Кукушонок

– Да, да. Всё нормально. Иди спать. Мне было всё равно. Я сидел и думал о том, что Ксюша победила окончательно. Она забрала у меня всё – покой, совесть, любовь к жене. Она оставила меня на руинах, привязанного к этому дому только тонкой пуповиной еще не родившегося сына. И самое страшное – я уже скучал по ней. Прошло всего шесть часов, а я уже скучал.

Гром грянул не с небес. Небеса в то лето были отвратительно голубыми и равнодушными. Гром грянул из динамика моего айфона. Звонок был с незнакомого городского номера. Код области.

– Павел Сергеевич? – голос в трубке был казенным, усталым и не предвещал ничего хорошего. – Это директор лагеря «Солнечный берег». У нас ЧП. Ваша… подопечная. Драка. Тяжкие телесные. Мы полицию вызвали, они её забирают. Приезжайте. Срочно.

Я стоял посреди гостиной с телефоном в руке и чувствовал, как пол уходит из-под ног. Лиза, сидевшая на диване с книжкой о воспитании младенцев, подняла голову. Она всё поняла по моему лицу. И, черт возьми, она расцвела. Это было не злорадство даже. Это было торжество ученого, который десять лет твердил, что вулкан рванет, и вот – лава пошла.

– Что? – спросила она. – Натворила делов?

Я пересказал ей разговор. Сухо, фактами. Проломленная голова, больница, полиция. Лиза отложила книгу. Аккуратно, не спеша.

– Ну, что и требовалось доказать, – сказала она. Голос был спокойным, даже ленивым. – Генетика, Паша. Это не лечится. У неё мать была психопаткой, и эта такая же. Дурная кровь. Ты хоть в лепешку расшибись, хоть в золотой лагерь её засунь – она найдет камень и проломит кому-нибудь череп.

– Это вообще-то кровь твоей родной сестры, – напомнил я глухо.

– Моей сестры больше нет, – отрезала Лиза. – А эта – есть. И она опасна. Езжай. Разбирайся сам со своей мелкой дрянью. Я беременна. Мне волноваться нельзя. Я из-за неё уже два раза на сохранении лежала. Третьего раза не будет.

Она взяла пульт и включила телевизор. Я посмотрел на неё. На её спокойное лицо, на большой округлый живот. И пошел собираться.

До небольшого райцентра я долетел за полтора часа, собрав все камеры на трассе. Отделение полиции встретило запахом старой краски и дешевого табака. Я прождал в коридоре перед дежуркой минут сорок. Мимо ходили какие-то серые люди, где-то орал пьяный. Наконец вывели Ксюшу. Она выглядела жалко. Растрепанная, лицо в грязных разводах от слез, коленка сбита. Увидев меня, она взвыла.

– Паша!!!

Кабинет инспектора по делам несовершеннолетних был тесным и душным. Капитан, мужик с землистым лицом и глазами, видевшими всё дерьмо этого мира, постучал ручкой по столу.

– Ваша красавица? – спросил он без предисловий. Поздравляю. Натворила делов. У потерпевшей – закрытая черепно-мозговая, сильное сотрясение, рваная рана головы. Пять швов наложили. Кровищи было – жуть, вожатые чуть в обморок не попадали. Он тяжело вздохнул. – Ситуация пограничная, папаша. Вроде как средней тяжести вред, сто двенадцатая статья, но если осложнения пойдут – можем и на тяжкие переквалифицировать.

– Это неправда! – закричала Ксюша, вцепившись мне в руку. – Они врут! Они меня били! Их трое было! Они меня за верандой зажали, деньги требовали! Я просто защищалась! Я камень нащупала и махнула, чтобы отпугнуть! Я не хотела!

Капитан криво усмехнулся.

– Свидетели говорят другое, папаша. Говорят, ваша девочка эту Лену сама караулила. Дань собирала с младших отрядов. А Лена платить отказалась. Вот её и «поучили».

Я посмотрел на Ксюшу. Она смотрела на меня своими огромными, мокрыми глазами. «Верь мне, – кричал этот взгляд. – Верь мне, Паша. Только ты у меня остался». И я поверил. Не потому, что факты были на её стороне. А потому что она была моей. Моей стаей. А своих я не сдаю, даже если они виноваты по уши.

– Что нам грозит? – спросил я прямо.

– Ей двенадцать, уголовки не будет, мала еще, – капитан почесал нос. – Но родители там рвут и мечут. Требуют крови. Если заявление не заберут – поставим на учет, сообщим в школу, направим материалы в суд для помещения в спецшколу закрытого типа. ЦВСНП. Знаете, что это такое? Детская тюрьма, по сути. Ей там не понравится.

– Сколько? – спросил я.

– Что «сколько»? – он нахмурился, хотя в глазах мелькнул интерес.

– Чтобы всё решить миром. Компенсация родителям. Лечение. Моральный ущерб. Чтобы они написали, что претензий не имеют и это был несчастный случай во время игры. А вы в отказную сыграете.

Капитан посмотрел на меня с нескрываемым презрением. Но сумму на бумажке написал. Цифра была с четырьмя нулями, но вполне подъемная. – Это мне за хлопоты и закрытие материалов проверки, – буркнул он. – А с родителями сами договаривайтесь. Там ценник другой будет. Они москвичи, люди небедные и принципиальные. Но, думаю, хороший санаторий для дочки и конверт помогут им стать сговорчивее.

Пришлось ехать к ним в больницу. Унижаться, слушать проклятия отца той девочки, смотреть в заплаканные глаза матери. Я торговался за свободу Ксюши, как на рынке. В итоге сошлись на сумме, равной стоимости подержанной иномарки (пришлось звонить Генке, умолять срочно одолжить). Я перевел деньги прямо в коридоре травматологии, чувствуя себя подонком. Но дело замяли.

Домой ехали в тишине. Ксюша сидела сзади, всхлипывала.

– Я не виновата, Паш… Честно… Мамой клянусь… Я смотрел на дорогу. Мне было всё равно. Виновата, не виновата. Она разбила кому-то голову. Она способна на насилие. Но она – моя. Это странное, темное чувство собственности затмевало всё. Я выкупил её. Я снова её спас. Теперь она моя окончательно.

Дома нас ждал трибунал. Лиза сидела на кухне. Чай пила. Мы вошли. Ксюша – заплаканная, я – злой и уставший.

– Явились, – сказала Лиза, не поворачивая головы. – Герои.

– Лиз, не начинай, – попросил я.

– А я и не начинаю. Я заканчиваю. Она повернулась к нам. – Завтра же, – она ткнула пальцем в сторону Ксюши, – мы оформляем документы в спецшколу. В интернат для трудных подростков. Я узнавала, есть такой под Калугой. Там заборы высокие и режим строгий. Там ей мозги вправят.

– Тетя Лиза! – Ксюша рухнула на колени. Прямо в прихожей, на грязный коврик. – Нет! Пожалуйста! Не надо в интернат! Я умру там! Паша! Паша, не отдавай меня!

Она ползла к Лизе, пытаясь поймать её руку. Лиза брезгливо отдернула ногу.

– Не трогай меня! Убийца! Ты и там чуть человека не убила! Тебе место в клетке!

И тут у меня сорвало резьбу. Я подошел к Ксюше. Рывком, за шкирку, как котенка, поднял её с пола. Поставил на ноги. Потом посмотрел на жену.

– Пошла ты на хер, Лиза, – сказал я. Тихо. Ледяным тоном.

Лиза поперхнулась воздухом. Рот её открылся, глаза округлились. Она напоминала рыбу, выброшенную на берег.

– Что?..

– Ты слышала. Пошла. На хер. Ни в какой интернат она не поедет. Тема закрыта. Еще раз заикнешься – поедешь сама. К маме, на дачу, куда угодно.

Я развернулся и потащил Ксюшу в её комнату. Она тряслась так, что зубы стучали. Я усадил её на кровать. Сел напротив. Взял её лицо в свои ладони. Заставил смотреть мне в глаза.

– Слушай меня внимательно. Она замерла, глядя на меня расширенными зрачками. – Никто. Никогда. Тебя не отдаст. Запомни это. Заруби себе на носу. Я говорил медленно, разделяя слова паузами, вбивая их ей в голову. – Я скорее сдохну, чем позволю этому случиться. Ты – моя семья. Я тебя люблю. Ты поняла?

Она кивнула. – Поняла, Паш…

Я вытер большим пальцем слезу с её щеки. Поцеловал в лоб. И вышел. Я не оглянулся. Если бы оглянулся, то увидел бы, как мгновенно высохли её слезы. И как в глубине этих заплаканных глаз полыхнуло торжество. Чистое, дикое торжество победителя, который только что получил карт-бланш на всё.

Но Лиза не успокоилась. Через два дня она зашла с козырей.

– Психолог, – заявила она за завтраком. – Если не интернат, то терапия. С девочкой явно что-то не так. Агрессия, манипуляции, вранье. Ей нужно к специалисту. Я нашла клинику, там работают с трудными подростками.

Я пожал плечами.

– Ну, психолог – это можно. Пусть поговорит. Хуже не будет.

Реакция Ксюши была… странной. Нет, не странной. Пугающей. Она выронила чашку. Горячий чай плеснул на ноги, но она даже не заметила.

– Нет! – закричала она. – Нет! Никаких психологов! Я не псих!

– Ксюша, успокойся, – начала Лиза. – Это просто врач, он…

– Не пойду! – она визжала, зажав уши руками. Лицо перекосило от ужаса. Животного, панического ужаса загнанной крысы. – Я лучше в окно выпрыгну! Я вены себе вскрою! Только не к мозгоправам! Не пущу к себе в голову лезть! Не пущу!!!

Она билась в истерике минут двадцать. Угрожала самоубийством, побегом, голодовкой. В итоге мы отстали.

– Ладно, черт с тобой, – махнул я рукой. – Никаких врачей. Успокойся только.

Она убежала к себе, забаррикадировалась. А я сидел и думал. Почему? Почему такая реакция? Ну ладно, подростки не любят, когда им в душу лезут. Но тут был страх. Настоящий страх разоблачения. Чего она боится? Что психолог увидит то, чего не видим мы? Что он поймет, кто она на самом деле? А кто она? Я гнал эти мысли. Я запрещал себе думать. Потому что если начать копать в эту сторону, можно докопаться до такого, что жить не захочется. Лучше не знать. Просто жить. Просто любить. Просто ждать, когда всё это кончится. Или когда рванет окончательно.

Судьба – дама с извращенным чувством юмора. Она не просто бьет, она бьет с оттяжкой и обязательно в праздничной упаковке. Сашка родился двенадцатого августа. Ровно в тот день, когда Ксюше исполнилось тринадцать.

Я дежурил под окнами роддома, курил одну за одной (да, снова начал, нервы ни к черту) и думал, что это совпадение. Ну бывает же. Карты так легли. Позвонил Ксюше первым делом. Хотел порадовать. Ага… порадовал один такой.

– Ксюха! – заорал я в трубку. – Родила! Пацан! У тебя теперь брат есть!

В ответ – тишина. Долгая, ледяная, потрескивающая статикой.

– Спасибо, Паш, – наконец сказала она ледяным голосом. – Классный подарок. Вы и дня рождения меня лишили. Теперь у меня его больше не будет. Будет только день рождения Саши. И отбой. Меня кольнуло. Обиделась. Имеет право, наверное.

Только потом, гораздо позже, разбирая тумбочку Лизы, я нашел распечатки с форумов «Как ускорить роды». Народные средства, физические упражнения, касторка… Она не просто родила. Она выжала из себя этого ребенка именно двенадцатого. Чтобы перечеркнуть Ксюшу. Чтобы стереть её дату из календаря нашей семьи. Это была месть. Мелкая, бабская, биологическая месть.

Когда их выписали, квартира превратилась в филиал сумасшедшего дома. Пеленки, крики, стерилизаторы, памперсы. Про день рождения Ксюши я, разумеется, забыл. Я обещал ей ресторан, подарки, праздник… А привез сверток с орущим младенцем и жену, похожую на выжатый лимон. Ксюша не напомнила. Она молча помогала, подавала, уносила. Но в её глазах застыла такая вселенская скорбь, что мне хотелось удавиться.

Инцидент случился через три дня. Вечер. Жара. Сашка орал как резаный – колики. Лиза металась по квартире, растрепанная, в халате с пятнами молока. – Паша, подержи! – она сунула мне ребенка, но у меня звонил телефон (партнеры, срочно).

– Ксюша! – рявкнула Лиза. – Возьми брата! Мне руки помыть надо!

Ксюша подошла. Взяла сверток. Осторожно, неуверенно. Я говорил по телефону, отвернувшись к окну. И вдруг – глухой звук. Мягкий, но отчетливый удар о ковер. И тишина. На секунду. А потом – рев.

Я обернулся. Ребенок лежал на ковре. Ксюша стояла над ним, прижав руки к губам. Глаза круглые от ужаса.

– Он выскользнул… – прошептала она. – Он дернулся, а у меня руки потные…

Лиза вылетела из ванной. То, что произошло дальше, я не забуду никогда. Её лицо… Это было не лицо человека. Это была маска демона. Рот перекошен, вены на шее вздулись, глаза белые от бешенства.

– Тварь!!! – визг был такой, что, казалось, лопнут стекла. Она подлетела к Ксюше и с размаху, всей ладонью, влепила ей оплеуху. Удар был страшной силы. Ксюшу отшвырнуло к стене. Она ударилась затылком, сползла на пол.

– Ты нарочно! – орала Лиза, нависая над ней. – Ты убить его хочешь! Грязная шлюха! Ненавижу! Убью! Она замахнулась снова.

Я бросился наперерез. Закрыл девочку спиной.

– Стой! – рявкнул я, хватая жену за руки. – Ты с ума сошла?! Она уронила! Случайно! Ковер мягкий, высота полметра! Успокойся!

– Защищаешь?! – Лиза билась в моих руках, пытаясь достать Ксюшу ногой. – Эта дрянь тебе дороже сына?! Она убийца! Она макушку ему проломила!

Мы еле её успокоили. Сашка, кстати, замолчал через минуту – испугался больше крика матери, чем падения. Шишки даже не было. А у Ксюши под глазом расцветал фингал. Второй за год. И знаете, что она сделала? Она не убежала. Она ползала перед Лизой на коленях.

– Прости, тетя Лиза! Прости, пожалуйста! Я не хотела! Я неуклюжая! Руки влажные были… Я больше никогда не подойду! Честное слово! Она плакала, целовала подол Лизиного халата.

Лиза успокоилась. Но смотрела на неё как на таракана, которого не удалось прихлопнуть тапком. А я… Я смотрел на свою жену – отекшую, злобную, брызжущую слюной мегеру. И понимал: я её не знаю. Эта женщина – чужая. Я перевел взгляд на Ксюшу. Тонкая, несчастная, с распухшей щекой. И меня пронзило: вот она, моя Лиза. Та, которую я полюбил почти четыре года назад. Она сейчас сидит на полу и плачет. Она просто переселилась в другое тело.

Время шло. Ксюша была тихой, покорной. Но я знал: она не забыла. Такие вещи не забывают. И мне иногда даже страшновато было оставлять её наедине с коляской.

Но настоящий ад начался меньше, чем через месяц. Сашка родился лысым, как коленка, но к началу сентября начал обрастать пушком. Сначала я думал – показалось. Свет так падает. Потом пушок стал гуще. И он был рыжим. Не русым, как у меня. Не блондинистым, как у Лизы. Он был огненно-рыжим. Медным. Бесстыжим.

Я смотрел на сына и пытался вспомнить, были ли у нас в родне рыжие. Не было. У Лизы? Тоже вроде нет. А Ксюша… Она ничего не говорила прямо. Она работала тоньше.

– Ой, какой солнечный мальчик! – умилялась она, склоняясь над кроваткой, когда я стоял рядом. – Прямо лисенок. Антошка, Антошка, пойдем копать картошку… Она поднимала на меня глаза. В них плясали чертики. – Странно, да, Паш? У нас же никто не рыжий. В кого это он?

Я молчал. Лиза нервничала. Она видела, что ребенок темнеет (в смысле, рыжеет) с каждым днем.

– Это в деда, – заявила она однажды за ужином, когда я слишком долго и пристально разглядывал сына. – У папы отец был рыжеватый. Я смутно помню, он умер еще до моего рождения, но на фото вроде отливало. Генетика, Паш. Через поколение вылезает. Голос у неё был неуверенный. Глаза бегали.

– Дед, значит, – буркнул я. – Ну-ну.

А Ксюша не унималась. Она била в одну точку. Методично, как дятел.

– Паш, а нос у него совсем не твой, – говорила она вечером, когда мы оставались одни (Лиза теперь спала с ребенком, я – снова в гостиной, «чтобы высыпаться»). – У тебя нос прямой, а у Сашки… курносый какой-то. И подбородок скошенный.

– Дети меняются, Ксюш.

– Ну не знаю… Обычно сразу видно породу. А тут… Как подкидыш. Она делала паузу. Многозначительную. – Помнишь того Сашеньку? Который звонил?

Меня передергивало.

– Прекрати.

– Я просто говорю, – она пожимала плечами, прижимаясь ко мне.

– Просто мне за тебя обидно. Ты его растишь, любишь… А он, может, и не твой вовсе.

– Ксюша!

– Молчу, молчу.

Червь сомнения – это страшная тварь. Он не спит. Он пожирает тебя изнутри. Медленно, но верно. Я смотрел на рыжего Сашку, который орал в своей кроватке. Смотрел на Лизу, которая сюсюкала с ним, но избегала моего взгляда. И думал о том, что аватарка того «Сашеньки» в телефоне была черно-белой. Цвета волос я не видел. А вдруг? Вдруг тот самый визит к «подруге в Медведково» был с рыжим оттенком? Эта мысль сводила меня с ума. А Ксюша подливала масла в огонь каждый божий день. И делала это с улыбкой заботливой дочери, которая просто хочет открыть папе глаза.

Сентябрь – это не желтые листья и романтика. Сентябрь – это ад. По крайней мере, в нашей квартире. Сашка не просто плакал. Он орал. У него был встроенный мегафон и батарейка, которая никогда не садилась. Но была одна странность. Мистическая. Стоило Лизе взять его на руки – он выгибался дугой, багровел и заходился в таком визге, что стекла дрожали. Он чувствовал её нервы? Её скрытую ненависть к тому, что он разрушил её тело и её свободу? Но стоило подойти Ксюше…

– Тише, маленький, тише… – ворковала она, забирая у матери пунцовый сверток. Она прижимала его к себе, качала, что-то шептала – и он замолкал. Мгновенно. Как будто выключали тумблер. Он смотрел на неё своими мутными глазками, пускал пузыри и засыпал.

Лиза смотрела на это со смесью облегчения и бешенства.

– Ведьма, – шипела она, уходя на кухню. – Точно ведьма. Приворожила даже младенца.

С началом учебного года режим превратился в пытку. Пока Ксюша была в школе, в доме царил Армагеддон. Лиза звонила мне на работу каждые полчаса.

– Паша, он не затыкается! Паша, я сейчас в окно выйду! Паша, когда придет эта дрянь?! Она ждала возвращения Ксюши, как манны небесной. Ксюша приходила примерно в три, иногда в полчетвертого. Уставшая, с тяжелым рюкзаком. Едва она переступала порог, Лиза буквально швыряла ей ребенка.

– На! Забирай! Он обосрался, я больше не могу, у меня мигрень! И убегала. В спальню, в ванную, «гулять».

Ксюша бросала рюкзак в угол. Она не обедала, не переодевалась. Она мыла Сашке задницу, меняла памперс, грела бутылочку (молоко у Лизы пропало через две недели, нервы сожгли лактацию под ноль).

– А уроки? – спросил я однажды, вернувшись пораньше и застав Ксюшу с коляской на кухне, пока она одной рукой мешала смесь, а другой пыталась листать учебник биологии.

– Ночью сделаю, Паш, – она улыбнулась. Устало, но светло. – Тете Лизе надо отдохнуть. Она же мать. Ей тяжело. В её дневнике поселились тройки. Учителя звонили, жаловались: «Девочка спит на уроках», «Домашнее задание не сделано». Лизу это не волновало.

– Ой, да ладно! – отмахивалась она, наливая себе в кружку что-то подозрительно пахнущее не чаем. – Главное, чтобы аттестат дали. Ей детей нянчить талант нужен, а не геометрия. Пусть отрабатывает свой хлеб.

Помощи ждать было неоткуда. Мама держала слово.

– Пока эта змея в доме, ноги моей там не будет, – заявила она по телефону. – Сашеньку жалко, конечно, но я не хочу, чтобы меня опять матом крыли. Сами разбирайтесь со своим зоопарком.

Отец? У отца была молодая жена, двое спиногрызов и ипотека. Ему было глубоко фиолетово на мои проблемы.

Мы остались втроем. В подводной лодке, где заканчивался воздух. И я ловил себя на мысли, что лишний член экипажа здесь вовсе не Ксюша. Лиза снова начала пить. По тому же сценарию, что и в прошлый раз. Сначала это было «бокальчик красного для гемоглобина». Потом – «джин-тоник, чтобы расслабиться». Теперь она уходила «гулять» по вечерам. Возвращалась через два часа, пахнущая мятной жвачкой, которой безуспешно пыталась заесть запах дешевого коктейля из банки. Глаза у неё были стеклянные, движения – чуть замедленные.

– Я устала, Паша! – кричала она, если я пытался предъявить претензии. – Я весь день в четырех стенах! Я имею право на личное пространство?!

Но однажды ночью я проснулся от жажды. В горле пересохло так, словно туда песка насыпали. Спал я той ночью в гостиной, так как Лиза опять набухалась, да и Сашка никак не успокаивался. Я встал и поплелся на кухню, стараясь не шуметь. Проходя мимо спальни, я заметил, что дверь приоткрыта, а внутри горит тусклый ночник.

Я осторожно заглянул в щель. Лиза не спала. Она сидела на полу возле кроватки Сашки, просунув руку сквозь прутья и держала сына за крохотную ладошку. Рядом на полу стояла початая бутылка вина, но Лиза не пила. Она раскачивалась из стороны в сторону, как китайский болванчик, и шептала. Быстро, скороговоркой, глотая слезы.

Я прислушался.

– Мама, мамочка, помоги мне… – шептала она в пустоту. – Я не справляюсь. Мне так страшно, мамочка. Она смотрит на него… Она смотрит на него как на кусок мяса. Я боюсь спать. Если я усну, она что-нибудь сделает… Паша не видит. Он ослеп. Он меня ненавидит. Мам, почему ты умерла? Забери эту дрянь, мам… Или дай мне сил. Я же сойду с ума. Я просто сойду с ума… У меня же никого больше нет…

Она уткнулась лбом в прутья кроватки и беззвучно затряслась в рыданиях. Это было страшно. В её позе, в этом шёпоте было столько животного, первобытного ужаса, что мне на секунду стало не по себе. Захотелось войти. Поднять её с пола. Спросить, чего именно она боится.

Но тут в коридоре скрипнула половица. Я обернулся.

Из своей комнаты вышла Ксюша. В пижаме, сонная, с растрепанными волосами. Она подошла ко мне бесшумно, как кошка. Заглянула через мое плечо в спальню. Увидела рыдающую на полу Лизу. Увидела бутылку.

Ксюша подняла на меня глаза. В них было столько сочувствия и… какой-то взрослой грусти… Грусти человека, который всё понимает.

– Опять напилась? – одними губами спросила она. И покачала головой. – Бедная тетя Лиза. Бедный Сашка. Пошли, Паш. Не надо на это смотреть. Ей проспаться нужно.

Она взяла меня за руку своей прохладной ладошкой и потянула в гостиную. И я пошел. Жалость к жене, вспыхнувшая было на секунду, погасла, вытесненная раздражением. А может ещё и перед Ксюшей было неудобно, что она тоже это видела… Не знаю.

«Мама, помоги», «она смотрит»… Бред алкоголички. Белая горячка на почве ревности.

Я позволил Ксюше увезти себя, оставив Лизу одну на полу в спальне – наедине с её вином и её демонами.

А Ксюша… Ксюша не пила. Ксюша не гуляла. Ксюша тащила на себе дом и чужого ребенка. Она спала по четыре часа. У неё под глазами залегли глубокие тени. Но она не жаловалась. Наоборот. Она использовала каждый момент.

– Паш, – шептала она ночью, когда мы сидели на кухне, пока Лиза храпела в спальне под действием алкоголя. – Понюхай смесь. По-моему, она прокисла. Лиза забыла в холодильник убрать. Я нюхал. Кисло.

– Вот видишь… А если бы я Сашке дала? У него же животик… Бедный малыш. Ему и так не повезло.

– С чем не повезло?

– Ну… – она опускала глаза. – С мамой. Она его даже на руки брать не хочет. Говорит, что он воняет. Разве так можно, Паш? Он же живой.

Она гладила мою руку.

– Тебе тяжелее всех, Паш. Ты работаешь, деньги зарабатываешь, а дома… бардак. Пьяная жена. Орущий ребенок. Если бы не ты, мы бы пропали. Ты святой, Паш.

Я смотрел на неё и думал: «А если бы не ты, я бы уже вышел в окно».

В голове крутилась эта дурацкая песня Шнурова. На репите. «Я куплю себе змею, или черепаху… А тебя я не люблю…» Я смотрел на Лизу, развалившуюся на диване с телефоном, пока Ксюша качала коляску, и чувствовал, как внутри поднимается волна холодной, концентрированной ненависти. Зачем она здесь? Что она делает? Она не готовит. Не убирает. Не занимается ребенком. Она только ноет, требует денег и пьет. Она – паразит. А Ксюша… Ксюша – это и есть семья. Она, тринадцатилетняя девочка, заменила мне жену, а Сашке – мать.

Однажды Ксюша подошла ко мне, когда я менял памперс (Лиза снова была «на прогулке»). Она посмотрела на рыжий пушок на голове сына.

– Паш…

– А?

– А ты тест ДНК не хочешь сделать?

Я замер. – Зачем?

– Ну… – она накручивала локон на палец. – Просто чтобы знать. Соседки шепчутся. Говорят, нагуляла Лизка. Рыжий, не похож… Смеются над тобой. Говорят: «Паша-лопух, чужого выкормыша растит». Мне обидно за тебя. Ты же не лопух. Ты самый умный. Она заглянула мне в глаза. – Сделай, Паш. Просто для себя. Чтобы спать спокойно. Или… не спокойно.

Я отогнал её. Рявкнул, чтобы не лезла не в свое дело. Но зерно упало. В унавоженную почву. Я смотрел на рыжего, орущего младенца, который был мне совершенно чужим по ощущениям, и думал: «А ведь она права. Я лошара. Я содержу женщину, которую ненавижу, и ребенка, который, возможно, даже не мой. А единственный человек, который меня любит по-настоящему – это эта девочка».

И с каждым днем мысль о том, что от балласта надо избавляться, становилась всё навязчивее. «Ехай, ехай на…»

Осталось только решить, как именно отправить её по этому адресу. И Ксюша, я был уверен, уже придумывала маршрут.

Глава 12

В доме поселился полтергейст. Злой, методичный и очень избирательный. Он воровал вещи только у Лизы. Это началось незаметно, но быстро превратилось в систему. Лиза, чей мозг и так плавился от недосыпа и джин-тоника, начала сходить с ума. В прямом смысле.

– Где ключи?! – она металась по прихожей, вытряхивая сумку. – Я положила их на тумбочку! Я точно помню! Паша, я не сумасшедшая, я положила их вот сюда!

Я смотрел на неё с усталым раздражением. – Лиз, ну не съели же их. Поищи лучше.

– Я искала! Нету! Это она взяла! – палец указывал на дверь Ксюшиной комнаты. – Чтобы меня извести!