Кукушонок

– Отпусти, – процедил я, стряхивая Лизины руки. – Вы мне противны. Обе.

Я вырвался. Выскочил на крыльцо, прыгнул в машину. Руки тряслись так, что я не сразу попал ключом в замок зажигания. Мотор взревел. Я рванул с места, оставив за спиной дом, в котором две женщины плакали над моей судьбой.

Я ехал по трассе, вцепившись в руль до боли в пальцах. В голове выла сирена: «Вернись! Вернись, идиот! Они правы! Это последний шанс! Если ты сейчас уедешь к ней – обратной дороги не будет!». Я знал это. Я понимал это каждой клеткой мозга. Там, на даче, осталась правда. Там осталась реальность. А я ехал в мираж. В сладкий, липкий, смертельный мираж. Но нога давила на газ. Я летел домой. К ней. Потому что там, в пустой квартире, меня ждала Ксюша. И мне было плевать на учебники по НЛП, на рыжего сына и на собственную душу. Я выбрал свою ядовитую змею. И я спешил, чтобы она обвила мою шею как можно скорее.

Я повернул ключ в замке. Щелчок прозвучал как выстрел в пустом тире. Я знал, что это дно. Абсолютное, илистое, черное дно. Я только что бросил жену, которая валялась у меня в ногах, бросил своего трехмесячного сына и предал мать. Я сжег мосты, полил пепел бензином и станцевал на нем джигу. Но, боже мой, какое же это было облегчение. Мне было всё равно. Совесть, видимо, осталась там, на шестьдесят пятом километре Киевского шоссе, вместе с Лизой. В квартиру вошел уже не я. Вошла моя оболочка, жаждущая только одного – дозы.

Ксюша была дома. Она вышла в коридор в своей школьной форме – синем сарафане и белой блузке. Видимо, только пришла и еще не успела переодеться. Или ждала. Она оглядела пустую прихожую. Посмотрела мне за спину.

– А… – она хлопнула ресницами. – А где все? Где Лиза? Где Сашка? Ты один?

Я разулся, прошел в гостиную и рухнул на диван.

– Уехали, – сказал я, глядя в потолок. – Лиза решила пару дней пожить у моей мамы. На даче.

– Почему? – она села рядом. Тихо, как мышка.

– Потому что они сбрендили, Ксюш. Я рассказал ей. Я рассказал про истерику, про обвинения, про то, как они в два голоса называли её монстром и уголовницей. Но про учебники НЛП я промолчал. Я просто не смог произнести это вслух. Я засунул это знание в самый дальний, самый темный угол сознания и заколотил досками. – Они считают, что ты… плохая, – закончил я. – Что ты манипулируешь мной. Что ты опасна.

Ксюша слушала, опустив голову. Её плечи задрожали.

– Я так и знала… – прошептала она. – Я всегда знала, что они меня ненавидят. Что бы я ни делала… Я старалась, Паш! Я правда старалась! А они… Она подняла на меня мокрое от слёз лицо. – Почему я для всех изгой? Почему я везде лишняя? Только один человек на свете меня не гонит. Только один… Она придвинулась вплотную. Обняла меня за шею тонкими руками, прижалась щекой к моей щеке. – Спасибо тебе, – её дыхание обожгло мне ухо. – Ты самый лучший. Я тебя люблю…

Меня дернуло током. Это прозвучало… не так. Слишком интимно. Слишком по-взрослому. Слишком похоже на то, чего я боялся. Остатки здравого смысла взбунтовались. Я отстранил её. Резко. Взял за плечи и отодвинул от себя.

– Ксюша! – голос мой дрогнул, но я постарался придать ему строгость. – Прекрати. Не смей так говорить. Ты понимаешь, что ты несешь? Это неправильно. Я взрослый мужчина, ты девочка… Есть границы!

Она посмотрела на меня. Её глаза расширились, став круглыми, как блюдца. В них плескалось искреннее, детское изумление.

– Паш, ты чего? – спросила она звенящим голосом. – Ты что подумал?! Она отшатнулась, прикрыв рот ладошкой. – Фу, Паша! Как ты мог?! Я же тебя люблю как родного! Как самого родного на свете! Как папу! Ты единственный, кто обо мне заботится! А ты… Господи, какой ужас!

И вот я снова стоял (вернее, сидел), обтекая от стыда. Она перевернула всё в секунду. Теперь я опять, в точности, как и в прошлый раз, был грязным извращенцем, который в невинных словах ребенка увидел пошлость.

– Прости, – забормотал я, чувствуя, как горят уши. – Я просто… нервы. Не так понял. Извини. Я дурак.

– Дурак, – согласилась она, шмыгнув носом. – Еще какой.

Мы замолчали. Она снова придвинулась, но теперь аккуратно. Положила голову мне на плечо. Просто прижалась, ища тепла. Мы сидели так долго. В тишине, нарушаемой только гулом холодильника. Она тихо плакала, орошая мою рубашку слезами. Я гладил её по спине и чувствовал, как меня отпускает напряжение. Мир сузился до размеров этого дивана.

– Слушай, – сказал я вдруг. – А пошли гулять? Ксюша встрепенулась, вытирая глаза кулаком.

– Куда?

– А куда угодно. Хоть к чёрту на рога. Мне надоел этот склеп. Я хочу жизни. Воздуха хочу. Пойдешь?

Она улыбнулась. Сквозь слезы, но ярко, как солнце после дождя.

– Пойду! Конечно пойду! Только я… переодеться не успела.

– Да плевать, – я махнул рукой. – Иди так. Кому какая разница? Мы свободные люди.

Мы вышли в ноябрьский вечер. Москва уже зажгла огни. Было сыро, холодно, промозгло, но нам было жарко. Ксюша шла в своем школьном пальто нараспашку, под которым виднелась форма, и это придавало нашей прогулке какой-то хулиганский, запретный оттенок. Мы поехали в центр. Бродили по Тверской, смеясь над витринами дорогих бутиков. Забежали во «Вкусно – и точка», набрали вредной еды – картошку, бургеры, наггетсы. Ели прямо на ходу, пачкаясь соусом, как подростки, сбежавшие с уроков.

– Паш, смотри, качели! – закричала она на Триумфальной площади. Огромные, светящиеся качели были свободны. Она забралась на них, я начал её раскачивать. Она взлетала вверх, к черному небу, и хохотала. – Выше! Пашка, выше! Я лечу!

Я толкал качели и смеялся вместе с ней. Прохожие оборачивались. Кто-то улыбался, кто-то крутил пальцем у виска – взрослый мужик в дорогом пальто и школьница с бургером в руке ведут себя как сумасшедшие. А мне было плевать. Я чувствовал себя живым. Впервые с тех пор, когда Лиза лежала в больнице. Мы бегали наперегонки к памятнику Маяковскому, а потом зашли в какой-то круглосуточный книжный и листали там дурацкие комиксы, хихикая над картинками. Мы были одни во всем мире.

Телефон в моем кармане молчал. Лиза не звонила. Видимо, гордость (или мама) не позволяла. А я даже не доставал его. Я забыл, что он у меня есть. Я забыл, что у меня есть сын. Что у меня есть жена. Что где-то там, на даче, плачет младенец, который, возможно, мой, а возможно – нет. Всё это осталось в другой вселенной.

Домой мы вернулись во втором часу ночи. Усталые, влажные от мокрого снега, но абсолютно, безоговорочно счастливые.

– Ноги гудят, – пожаловалась Ксюша в лифте, опираясь на меня.

– Я тебя донесу, – я подхватил её на руки. Ксюша была легкой, почти невесомой. Она обняла меня за шею, уткнулась носом в воротник пальто.

– Ты лучший, Паш, – прошептала она уже в квартире, когда я поставил её на пол. – Это был лучший вечер в моей жизни.

Она ушла в свою комнату спать. Я остался в темной прихожей. Тишина больше не давила. Она была уютной. Я снял пальто, прошел в спальню, рухнул на широкую кровать, где раньше спала Лиза. Теперь кровать была только моя. Я закрыл глаза и провалился в сон мгновенно, без всяких таблеток и алкоголя. И мне не снились ни Лиза, ни Сашка. Мне снились светящиеся качели и смех девочки, ради которой я сжег свою жизнь дотла. И я ни о чем не жалел.

Следующий день прошел в режиме «сахарный сироп». Утро началось не с будильника, а с запаха тостов и кофе. Ксюша принесла завтрак в постель.

– Доброе утро, папуля, – она поставила поднос мне на колени и чмокнула в нос. В её глазах плескалось такое неразбавленное обожание, что я почувствовал себя супергероем. Я ел подгоревший тост, а она сидела рядом, поджав ноги, и смотрела, как я жую.

Ксюша убежала в школу, а я ушел работать в гостиную, но никак не мог сосредоточиться. Я смотрел на часы, отсчитывая минуты до её возвращения из школы. Как верный пес, ждущий хозяйку. Это было смешно, жалко и… прекрасно.

Обед. Генка. Мы поехали к друзьям. Ксюша снова блистала. Она смеялась, подавала мне инструменты, когда мы с Генкой ковырялись в мангале, играла с их собакой. – Повезло тебе с девкой, Паш, – сказал Генка, глядя, как Ксюша накрывает на стол на веранде. – Золотой ребенок. Я горделиво кивнул. Да. Золотой. Мой.

Вечер. Я лежал в кровати, гипнотизируя электронные цифры на часах. 22:58. 22:59. 23:00. Щелчок ручки. Она вошла. Тихо, как привидение. На ней была пижама с Русалочкой Ариэль. Детская, нелепая, трогательная. Никакого шелка, никаких намеков. Просто девочка, которая пришла пожелать спокойной ночи. Она юркнула под одеяло.

– Можно?

– Нужно.

Мы болтали долго. О космосе, о том, почему люди не летают как птицы, о планах на зиму…

– А знаешь, о чем я мечтаю? – вдруг спросила она, мечтательно глядя в потолок. – Увидеть море. Настоящее. Соленое, бескрайнее, чтобы горизонта не было видно. Я же его никогда не видела, Паш. Только на картинках и в кино. В Пензе моря нет, а мама… ну, ты понимаешь. Ей не до морей было.

Меня кольнуло желание немедленно, сию секунду положить к её ногам весь мир.

– Так в чем проблема? – я приподнялся на локте, глядя на её профиль. – А поехали!

– Куда? – она округлила глаза. – Прямо сейчас?

– Ну, не сейчас, – усмехнулся я. – Тебе ж ещё загранник надо сделать… На Новый год! Прямо тридцать первого и улетим. Отметим праздник не под елкой с надоевшим оливье, а под пальмами, на горячем песке. Таиланд, Бали, Мальдивы – выбирай любую точку на карте. Я всё оплачу.

Ксюша замерла на секунду, переваривая информацию. А потом завизжала от восторга, уткнувшись мне в плечо, чтобы не разбудить соседей.

– Ты серьезно?! Правда-правда?! Пашка!!! Мы полетим на самолете?! К океану?! У неё загорелись глаза. В них плескалось такое чистое, незамутненное, щенячье счастье, что меня ослепило.

Но в ту же секунду меня словно ледяной водой окатило. Я поймал себя на мысли… страшной, предательской мысли. Я представлял этот пляж, белый песок, бирюзовую воду, коктейли в кокосах…

И я видел там нас двоих. Меня и Ксюшу. Я не видел там Лизу. Я не видел там Сашку, своего грудного сына (или не своего?). Они просто не вписывались в эту картинку. Образы не формировались. Мозг услужливо стер их ластиком, как ненужные детали пейзажа, как помехи в эфире. Я даже не подумал о том, как полетит жена с младенцем, как оформить документы… Я просто их вычеркнул.

Мне стало так погано от этой мысли. Тошно… до спазма в желудке. Совесть, которая, казалось, уже окончательно собрала вещи и практически свалила в закат, вдруг остановилась на пороге, обернулась и прохрипела: «Что я творю??? Я же отец… У меня жена… Сашка… А я планирую сделать что? Сбежать от них?».

Но стоило мне опустить взгляд и заглянуть в счастливые, сияющие в полутьме глаза Ксюши, как эта мысль вместе с остатками совести улетучилась. Испарилась, как грязные останки снега в жаркий апрельский полдень. Её улыбка была важнее моей морали.

– Я сейчас так счастлива, Паш, – прошептала она, положив голову мне на грудь. – По-настоящему. Впервые в жизни. У меня есть дом. И есть ты. И будет море.

– И я счастлив, Ксюш. Я закрыл глаза. Я не думал о Лизе. Я не думал о Сашке, который, возможно, плакал сейчас на чужой даче. Моя совесть не просто перешагнула порог и вышла вон – она сдохла, разложилась и выветрилась. Я был в вакууме эгоистичного, преступного счастья.

Утро разорвало этот вакуум звуком, который страшнее выстрела. Скрежет ключа в замке. Я открыл глаза, не понимая спросонья, что происходит. Ксюша среагировала быстрее. У неё был инстинкт зверька, который чует охотника. Она подскочила, как пружина. Глаза расширены, лицо белое.

– Лиза! – одними губами выдохнула она.

Она вылетела из моей спальни пулей. Босиком, в своей «Русалочке». Я услышал, как хлопнула дверь её комнаты – тихо, едва слышно. Через секунду входная дверь распахнулась. Тяжелые шаги. В спальню вошла Лиза.

Она выглядела уставшей. Под глазами круги, волосы собраны в небрежный пучок. В правой руке она держала автолюльку, в которой спал (слава богу, спал) Сашка. В левой руке был белый лист бумаги формата А4, сложенный втрое. Она не поздоровалась. Не стала устраивать сцену, увидев смятую вторую подушку (хотя наверняка заметила). Она поставила люльку на пол. Подошла к кровати. И молча сунула мне в руку этот лист.

– Читай, – голос у неё был хриплый, севший. – Надеюсь, после этого ты хотя бы перестанешь сомневаться в своём ребёнке. И во мне.

Я сел, протирая глаза. Развернул бумагу. Это был бланк лаборатории. «ДНК-тест на установление отцовства». Дата – вчерашняя. (Мама. Конечно, мама. У неё связи в Минздраве такие, что она могла бы и анализ крови президента достать за сутки, не то что это). Я пробежал глазами по строчкам, ничего не понимая в медицинских терминах. Аллели, локусы, маркеры… Взгляд упал в самый низ. На жирную, выделенную строку. «Вероятность отцовства: 99,9998%. Биологическое отцовство подтверждено».

Мир качнулся. Это был не нокаут. Это был удар ломом под дых. 99,99%. Он мой. Этот рыжий, орущий, чужой мне (как я уже привык думать) младенец – мой сын. Моя кровь. Моя плоть. Все теории Ксюши, все её намеки про «Сашеньку», про нос, про подбородок – всё это рассыпалось в прах перед сухими цифрами статистики. Рыжий? Бывает. Генетическая лотерея. Мутация. Прадед, которого никто не помнит. Но он – мой.

Я поднял глаза на Лизу. Она стояла и смотрела на меня. В её взгляде не было торжества. Там была пустота и бесконечная, смертельная усталость женщины, которой пришлось доказывать мужу, что она не шлюха.

– Ну что? – спросила она тихо. – Убедился? Или скажешь, что я и результаты подделала?

Я молчал. Бумажка жгла пальцы. В соседней комнате, за тонкой стеной, сидела Ксюша – моя «дочь», моя «змея», моя «эмоциональная жена». Та, которая убедила меня, что этот ребенок чужой. А здесь, на полу, в переноске сопел мой сын. Родной сын. И я понял, что пути назад нет. Я предал их всех. И сейчас передо мной лежало документальное подтверждение того, какой я кретин.

Лиза сделала шаг ко мне. – Паша, – её голос дрожал. – Теперь ты видишь? Это твой сын. Твой РОДНОЙ ребенок. Не «нагулянный», не «рыжий». Твой. Она поежилась, обняла себя руками, словно ей стало холодно. – Я боюсь, Паш. Я боюсь с ней жить. Я вижу, как она на него смотрит. С ненавистью. Как на конкурента. Я боюсь оставлять его без присмотра даже на минуту. Это же Машина дочь, Паша! Пойми ты наконец, это гены! Я боюсь за жизнь нашего сына. Убери её. Пожалуйста. Ради Саши.

Я мотнул головой, отгоняя наваждение. – Нет.

– Что «нет»? – опешила Лиза.

– Я не могу, Лиз. Ну ошиблась девочка, ну ляпнула про внешность, она же ребенок. Может, ей правда так показалось. Ну любой же мог так подумать, в конце-то концов! Но она ни в чем не виновата. Я не могу её предать. Я не могу взять и выкинуть её на улицу или сдать в приют, как надоевшего щенка только потому, что ты себе там какие-то угрозы нафантазировала. Мы в ответе за тех, кого приручили. Помнишь такое?

Лиза смотрела на меня широко раскрытыми глазами, как на сумасшедшего. Как на безнадежно больного, которому только что поставили смертельный диагноз.

– Тяжелый случай… – прошептала она себе под нос. – Я так и думала. Тебя уже не спасти. Ты даже ради родного сына не готов прозреть. Она резко развернулась, ушла на кухню и плотно закрыла за собой дверь.

А я стоял столбом, пялясь на бумажку в руке, как на приговор своей паранойе, ещё примерно пару минут, как вдруг, внезапно, карман завибрировал, выведя меня из этого ступора. Телефон. На экране – «Мама». Блин. Как же вовремя.

– Да? – рявкнул я, не сводя глаз со строки «99,9998%».

– Паша… – голос в трубке был слабым, дребезжащим, как у умирающего лебедя. – Пашенька… Плохо мне. Сердце… Давит… Дышать не могу… Скорая приехала, увозят… – Куда? – я похолодел. Мама любила драму, но сердцем не шутят.

– В Четвертую градскую… Приезжай, сынок… Может, не увидимся больше…

Листок с ДНК-тестом выпал из пальцев. Лиза вышла из кухни, замерла на пороге. Я посмотрел на жену. Она стояла неподвижно, как статуя Командора.

– Маму в больницу везут. Сердце. Я должен ехать. Лиза кивнула. Спокойно. Без эмоций.

– Езжай. Конечно. Мама – это святое.

Я вылетел из квартиры как ошпаренный. Прыгнул в машину, нарушая все мыслимые правила, полетел в больницу. Я нашел её в палате интенсивной терапии. Она лежала под капельницей, бледная, но… вполне живая. Мониторы пищали ритмично. Врач, молодой парень, сказал, что инфаркта нет, просто гипертонический криз и стенокардия. – Понаблюдаем до завтра. Полежит, отдохнет.

Мама вцепилась в мою руку клещом.

– Паша… – шептала она, закатывая глаза. – Ты не уходи… Посиди со мной… Мне страшно.

И я сидел. Час. Два. Три. Она не отпускала. И всё это время, держа меня за руку влажной ладонью, она капала мне на мозги. Не про здоровье. Про Лизу.

– Какая она у тебя молодец, Паша… Святая женщина… Как она тебя любит… Родила тебе сына, терпит твои закидоны… А эта девка… змея… Она тебя погубит, сынок… Очнись…

Я слушал вполуха, кивал, порывался уйти, но она начинала стонать и хвататься за грудь. Вырвался я только к вечеру.

– Мам, мне надо домой. К Сашке, к Лизе. Я утром приеду. Она отпустила руку неохотно. В её взгляде мелькнуло что-то странное. Удовлетворение?

Я гнал домой, чувствуя смутную тревогу. Квартира встретила тишиной. Лиза была на кухне. Кормила Сашку. Ксюши нигде не было видно. Дверь в её комнату была приоткрыта. Темно.

– А где Ксюша? – спросил я, заходя на кухню. Лиза не обернулась. Она старательно вытирала салфеткой рот сыну. – Гуляет? – предположил я. – Поздно уже…

– Нет, – сказала Лиза ровно. – Не гуляет.

Я зашел в комнату девочки. Пусто. Кровать застелена. На столе – идеальный порядок. Рюкзака нет. Я вернулся на кухню.

– Где она, Лиза? – голос мой напоминал придушенный стон.

Лиза наконец посмотрела на меня. Взгляд прямой, жесткий. И… веселый?

– Там, где ей самое место.

Меня накрыло. Я подлетел к ней, схватил за плечи, встряхнул так, что она выронила ложку.

– Где?! Говори, сука! Что ты с ней сделала?!

– Руки убери! – взвизгнула она, но в глазах не было страха. – Я мать твоего ребенка! Не смей меня трогать!

– Где Ксюша?! – заорал я ей в лицо. – Если ты её тронула… Если ты хоть волос… Я тебя урою! Я тебя посажу! Говори!

Лиза рассмеялась. Злым, торжествующим смехом.

– В психушке она.

– Что?.. – я отшатнулся. – В какой психушке? Ты бредишь? Она нормальная!

– Да не переживай ты так за свою малолетку, – она отмахнулась, поправляя халат. – Никто её в рубашку не вязал. Пока. Всего лишь обследование. Психиатрическая экспертиза. У меня есть подозрения, что она социально опасна. Врачи проверят. Если нормальная – выпустят. Завтра. Может быть.

– Какая больница?! Адрес!

– Не скажу, – она улыбнулась. – Пусть посидит. Подумает. И ты подумай. У тебя есть ночь, чтобы решить, кто тебе дороже – семья или психопатка.

Я орал. Я метался по квартире, как раненый зверь.

– Да кто тебе позволил?! – брызгал я слюной. – Это незаконно! Это похищение! Я опекун! Я её законный представитель! Я согласия не давал! Без моей подписи вы не имели права её забирать!

Лиза даже бровью не повела. Она сидела на диване, закинув ногу на ногу, и смотрела на меня с ледяным спокойствием.

– Не забывай, Паша, – процедила она. – В документах опеки стоят две подписи. Моя и твоя. Я такой же опекун, как и ты.

– Я был против!

– Тебя не было дома, – отрезала она. – Ты был недоступен. Я звонила – абонент не абонент. А ситуация… скажем так, требовала немедленного вмешательства. Ребенок вел себя неадекватно, представлял угрозу для окружающих. Я вызвала специализированную бригаду. Всё оформлено официально, протокол составлен. Так что всё в рамках закона, милый. Комар носа не подточит.

Я угрожал разводом, полицией, расправой. Я разбил её любимую вазу об стену. Лиза сидела и молчала. Она была непробиваема. Она знала, что победила.

И тут пазл сложился. Звонок мамы. «Умирающий лебедь». Больница. Долгие разговоры ни о чем. Они это спланировали. Мама отвлекала меня, держала за руку, пока Лиза (или санитары, которых она вызвала?) паковала Ксюшу. Это был заговор. Циничный, бабский заговор против одной маленькой девочки.

Я вылетел из кухни, хлопнув дверью. Ночь была адом. Я не спал ни секунды. Я сидел в гостиной, обложившись телефонами. Я гуглил «частная психиатрическая клиника Москва область подростки». Я звонил.

– Дежурный слушает. – Скажите, к вам сегодня поступала девочка? Ксения… – Информацию по телефону не даем. Врачебная тайна.

– Это моя дочь! (Я врал, мне было плевать). Я опекун!

– Приезжайте с документами утром.

Я обзванивал всех. Государственные диспансеры, частные шарашки, элитные санатории для душевнобольных. Меня посылали. Бросали трубки. Я выпил литр кофе. Выкурил пачку сигарет. Лиза спала в спальне. Крепко. Как младенец. Она сделала своё дело.

К шести утра я нашел. Частная клиника «Душевное равновесие». Подмосковье. Элитная, закрытая, дорогая. Там работала знакомая секретарша моего партнера по бизнесу, я вспомнил это случайно, в приступе отчаяния перебирая контакты. Позвонил ей, разбудил. Она, сонная, пробила по базе.

– Да, есть такая. Поступила вчера в 14:30. Сопровождающая – Елизавета… фамилия ваша. Оплачено трое суток стационара с полным освидетельствованием. Предварительный диагноз при поступлении: «Девиантное поведение, угроза окружающим, подозрение на шизофрению».

Шизофрению. У меня потемнело в глазах.

– Спасибо, Ленка. С меня причитается! Я схватил ключи от машины. Дорога заняла час. Я летел по утренней трассе, распугивая дачников. Я ехал спасать свою девочку. И я знал, что когда вернусь, моей прежней жизни придет конец. Окончательный и бесповоротный.

Глава 14

Клиника «Душевное равновесие» напоминала не больницу, а загородный клуб для уставших миллионеров. Высокий забор, камеры по периметру, вежливая, но непробиваемая охрана на КПП. Меня пускать не хотели.

– Ксения Волкова? – охранник сверился со списком. – Посещения только с разрешения лечащего врача. Вас в списках нет.

– Я её опекун! – заорал я, тыча ему в нос свидетельством об опеке, которое предусмотрительно захватил с собой. – Я законный представитель! Женщина, которая её привезла, не имела права этого делать без моего согласия! Это похищение! Вы понимаете? Статья 126 УК РФ! Я сейчас вызову наряд! Я ОМОН вызову, или как он там называется! Я прокуратуру на уши поставлю!

Охранник, видя моё состояние – красное лицо, трясущиеся руки, пена в уголках губ, – решил не связываться. Психи тут, видимо, были не только внутри периметра.

– Ладно, ладно, тише. Проходите. Главный корпус, второй этаж, кабинет главврача.

Я ворвался в кабинет без стука. За массивным дубовым столом сидел мужчина лет пятидесяти. Сухой, подтянутый, с лицом, на котором, казалось, навсегда застыло выражение вежливой скуки. На бейдже значилось: «Каминский Лев Борисович, психиатр высшей категории».

– Где она?! – я ударил ладонью по столу. – Немедленно верните мне дочь! Вы не имеете права! Это всё ложь! Моя жена сфабриковала диагноз!

Врач медленно снял очки, протер их белоснежным платком и указал на кресло.

– Сядьте, Павел Сергеевич.

– Я не сяду! Я требую…

– Сядьте! – голос у него был такой, что ноги сами подогнулись. Это был голос человека, который умеет успокаивать буйных одной интонацией. – Нам нужно поговорить. Серьезно. О Ксении.

Я рухнул в кресло, тяжело дыша. – Вы её не знаете, – прохрипел я. – Она ангел. Её все травят. Жена, мама моя… Они сговорились. Они хотят от неё избавиться.

Каминский вздохнул. Положил перед собой пухлую папку.

– Я общался с Ксенией три часа. Мы провели тесты. Проективные методики, опросники, клиническое интервью. Павел Сергеевич, я в психиатрии тридцать лет. Я видел многое. Но ваш случай… он хрестоматийный.

Он открыл папку. – Предварительный диагноз: диссоциальное расстройство личности. В старой терминологии – психопатия. Плюс ярко выраженный нарциссический радикал.

– Что?.. – я замотал головой. – Вы бредите. Она добрая! Она плачет, когда её обижают! Она меня любит!

– Она не любит вас, – Каминский сказал это так буднично, словно сообщил прогноз погоды. – Она не умеет любить. Физически. У неё атрофирована эта функция.

Он встал, подошел к окну. – Представьте себе дальтоника. Он не видит красный цвет. Но он знает, что светофор бывает красным. Он выучил, что когда горит верхняя лампа – надо стоять. Ксения – эмоциональный дальтоник. У неё напрочь, абсолютно отсутствует эмпатия. Сострадание, жалость, вина, стыд – для неё это пустые слова. Но она очень умна. У неё высокий интеллект. Она наблюдает за людьми и копирует их реакции.

– Это неправда! – закричал я. – Она плакала у меня на плече! Она дрожала!

– Это мимикрия, – жестко перебил врач. – Социальная мимикрия хищника. Она плачет не потому, что ей больно, а потому что знает: слезы – это кнопка. Нажми на неё – и «папочка» даст конфетку, пожалеет, защитит. Вы для неё не человек, Павел Сергеевич. Вы – ресурс. Функция. Еда.