голову мне на плечо. Ксюша сидела минуту, сжимая кулачки так, что белели костяшки, а потом молча уходила к себе.

Они не разговаривали. Вообще. Передача информации шла через меня, как через испорченный коммутатор.

– Паша, скажи ей, чтобы убрала свои учебники со стола.

– Дядя Паша, передай тете Лизе, что у меня родительское собрание. Я чувствовал себя послом ООН в зоне горячего конфликта.