Кукушонок

Он вернулся к столу, вытащил из папки лист с какими-то графиками.

– Смотрите. Тест Роршаха. Тест Люшера. Её ответы… там бездна. Холодная, рациональная бездна. В её мире люди делятся на два типа: хищники и жертвы. Инструменты и препятствия. Ваша жена – препятствие. Она пыталась её устранить. Ваш сын – конкурент за ресурс. Она пыталась его устранить. Вы – инструмент. Пока полезный.

– Вы куплены! – я вскочил. – Сколько вам заплатила моя мать? Сколько?! Ксюша спасла нас от газа!

– От газа? – Каминский прищурился. – Ваша супруга утверждает, что спала. Ксения утверждает, что зашла случайно. Но психопат не спасает, если ему это не выгодно. Скорее всего, это была репетиция. Или демонстрация силы. Показать, кто в доме хозяин жизни и смерти. Или просто, чтобы вы видели в жене угрозу, а в ней «спасителя». А ибупрофен? А инцидент в лагере? Вы правда верите, что девочка «случайно» проломила череп сверстнице камнем?

– Она защищалась!

– Психопаты всегда «защищаются». В их искаженной реальности любая помеха их желаниям – это агрессия, требующая уничтожения. Каминский подался вперед, глядя мне прямо в душу своими выцветшими глазами. – Послушайте меня, мужчина. У неё классическая «Триада Макдональда» в анамнезе? Нет? До этого мы с ней ещё не дошли, но я уверен, если копнуть, там найдется и жестокость к животным, и пиромания в раннем детстве. Она очаровательна, я не спорю. У таких людей поверхностный шарм развит невероятно. Они умеют быть идеальными. Они зеркалят ваши желания. Вам нужна была дочь? Она стала дочерью. Вам нужна была понимающая жена? Она стала ею. Вам нужна была любовница? Я вздрогнул.

– Она почти стала ею, верно? – безжалостно закончил врач. – Она чувствует ваши слабости и бьет туда.

– Замолчите! – заорал я, зажимая уши. – Я не хочу слушать этот бред! Она ребенок! Ей тринадцать лет!

– Возраст не имеет значения, – врач покачал головой. – Психопатия формируется рано. Это генетика плюс среда. Ваша жена упоминала, что мать девочки погибла при странных обстоятельствах. Сгорела?

– Это несчастный случай!

– Или идеально спланированное убийство, замаскированное под несчастный случай. Психопаты не знают раскаяния. Для неё убить человека – всё равно что раздавить муравья. Никакого эмоционального отклика. Только расчет: «Что мне за это будет?» и «Как получить выгоду?».

Он закрыл папку. – Павел Сергеевич, я не могу её удерживать силой, если вы, как опекун, против. Но я даю вам профессиональный совет. Бегите. Изолируйте её. Верните в государственную систему, там есть специалисты, которые умеют с такими работать. Если вы заберете её домой… Я не даю гарантий, что ваш сын доживет до года. Или ваша жена. Или вы сами, когда перестанете быть ей полезны.

Я стоял, вцепившись в спинку кресла. Земля буквально уходила у меня из-под ног. В ушах звенело. Я ненавидел этого лощеного доктора. Я ненавидел его спокойный голос, его страшные слова, его диагнозы. Он хотел отнять у меня единственное светлое пятно в жизни. Он был в сговоре с ними. Точно.

– Вы врете, – прошептал я. – Вы все врете. Я забираю её. Сейчас же.

– Вы подписываете себе приговор, – равнодушно сказал Каминский.

– Верните мне дочь! Или я вызываю полицию!

Врач посмотрел на часы. Вздохнул. – Хорошо. Это ваш выбор. И ваша ответственность. Подождите в коридоре полчаса. Мы оформим выписку.

Он нажал кнопку селектора.

– Подготовьте Волкову к выписке. Опекун настаивает. Я вышел в коридор, хлопнув дверью. Меня трясло. «Психопат», «хищник», «бездна». Слова крутились в голове, как назойливые мухи. Но я гнал их прочь. Я вспоминал, как мы качались на качелях. Как она приносила мне кофе. Как она прижималась ко мне ночью. Разве может монстр быть таким теплым? Разве может бездушная машина так смотреть в глаза? Нет. Врач ошибается. Или куплен. Она просто травмированный ребенок. И я её вылечу. Своей любовью. Я докажу им всем. Я сел на скамеечку и стал ждать, глядя на тяжелую дверь отделения, за которой томилась моя маленькая, несчастная принцесса.

Минуты тянулись, как резина. Я мерил шагами коридор, гипнотизируя тяжелую белую дверь. Наконец замок щелкнул. Дверь открылась. Вывели Ксюшу.

Она выглядела… Господи, как она выглядела. Маленькая, сгорбленная фигурка в мятой одежде. Лицо – белая маска, на которой горят огромные, полные ужаса глаза. Губы трясутся, пальцы теребят край кофты. Затравленный зверек, которого только что вытащили из капкана. Увидев меня, она встрепенулась. В глазах полыхнула надежда.

– Паша!

Она рванулась ко мне, но здоровенный санитар, стоявший сзади, грубо перехватил её за плечо, дернув назад.

– Стоять, – рявкнул он. Это стало последней каплей.

– Руки убрал! – заорал я так, что эхо заметалось по коридору. – Какого черта вы делаете?! Она ребенок! Пустите её ко мне, живо! Я шагнул вперед, сжав кулаки, готовый бить в морду.

Врач, Каминский, стоял в дверях кабинета, прислонившись плечом к косяку. Он устало вздохнул и кивнул санитару.

– Отпусти, Борис. Пусть идут.

Санитар разжал пальцы. Ксюша пулей влетела в мои объятия. Она вцепилась в меня, дрожа всем телом, уткнулась мокрым лицом мне в грудь.

– Папочка… Пашенька… Забери меня…

– Ну-ну, тише… – я гладил её по спутанным волосам, чувствуя, как колотится её сердце. – Всё хорошо. Я здесь. Я тебя никому не отдам. Сейчас поедем домой.

Каминский наблюдал за этой сценой с выражением брезгливой жалости.

– Классика… – буркнул он себе под нос, но я услышал. – Она разрыдалась, а он и поплыл. Он отлип от косяка и посмотрел мне прямо в глаза. – Забирайте своё… кхм… сокровище, Павел Сергеевич. Документы на выписку я подписал. О последствиях я вас предупредил. Ответственность теперь на вас. И кровь, если что, тоже будет на вас.

– Пошел ты, – бросил я ему.

– Счастливого пути, – равнодушно ответил психиатр и закрыл дверь.

Я взял Ксюшу за руку – её ладонь была ледяной и влажной – и буквально поволок к выходу. Прочь из этого дурдома. Прочь от этих «специалистов», которые в тринадцатилетней девочке видят монстра.

Мы сели в машину. Я заблокировал двери, словно опасаясь погони.

– Всё, маленькая, всё, – выдохнул я, заводя мотор. – Мы едем.

И тут её прорвало. Всю дорогу она рыдала. Навзрыд, с подвываниями, захлебываясь словами.

– Паша, это был ад! Ты не представляешь! Они меня в палату кинули… Там решетки на окнах! Там психи ходят, слюни пускают, воют! Она хватала меня за рукав, заглядывая в глаза. – А Лиза… Лиза стояла и улыбалась! Она санитарам сказала: «Вяжите её, она буйная». И они меня скрутили! Больно так! Руки заломили! Я кричала, звала тебя, а они смеялись! Врач этот… он страшный, Паша! Он мне в глаза светил, вопросы задавал про маму… Спрашивал, нравится ли мне огонь… Он маньяк!

Она рассказывала про уколы, которыми ей грозили, про темную комнату, про то, как её заставляли раздеваться. Я слушал, вцепившись в руль, чувствуя, как нарастает гнев, но где-то на краю сознания, очень глубоко, шевельнулся червячок. «Переигрывает», – шепнул внутренний голос. Слишком много деталей. Слишком картинные жесты. Слишком быстрый переход от истерики к мольбе. То, что говорил врач… «Социальная мимикрия». «Театр одного актера». Я покосился на неё. Она терла глаза кулаками, размазывая слезы, и выглядела абсолютно несчастной.

«Да пофиг, – оборвал я сам себя. – Даже если приукрашивает. Она ребенок, который провел ночь в дурке. У неё стресс. Шок. Имеет право. А врач этот – просто купленная сволочь. Карательная психиатрия за деньги моей мамочки. Нет у неё никакой психопатии. Робот без эмоций? Бред. Вон же она, живая, теплая, родная».

– Паш… – она вдруг замолчала и посмотрела в окно. Мы въезжали в наш район. Её глаза снова наполнились паникой. – Мы едем… туда? Домой?

– Да, Ксюш. Домой.

– Но там Лиза! – она вжалась в сиденье, закрыв голову руками. – Нет! Паша, нет! Я боюсь! Она же опять вызовет их! Она меня опять отправит! Она сказала, что сгноит меня там! Она зарыдала с новой силой, переходя на визг. – Не вези меня к ней! Пожалуйста! Лучше убей меня сразу!

Этот визг прибил меня окончательно. Я ударил по тормозам на светофоре. Повернулся к ней. Внутри меня клокотала ярость. На Лизу, на маму, на весь этот мир, который ополчился против нас.

– Успокойся! – рявкнул я так громко, что Ксюша вздрогнула и притихла, глядя на меня испуганно. Я перевел дух. Взгляд мой стал тяжелым и жестким. – Никто тебя больше никуда не отправит. Слышишь? Никто.

– Но Лиза… – пискнула она.

– Я её сам отправлю, – отрезал я. – На этот раз – навсегда.

Ксюша шмыгнула носом. Она посмотрела на меня. В глубине её заплаканных глаз на долю секунды мелькнуло что-то… удовлетворенное? Словно щелкнул замок, и дверь открылась в нужную сторону. Но я предпочел этого не заметить.

Зеленый свет. Я нажал на газ. Мы ехали выселять мою жену вместе с моим родным сыном.

Подъехав к дому, я припарковался у самого подъезда. Руки на руле дрожали – то ли от остаточного адреналина, то ли от предвкушения грядущей битвы.

– Сиди здесь, – скомандовал я Ксюше, не глядя на неё. – Двери заблокируй. Никому не открывай. Ни Лизе, ни полиции, никому. Я сейчас поднимусь, решу вопрос, соберу её вещи и выставлю за дверь. Потом позову тебя.

Ксюша молча кивнула. Она сидела, вжавшись в кресло, маленькая, бледная, и смотрела на меня с такой надеждой, что мне захотелось вернуться в клинику и свернуть шею тому врачу.

– Я скоро, – бросил я и вышел.

Я поднимался на лифте, прокручивая в голове сценарий. Я вышвырну Лизу. Сразу, без лишних разговоров. Дам пять минут на сборы. Если начнет истерить – вызову полицию. Пусть катится к маме, на дачу, в ад – мне всё равно.

Я вставил ключ в замок. Повернул. Дверь открылась на удивление легко. Я шагнул в прихожую, набрав в грудь воздуха для скандала. И застыл. Воздух застрял в горле комом.

В прихожей было не протолкнуться от обуви и верхней одежды. Куртки, пальто, ботинки… Я прошел в гостиную. Там был не просто ад. Там был трибунал. На диване, в креслах, на стульях сидели все. Мама – с красными глазами и платочком. Папа – мрачный, смотрящий в пол. Генка с Машей – сидели рядом, держась за руки, как на похоронах. Толян, Серега… Весь мой ближний круг. И в центре, как председатель суда, в кресле восседала тетя Лера. Мамина двоюродная сестра из Екатеринбурга. Женщина-кремень, психиатр с сорокалетним стажем, которую я не видел лет шесть.

Тишина стояла гробовая.

– Что происходит? – хрипло спросил я, обводя этот паноптикум безумным взглядом. – Вы что тут устроили? Поминки? Лиза стояла у окна. Она даже не повернулась.

Вперед выступил отец. Он подошел ко мне, положил тяжелую руку на плечо.

– Паш… – голос его звучал непривычно мягко и виновато. – Мы здесь, чтобы тебе помочь. Мы все тебя очень любим, сынок. Ты… ты просто запутался. Сам ты уже не вылезешь.

– Куда не вылезу?! – я скинул его руку. – Вы о чем вообще?!

– Мы всё знаем, – твердо сказал отец. – Про Ксюшу. Про клинику. Про диагноз. Лиза нам показала заключение. И Лера подтвердила.

Я посмотрел на тетю Леру. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела на меня профессиональным, оценивающим взглядом. Взглядом того самого врача из клиники. Меня накрыло.

– Вы что… сговорились?! – заорал я. – Все скопом?! Против одной девочки?! Вы совсем рехнулись?!

– Паша, успокойся, – начал Генка, вставая. – Мы добра тебе желаем. Ты просто не видишь…

– Я не вижу?! – я перебил его, брызжа слюной. – Это вы слепые! Этот диагноз – бред! Фальшивка! Лиза купила врачей! А вы уши развесили! Я знаю эту девочку лучше вас всех! Я с ней живу!

– Ты живешь с психопатом, Павел, – спокойно, чеканя слова, произнесла тетя Лера. – Это не лечится. Это опасно для жизни. И не только для твоей.

– Заткнись! – взвизгнул я, тыча в неё пальцем. – Не смей! Она не психопат! Она просто несчастный, одинокий ребенок, которого вы все заклевали! Вам не стыдно?! Взрослые лбы, собрались тут, чтобы уничтожить сироту! Ей тринадцать лет! Тринадцать!!! Она не монстр! Это вы монстры! Предатели!

Я орал, метался по комнате, размахивал руками. Я был готов драться. С отцом, с друзьями, с кем угодно. Я защищал свою стаю.

– Вон отсюда! – визжал я. – Все вон! Это мой дом! Я полицию вызову!

– Паша, пожалуйста… – зарыдала мама.

Я не слушал. Я набрал воздуха, чтобы послать их всех матом, окончательно и бесповоротно. И тут я почувствовал резкий, короткий укол в плечо. Прямо сквозь рубашку. Я дернулся, обернулся. За моей спиной стояла тетя Лера. В руке у неё был пустой шприц. Она двигалась быстро и бесшумно, как ниндзя.

– Ты… – прохрипел я, чувствуя, как ноги становятся ватными. – Ты что…

– Успокойся, Паша, – сказала она всё тем же ровным голосом. – Так надо. Это галоперидол с аминазином. Поспишь – поговорим.

Мир вокруг стремительно терял очертания. Ноги подогнулись, и кто-то (кажется, Генка?) подхватил меня под мышки, не давая упасть на пол. Звуки стали глухими, тягучими, как из-под воды. Но сквозь этот нарастающий гул я отчетливо услышал голос мамы. Он звучал где-то на периферии, вдалеке, но был абсолютно спокойным, жестким и деловитым:

– Вызывай перевозку. Скажешь – острый психоз, агрессивное поведение, угроза жизни окружающих. Срочная госпитализация. Не волнуйтесь, я прямо сейчас позвоню, договорюсь с начмедом, отдельная палата будет.

«Специально вызвали… – мелькнула в угасающем сознании вялая мысль. – Психиатра из Еката… Подготовились, твари…» Потолок качнулся и рухнул на меня. Темнота.

Я очнулся от запаха. Запаха казенного дома, моющих средств и лекарств. Открыл глаза. Белый потолок, лампа в решетчатом коробе. Попытался сесть, но не тут-то было. Руки были притянуты к поручням кровати широкими кожаными ремнями. Ноги тоже. Я дернулся, проверяя прочность пут. Намертво. Я скосил глаза. Стены выкрашены в тоскливый бледно-зеленый цвет. Окно – высоко, и на нем массивная, красивая решетка. Двери нет – только проем в коридор, где кто-то шаркал тапками. На тумбочке рядом – стакан воды, таблетка в мензурке и шприц.

«Приплыли», – подумал я с ледяным спокойствием. Меня закрыли. Моя собственная семья. Сдала меня в дурку, как буйного. Объявили сумасшедшим, чтобы спасти от «монстра». Какая ирония.

И тут меня пронзило. Не страх за себя. Не ужас от того, что я связан. Ксюша. Она осталась в машине. Одна. Заблокированная. Сколько я провалялся? Час? День? Она ждет. Она сидит там, в темноте, и ждет, когда я приду. А я не приду.

– Суки… – прошептал я в потолок, и по щеке покатилась злая слеза. – Что же вы наделали… Они доберутся до неё. Лиза доберется. Она сдаст её обратно в ту клинику, и на этот раз меня там не будет. Я не смогу её защитить. Теперь Ксюше точно конец. И от этой мысли мне стало так больно, словно мне вырезали сердце без наркоза. Я лежал, распятый на кровати, и выл. Не о своей свободе. О ней. О своей маленькой, страшной, но такой родной девочке, которую я предал, просто позволив им себя поймать.