Кукушонок

В этот момент дверь открывалась. На пороге появлялась Ксюша. В руках – те самые ключи.

– Тетя Лиза, ну ты чего кричишь? – она смотрела с искренним недоумением. – Они же в шкафу лежали. В кармане твоего пальто. Я еще вчера удивилась, зачем ты их туда сунула, обычно же на тумбочке держишь. Но подумала – мало ли, раз положила, значит надо…

– В каком пальто?! – визжала Лиза, багровея. – Я не подходила к шкафу! Ты врешь! Ты сама их туда сунула!

– Лиз, хватит, – обрывал я. – Хватит сваливать на ребенка свой алкогольный склероз. Сказала «в пальто» – значит, в пальто. Спасибо, Ксюш.

И так во всем. Важные документы из налоговой оказывались в корзине для грязного белья. Соска – в морозилке. Телефон – под диваном в гостиной. Каждый раз сценарий повторялся: истерика Лизы, обвинения, появление «спасительницы» Ксюши, которая находила пропажу в самом нелепом месте и невинно хлопала ресницами: «Тетя Лиза, ты, наверное, просто забыла, ты же устаешь…». Я верил Ксюше. Потому что Лиза пила. А пьяный человек способен и ключи в холодильник положить, и документы в унитаз смыть.

По вечерам, когда Лиза, приняв свою «дозу успокоительного», отрубалась в спальне, у нас наступало время тишины. Мы сидели на кухне. Ксюша часто плакала. Тихо, беззвучно, просто слезы катились по щекам.

– Мне жалко её, Паш, – шептала она. – Она совсем плохая стала. Память теряет. Злится. Может, ей к врачу надо? К наркологу?

– Может, и надо, – я гладил её по голове, перебирая мягкие волосы. – Ты только терпи, ладно? Я что-нибудь придумаю.

Однажды ночью этот хрупкий мир рухнул. Был второй час ночи. Лиза спала уже часа три. Мы с Ксюшей сидели в гостиной, смотрели какой-то фильм почти без звука. Она сидела рядом, прижавшись ко мне боком, положив голову мне на плечо. Я гладил её по волосам. Машинально. Успокаивающе. Вдруг дверь распахнулась. На пороге стояла Лиза. Всклокоченная, в мятой ночнушке, глаза мутные. Видимо, проснулась от сушняка, пошла за водой и перепутала кухню с гостиной.

Она замерла. Увидела мою руку на Ксюшиной голове. Увидела, как тесно мы сидим.

– А-а-а… – протянула она хрипло. – Вот оно что… Голубки…

– Лиз, иди спать, – я попытался встать, но она рванулась вперед.

– Шлюха! – заорала она, бросаясь на Ксюшу. – Малолетняя подстилка! Я так и знала! Ты её трахаешь, да?! Прямо в моем доме?! Она вцепилась Ксюше в волосы. Девочка взвизгнула.

Я перехватил Лизину руку, отшвырнул её. Она не удержалась на ногах, упала на ковер.

– Ты больной?! – орала она снизу. – Педофил! Извращенец! Любитель свежего мяса! Я тебя посажу! Я всем расскажу!

– Заткнись! – рявкнул я так, что она осеклась. – Ты пьяная дрянь! Посмотри на себя! На кого ты похожа?!

Мы кое-как затолкали её в спальню. Она брыкалась, плевалась, проклинала нас до седьмого колена. Ксюша тряслась мелкой дрожью.

– Паша, она убьет меня… Она сумасшедшая…

– Не убьет. Я с тобой.

Утром я ждал развязки. Готовился к разговору, к разводу, к чему угодно. Лиза вышла на кухню. Лицо серое, руки дрожат. Налила воды.

– Голова раскалывается, – пожаловалась она. – Сашка орал ночью? Мне какой-то кошмар снился, будто драка была…

Она не помнила. Вообще. Алкогольная амнезия стерла ночной скандал подчистую. Я посмотрел на Ксюшу. Она сидела, уткнувшись в тарелку с кашей. Но я видел, как уголок её губ дрогнул в едва заметной усмешке.

Неделю мы жили как на вулкане. А потом рвануло по-настоящему. Был выходной. Редкий момент затишья: Сашка спал (чудо!), я работал в гостиной, закрыв дверь, Ксюша делала уроки у себя. Лиза была на кухне. Вроде бы собиралась варить суп. Я слышал, как она гремела кастрюлями, потом всё стихло. Я погрузился в цифры.

Тишину разорвал визг.

– Паша!!! Топот ног. Грохот стула. Я вылетел из кабинета. Запах ударил в нос еще в коридоре. Тяжелый, сладковатый, смертельный. Газ.

Я влетел на кухню. Ксюша стояла у плиты, зажав нос рукавом кофты. Лиза сидела за столом, подняв голову от сложенных рук. Глаза осоловелые, на щеке след от скатерти – спала. Конфорка была вывернута на полную. Газ шипел, но огня не было. Ксюша рванула ручку, перекрывая подачу, и распахнула окно настежь.

– Ты что творишь?! – заорал я, подлетая к жене.

Лиза моргала, пытаясь сфокусировать взгляд.

– А? Что? Я… я суп хотела… Поставила воду…

– Ты газ включила, а зажечь забыла?! – я тряс её за плечи. – Ты нас всех убить решила?! Взорвать к чертям собачьим?!

– Я… я зажгла… – бормотала она вяло. – Я помню, спичку брала…

– Какую нахрен спичку?! У нас пьезоподжиг! Ты пьяная в хлам! Ты вырубилась, а газ шел!

– Там же контроль… он должен был отключить… – лепетала Лиза, пытаясь собрать глаза в кучу.

– Да сломан там датчик на большой конфорке! Сломан! Я тебе сто раз говорил: «Вызывай мастера!». А ты что? «Потом, потом»! Вот тебе и потом! Если бы не Ксюша, мы бы сейчас уже с апостолом Петром здоровались!

Ксюша стояла у окна, жадно глотая воздух.

– Я в туалет пошла, – сказала она дрожащим голосом. – Чувствую – воняет. Захожу, а тут… Еще бы пять минут, и всё. Любая искра – и мы бы взлетели на воздух. Вместе с Сашкой.

– Это она! – вдруг взвизгнула Лиза, тыча пальцем в девочку. – Это она включила! Я спала! Она зашла и открыла газ! Она подставить меня хочет! Она и про датчик знала, она же сто раз на этой плите готовила! Паша, не верь ей!

Меня накрыло красной пеленой.

– Заткнись! – заорал я. – Просто заткнись! Ты, алкашка чертова! Ты чуть сына не убила! Чуть всех нас не убила! И еще смеешь на ребенка сваливать?!

– Паша, клянусь…

– Молчать! Слушай меня сюда. Если я еще раз увижу тебя с банкой… Если я хоть раз учую запах перегара… Я заберу Сашку, а тебя вышвырну на улицу. Без копейки. Ты меня поняла? Я лишу тебя прав. Я сдам тебя в дурку! Ты опасна для общества!

Лиза сжалась в комок. Она поняла, что я не шучу. Страх протрезвил её лучше нашатыря.

– Я поняла… Паша, не надо… Я больше не буду…

Я с отвращением отвернулся. Подошел к окну, где стояла Ксюша.

– Ты как? – спросил я, кладя руку ей на плечо.

– Страшно, Паш, – шепнула она. – Очень страшно.

Она подняла на меня глаза. И на долю секунды, прежде чем она успела натянуть привычную маску испуганной жертвы, я увидел это. Взгляд. Холодный, расчетливый, стальной. Взгляд игрока, который только что сделал сильный ход и убрал с доски ферзя. «Газ не мог просто так потухнуть, если она его зажгла, – мелькнула шальная мысль. – И Лиза, даже пьяная, не настолько идиотка, чтобы повернуть ручку и не нажать кнопку поджига. Кто-то ей помог. Или кто-то повернул ручку, пока она спала».

Я моргнул. Ксюша снова была просто испуганной девочкой.

– Спасибо тебе, – сказал я. – Ты нас спасла.

– Я просто хотела в туалет, – прошептала она.

Я отогнал от себя страшную догадку. Затолкал её поглубже, туда же, где лежала история с ибупрофеном. Потому что если я признаю это, мне придется признать, что я живу с чудовищем. А я не мог. Я слишком зависел от этого чудовища.

Страх – отличный мотиватор. Лучше любых коучей и тимбилдингов. Лиза перестала пить. Резко. Как отрезало. Видимо, картинка того, как я вышвыриваю её из квартиры, и отбираю Сашку, пропечаталась у неё в мозгу в HD-качестве. Или, может, она испугалась того утра, когда проснулась у газовой камеры. А может… может, она начала бояться Ксюшу.

В любом случае, за ум она взялась. Стала образцово-показательной матерью. Гуляла с коляской, стерилизовала бутылочки, гладила пеленки с двух сторон. Ксюша получила передышку. Её оценки поползли вверх, синяки под глазами исчезли.

Но я видел: это фасад. Картонная декорация. Лизе было тошно. Каждое движение давалось ей через силу, со скрипом, как несмазанной телеге. Она ненавидела эту рутину. Она скучала по своему джин-тонику и блаженному ничегонеделанию. Она смотрела на Сашку не с любовью, а с усталой обреченностью, как каторжник на ядро, прикованное к ноге. Настроение у неё было – как погода в ноябре. Мерзкое, слякотное, с периодическими штормами. Она зудела. Она пилила. Она срывалась на крик по любому поводу, особенно когда думала, что я не слышу.

– Опять чашку не помыла? Свинья! – Убери свои учебники, они мешают!

Ксюша терпела. Молча, сжав зубы.

В конце октября, когда дожди превратили Москву в одну большую серую лужу, я вернулся домой за полночь. Весь день мотался по работе, разруливал косяки поставщиков, голова гудела. Обычно Ксюша выбегала в прихожую. Всегда. Это был ритуал. Но сегодня было тихо. Подозрительно тихо.

– Я дома! – крикнул я. Из спальни выглянула Лиза.

– Тише ты! Сашку только утрясла. Есть будешь?

– Нет. Где Ксюша?

– У себя. Уроки делает, наверное. Или спит уже.

Я пошел к ней. Постучал. Тишина. Открыл дверь. Она сидела на кровати, отвернувшись к стене, обняв колени. В комнате царил полумрак, горела только настольная лампа.

– Ксюш? Она вздрогнула, но не повернулась.

– Привет, Паш. Я спать ложусь.

– Повернись.

– Я не одета…

– Ксюша. Повернись.

Она медленно, неохотно повернула голову. И тут же попыталась прикрыть лицо волосами. Но я успел увидеть. Нижняя губа была рассечена и распухла, превратившись в бесформенный вареник. В углу рта запеклась корочка крови. Я в два шага пересек комнату, сел рядом, убрал её руку.

– Это что? – голос у меня сел.

– Ничего, – она отвела глаза. – Ерунда. Поскользнулась.

– Где?

– На кухне. Лиза полы помыла, мокро было… Я побежала воды попить, нога поехала, и я прямо лицом об стол. Больно было, жуть.

История была гладкая. Слишком гладкая. – Поскользнулась, значит. Об стол.

Я вышел из комнаты и пошел в спальню. Лиза лежала с телефоном.

– Ты её ударила? – спросил я прямо.

– Что? – она округлила глаза. Искренне так, натурально.

– Кого? Ксюшу? Паш, ты спятил? Она упала! Я сама испугалась, лед ей давала, кровь останавливала. Она же вечно носится как угорелая!

Она говорила убедительно. Даже слишком.

Ночью, когда дом затих, а Лиза наконец уснула, я снова пошел к Ксюше. Она не спала. Лежала, глядя в потолок. Я присел на край кровати.

– Скажи мне правду, – шепнул я. – Я знаю, что ты врешь. Лиза?

Она молчала минуту. Потом губы её задрожали. Из глаз покатились слезы.

– Она… она не хотела… – зашептала она, давясь рыданиями. – Сашка орал… У него зубы режутся… Я качала-качала, а он не спит. Лиза пришла злая, голова болит… Сказала, что я специально его мучаю. И… и рукой… Она уткнулась мне в живот. – Паш, только не говори ей! Пожалуйста! Она убьет меня! Она сказала, если я пожалуюсь, она меня со света сживет. Или в детдом сдаст. Паша, мне страшно!

Я гладил её по вздрагивающей спине, и внутри меня разрасталась черная дыра. Я ненавидел свою жену. Не просто разлюбил. Я её ненавидел. Я хотел, чтобы она исчезла. Испарилась. Чтобы мы остались втроем: я, Ксюша и Сашка. Без этой злобной, лживой бабы, которая бьет детей.

– Я не скажу, – пообещал я сквозь зубы. – Пока. Но если она еще хоть пальцем… Я сделал зарубку. Еще одну. На прикладе своей памяти.

Вскоре Лиза начала пить таблетки.

– Антидепрессанты, – объяснила она, выставляя на стол баночку с латинским названием. – Врач прописал. Сказал, нервная система истощена.

– Ну пей, раз врач, – пожал я плечами.

И началось странное. Лиза превратилась в сомнамбулу. Она ходила по квартире, задевая углы. Глаза у неё были мутные, речь – тягучая, как у пьяной, хотя запаха не было. Она могла сесть на диван и залипнуть в одну точку на полчаса. Один раз я зашел в комнату и увидел картину, от которой у меня волосы встали дыбом на всех местах, где они только росли: Лиза сидела в кресле, кормила Сашку из бутылочки и… спала. Голова запрокинута, рот приоткрыт, а ребенок уже сползает с коленей, рискуя рухнуть на пол. Я еле успел подхватить сына.

– Лиза!!! – заорал я.

Она встрепенулась, захлопала глазами, не понимая, где находится.

– А? Что? Я просто на секунду глаза прикрыла…

– Ты спишь на ходу! – орал я. – Ты ребенка уронишь! Что за дрянь ты жрешь?!

– Это лекарство! – оправдывалась она вяло. – Врач сказал…

– Выкинь эту гадость! Ты как зомби!

Она спорила. Достала инструкцию.

– Смотри! Вот, читай! «Побочные эффекты: сухость во рту, тошнота». Нет тут никакой сонливости! Это современные таблетки, они не грузят!

Я читал. Действительно. Сонливости в списке не было.

– Значит, у тебя индивидуальная реакция. Или ты их горстями пьешь. Прекращай.

– Ладно, – сдалась она подозрительно легко. – Ладно, не буду.

Она убрала баночку в аптечку. Вечером я видел, как Ксюша заботливо наливает Лизе чай.

– Пей, тетя Лиза, с мелиссой. Успокаивает. Тебе отдыхать надо. Ты такая бледная. Лиза пила. И через полчаса снова клевала носом.

Я смотрел на это и чувствовал, как снова шевелятся подозрения. Инструкция не врет. Лиза не врет (в этот раз). Тогда почему её вырубает? Я посмотрел на Ксюшу. Она сидела с книжкой, примерная, тихая. Поймала мой взгляд. Улыбнулась.

– Паш, иди спать. Я за Сашкой присмотрю. Тетя Лиза устала, пусть поспит.

И в этой улыбке было столько заботы… и столько какой-то взрослой тайны, что я предпочел просто кивнуть и уйти. Я не был готов знать правду. Я был готов только ненавидеть Лизу за то, во что она превратилась, и любить Ксюшу за то, что она держала на своих плечах наш разваливающийся дом.

Эксперимент с отменой таблеток провалился с треском. Если раньше Лиза была просто сонной мухой, то теперь она превратилась в сонную, но крайне агрессивную осу. Сонливость никуда не делась (что было странно, ведь «химия» должна была выйти из организма), но к ней добавилась лютая, черная раздражительность. Она огрызалась. Она швыряла вещи. Она подозревала всех – меня, Ксюшу, соседей, в общем весь мир.

Я держался на честном слове и остатках мужского терпения. Сашку я ей не доверял.

– Не трогай его, – цедил я, когда она тянула руки к кроватке, шатаясь от усталости. – Ты его уронишь. Иди проспись. И она уходила. С облегчением и злобой одновременно. Основная нагрузка легла на нас с Ксюшей. Я работал из дома, одной рукой набивая отчеты, другой качая коляску. Ксюша после школы принимала вахту.

Но был в этом кошмаре один плюс. Жирный, сладкий плюс, ради которого я был готов терпеть Лизины закидоны. Её вырубало рано. В десять вечера она уже пускала слюни в подушку. И наступало наше время. Время «эмоциональной семьи». Мы сидели на кухне. Горел ночник. Чайник тихо шумел, создавая уют. Мы говорили, болтали, трепались. Часами. До двух, до трех ночи, наплевав на то, что завтра мне рано утром к поставщику, а ей – на контрольную.

Я выговаривался. Я, взрослый мужик, который привык держать всё в себе, вдруг обнаружил, что могу ныть, жаловаться, рассказывать про то, как меня достала налоговая, как тупят поставщики, как меня бесит жена. И Ксюша слушала. Не так, как Лиза («Угу, понятно, денег дашь?»). Она слушала жадно, впитывая каждое слово. Она вникала.

– А почему маржа упала? – спрашивала она, подперев щеку кулачком. – Может, логистику сменить? Ты же говорил, у тех ребят цены ниже.

Я офигевал. – Ты откуда такие слова знаешь? Логистика, маржа…

– Ну ты же рассказывал, – улыбалась она. – Мне интересно. Это же твое дело. Ты его с нуля построил. Это круто, Паш. Ты крутой.

Она интересовалась мной. Моими мыслями, моими планами, моими страхами. Лизе всегда было фиолетово, чем я там занимаюсь, лишь бы деньги приносил, а откуда они там берутся, да хоть из тумбочки. А Ксюша… Ксюша смотрела на меня как на Стива Джобса.

– Эмоциональная жена, – прошептал я однажды, глядя на неё.

– Что? – переспросила она.

– Ничего. Так… мысли вслух.

Лиза, конечно, замечала. Она видела, как мы переглядываемся. Как я защищаю Ксюшу. Она орала. Устраивала сцены ревности на пустом месте. Но в этот раз я не стал молчать. Я рявкнул так, что она присела.

– Ты больная, Лиза! У тебя паранойя! Иди лечись! И она пошла. Видимо, сама испугалась своего состояния. Записалась к врачу. Окно было только через три дня.

И вот тут случилось чудо. За два дня до приема Лизу отпустило. Сонливость сняло как рукой. Глаза прояснились, речь стала четкой, походка уверенной. «Странно, – подумал я. – Может, организм очистился?» Ксюша ходила тихая, незаметная, старалась не отсвечивать.

Врач развел руками. – Анализы – хоть в космос, – сказала Лиза, вернувшись из клиники. – МРТ чистое, гормоны в норме. Сказал – психосоматика. Стресс, осень, депрессия. Велел пить таблетки. Сказал, они безвредные, просто серотонин поднимают. Она потрясла новой баночкой. – Буду пить. Мне это нужно. Надоело быть мегерой.

Она начала курс заново. И через два дня всё вернулось. Опять стеклянные глаза. Опять заплетающийся язык. Опять сонливость, валящая с ног слона. Но теперь к этому добавился панический страх. Лиза смотрела на Ксюшу как на отравительницу Борджиа.

– Она мне что-то подмешивает! – шептала Лиза мне, запершись в ванной. – Я точно знаю!

– Лиз, ну как? – я устало тер виски. – Ты же сама таблетки пьешь. Врач прописал.

– Нет! Это не таблетки!

Она ввела режим осады. Готовила только сама. Продукты покупала сама. Воду пила только из бутылок, которые сама открывала и прятала под подушку. Ничего из рук Ксюши не брала – ни чашку чая, ни яблоко. Она всё нюхала, пробовала на язык, как дегустатор при дворе тирана. Ксюша смотрела на это с грустной улыбкой.

– Бедная тетя Лиза, – вздыхала она. – Совсем ей плохо. И, что самое поразительное, – ничего не помогало. Лиза соблюдала все меры предосторожности, но к десяти вечера её всё равно вырубало наглухо. Я начал думать, что врач идиот, а таблетки паленые. Ну не может быть такого эффекта от легких антидепрессантов.

А потом наступило третье ноября. Четвертая годовщина нашей свадьбы. «Льняная свадьба», кажется. Или восковая. Неважно. Праздновать не хотелось. Какой к черту праздник, когда жена – зомби, а брак трещит по швам? Но традиция есть традиция. Мы сидели в гостиной. Скромный стол: салат, мясо (Лиза готовила сама, не подпуская Ксюшу к плите на пушечный выстрел), торт из магазина. Атмосфера была как на поминках. Лиза клевала носом над тарелкой. Я ковырял вилкой мясо. Ксюша сияла. Она была единственной, кто пытался создать праздник.

– Поздравляю! – она торжественно достала из-за спины большой лист ватмана. – Это вам. Я сама рисовала. Три дня старалась.

Мы развернули рисунок. Я замер. Это было… сильно. Реально сильно для тринадцатилетней девчонки. На листе были изображены мы. Я – в короне, в мантии, сидящий на троне. Лицо прорисовано с пугающей точностью – уставшее, но волевое. Король. Рядом, на соседнем троне – Лиза. Тоже в короне. Красивая. Такая, какой она была до беременности. Королева. Они держались за руки. Фон был сказочный – замок, драконы, небо в алмазах.

– Ого… – выдохнул я. – Ксюш, это… это круто. У тебя талант. Реально. Слушай, да тебе в художку надо. Из тебя может получиться великая художница.

Я посмотрел на Лизу, ожидая хоть какой-то реакции. Лиза смотрела на рисунок. Её глаза сузились. Она видела что-то, чего не видел я. Может, то, что Королева на рисунке смотрела не на Короля, а куда-то в сторону? Или то, что трон под Королевой был чуть наклонен, словно вот-вот упадет? Или то, что в тени за троном Короля пряталась маленькая, едва заметная фигурка шута… или принцессы?

– Спасибо, – сухо сказала Лиза. Губы её превратились в тонкую белую линию. – Очень… символично. Она отложила рисунок лицевой стороной вниз. – Я спать пойду. Таблетку надо выпить. С праздником нас, Паша.

Она ушла, шаркая ногами. Мы остались вдвоем. Я посмотрел на Ксюшу.

– Она не поняла, – сказал я извиняющимся тоном. – Ей просто плохо. Не обижайся. Рисунок потрясающий.

– Я знаю, – Ксюша улыбнулась. Странной, взрослой улыбкой. – Главное, что тебе понравилось, мой Король. Она взяла бокал с соком. – За тебя, Паш. И за то, чтобы в твоем королевстве наконец-то наступил порядок.

Я чокнулся с ней своим бокалом вина. Глядя на перевернутый рисунок, я думал о том, что в любом королевстве трон только один. И королева на нем может усидеть только одна. И кажется, смена династии уже началась.

Глава 13

Финал этой сюрреалистической пьесы был неизбежен, как законы физики. Если долго нагревать котел с закрытой крышкой, его разорвет. Нас разорвало через неделю. У Лизы сработал инстинкт самосохранения. Тот самый древний, рептильный мозг, который чует хищника еще до того, как тот покажет зубы.

Это случилось утром. Ксюша ушла в школу, поцеловав меня в щеку. Лиза не спала. Она стояла в коридоре с уже собранной сумкой. Она была пугающе спокойной. Никаких слез, никаких истерик. Взгляд трезвый, жесткий, как сталь.

– Паш, – сказала она ровно. – Я так больше не могу.

– Чего не можешь? – я натягивал носок, стараясь не смотреть ей в глаза.

– Жить в террариуме. Ты слепой, Паша. Или просто идиот, которому нравится, когда его имеют в мозг. А я боюсь. За себя, за Сашку. Я уезжаю к твоей матери на дачу. На пару дней.

– На дачу? – я выпрямился. Сердце екнуло. От радости. – В ноябре? Там же холодно.

– Там есть печка. И там нет этой сучки.

– Лиз, не называй её так, – привычно завел я свою шарманку. – Она всего лишь маленькая девочка…

Лиза закатила глаза. – Маленькая девочка?! – она рассмеялась, и этот смех был похож на кашель. – Ну ты и баран, Паша. Тебя сделали. Тебя развели, как последнего лоха на вокзале. Она не девочка. Она волчица. Она жрет нас, Паша, откусывает по кусочку, а ты стоишь и улыбаешься. Она подошла ко мне вплотную. – Отвези меня. А сам возвращайся. Кувыркайся с ней, играй в папочку, делай что хочешь. Мне надоело. Я устала защищать тебя от тебя же самого. Помочь можно только тому, кто хочет спастись. А тебе насрать. Тебе насрать на меня, на сына, на брак. Тебе важно только одно – чтобы твоя «маленькая девочка» была довольна.

Я промолчал. Внутри меня всё пело: «Свобода!». Но вслух я сказал сухо:

– Хочешь – поезжай. Держать не буду. Собирай Сашку.

Дорога до дачи прошла в гробовой тишине. Сашка спал в переноске. Лиза смотрела в окно, и её профиль казался высеченным из камня. Но на даче меня ждала засада. Мама встретила нас у ворот. Вид у неё был боевой. Как только мы зашли в дом и уложили ребенка, началась массированная атака. Это была не беседа. Это был перекрестный допрос с пристрастием. Они сговорились. Они подготовились.

– Паша, сядь и послушай, – начала мама, наливая чай (руки у неё дрожали от возбуждения). – Мы с Лизой не сумасшедшие. Мы видим то, чего ты не видишь или просто не хочешь видеть.

– Девочка ненормальная, Паша, – подхватила Лиза. – Ты знаешь, что я нашла у неё под кроватью, когда убиралась?

– Что? Куклу вуду? – усмехнулся я.

– Книги, Паша! «Психология влияния», «НЛП: техники манипуляции», «Искусство обмана». Учебники для взрослых! Она учится, Паша! Она тренируется на тебе, как на кролике! Она вертит тобой, дергает за ниточки, а ты пляшешь!

Я фыркнул. – Она подросток. Ей интересно. Она мир познает.

– Мир?! – взвизгнула мама. – Она уголовница будущая! Ты вспомни лагерь! Вспомни газ! Вспомни ибупрофен! Паша, очнись! Она настраивает тебя против семьи!

– Она тебе про рыжего намекала? – вдруг спросила Лиза, глядя мне прямо в зрачки. – Скажи честно. Намекала, что Сашка не твой? Что он на тебя ни капли не похож? Капала на мозги каждый день?

Я дернулся. Попадание было точным. – Это бред…

– Не ври! – крикнула Лиза. – Я знаю, что капала! Это классика манипуляции – посеять сомнение в отцовстве! Чтобы ты возненавидел ребенка! Чтобы ты его бросил! И остался только с ней!

Они давили. Они приводили факты, нестыковки, вспоминали странные взгляды, полунамеки. Они рисовали портрет монстра. И этот портрет был пугающе похож на оригинал. Голос разума в моей голове орал, вопил и бился в конвульсиях: «Они правы! Паша, беги! Оставайся здесь, запри двери, это твой шанс!». Но я заткнул уши. Я не хотел этого слышать. Я не хотел верить, что моя Ксюша, моя нежная, понимающая Ксюша – это расчетливый манипулятор с учебником НЛП под подушкой.

– Хватит! – я вскочил, опрокинув стул. – Вы две истерички! Вы сговорились против сироты! Вы ненавидите её просто за то, что она существует! Я не буду слушать этот бред!

Я пошел к двери. – Паша! Лиза бросилась за мной. Она упала на колени. Прямо на грязный половик в прихожей. Вцепилась мне в ногу. – Пашка, не уезжай! – закричала она, и в этом крике было столько боли, что стекла задрожали. – Умоляю тебя! Останься! Ради нас! Ради Сашки! Вспомни, как мы любили друг друга! Она сожрет тебя! Она уничтожит тебя! Не бросай нас!

Мама хватала меня за руку, тянула назад.

– Павел! Опомнись! Это блядство! Это грех! Ты губишь душу! Я смотрел на жену, валяющуюся в ногах. На мать, красную от натуги. И чувствовал только раздражение. И желание вырваться.