Сваха с холма.

Мужчина чуть отступил в сторону, давая Наби встать возле окна паланкина. Занавеска чуть колыхнулась, будто от ветра, хотя ветра не было.

— Сваха, я хочу, чтобы ты нашла невесту моему младшему сыну. Он умер год назад. Я знаю, он не может успокоиться — произнёс женский тихий голос.

Мужчина, тот, что стоял рядом с мечом, чуть нахмурился и стал смотреть на Наби жёстче, будто оценивал, достойна ли она доверия.

Наби хотела ответить, но взгляд её на миг задержался на напряжённых пальцах, сжимающих рукоять меча, а когда она подняла глаза снова, из-за её спины уже вынырнула грузная женщина. Появилась она не резко, а будто просочилась сквозь толпу, и сразу же оказалась впереди, бесцеремонно оттолкнув Наби плечом в сторону.

Одета она была в пёстрый, кричаще-жёлтый ханбок, расшитый яркими пионами, словно сама себя выставила товаром на рынке. На её поясе, громыхая, висели огромные, небрежно нанизанные бирки, а лицо её было сплошной маской: бледное, словно присыпанное мукой (рисовой пудрой, обильно наложенной поверх), губы вымазаны сочным киноварным цветом «ёнчжи», напоминая свежую рану.

— Госпожа, ну зачем вы совсем молоденькой девочке даёте такое трудное задание? — затараторила она, и голос её был напористым, как у торговки рыбой. — Вашему сыну нужна правильная, красивая, знатная невеста! Разве сваха молодая сможет всё правильно подобрать?

Наби узнала её. Пак Кверин, сваха из соседнего уезда, что в часе езды отсюда. Старая лиса, вечно бегает по рынкам, перехватывает клиентов, считает себя самой мудрой. Пак Кверин уже открыла рот, чтобы заговорить снова, но женщина в паланкине молчала. Тишина затянулась. Затем из-за занавески показалась та же тонкая рука с серебряными кольцами и указала прямо на Пак Кверин.

— Ты сможешь найти нам невесту с учётом нашего рода и всех нужных дат? — спросил усталый голос.

Пак Кверин аж подпрыгнула от радости.

— Да, конечно, госпожа! Я лучшая сваха в округе, не пожалеете! — закивала она, победно улыбаясь и покосившись на Наби. — Вы сделали лучший выбор, госпожа.

Наби молчала. Она не стала оспаривать, не стала толкаться. Её род никогда таким образом не искал клиентов. Всё делалось учтиво, по согласию, без толкотни у чужих паланкинов. Предки учили: слово и честь дороже сиюминутной выгоды.

Мужчина с мечом, стоявший поодаль, смотрел на эту сцену с растущим раздражением. Его брови сошлись к переносице, губы сжались в тонкую линию. Он перевёл взгляд с Пак Кверин на Наби, потом на паланкин, и тяжело вздохнул, но ничего не сказал. Только пальцы его на рукояти меча чуть сжались.

Видя, что разговор повернул не в её сторону, Наби не стала спорить. Она спокойно поклонилась женщине в паланкине, не низко, но учтиво, как того требовало приличие, и тихо произнесла:

— Пусть духи хранят вашу семью и ниспошлют достойную невесту, госпожа.

Развернулась и пошла прочь, но не успела сделать и трёх шагов, как снова наткнулась на взгляд мужчины с мечом. Он смотрел на неё всё так же жёстко, пристально, и в этот раз в его глазах не было сомнений, только холодный, тяжёлый металл. Наби поёжилась, словно кто-то провёл лезвием по спине, и только чуть ускорила шаг, расправила плечи, пошла дальше, в толпу, пряча внутри досаду и удивление

Пройдя сквозь шумный рынок, Наби свернула в узкий переулок. Здесь царила совершенно иная жизнь, тихая, скрытая от посторонних глаз. Дорога сужалась, мощёные плиты сменялись утоптанной землёй, а высокие глинобитные стены с черепичными навесами, скрывавшие внутренние дворы зажиточных домов, уступили место невысоким оградам из почерневшего дерева и камня. Воздух стал тяжелее, пропитанный запахом сырой глины, старой древесной коры и дымом, который тянуло из труб низких строений, жавшихся друг к другу за невысокими плетнями.

Тропинка змеилась между убогими лачугами и покосившимися заборами, пока не вывела к самому краю жилья, туда, где дорога упиралась в пологий склон поросшего кустарником холма. Здесь, среди редких сосен, стояла одинокая хижина с покосившейся черепичной крышей. Это был дом старой шаманки Ок Соль.

Двор окружал невысокий плетень из ивовых прутьев, местами подпертый старыми кольями. Вдоль ограды тянулись грядки с полынью и горькой мятой. У порога, на верёвке, сушились пучки трав, их тонкие стебли тихо колыхались на ветру.

В самом центре двора на невысоком столбе мерно покачивался от ветра ржавый колокол. А у входа, прислонённый к стене, стоял длинный шест, соттэ, с несколькими яркими лентами, привязанными к его верхушке. В тени, под навесом, можно было разглядеть чангу и медный гонг.

В воздухе пахло землёй, полынью и чем-то неуловимым, как старые сны.

— Аджумма, аджумма! — негромко позвала Наби, заходя во двор.

— Что ты кричишь так, агасси? Всех духов мне распугаешь, убегут, — смеясь, вышла из дома старая Ок Соль.

Она была маленькая, сухонькая, с лицом, истыканным мелкими морщинами, как высохшее яблоко. Седая коса, тонкая, как мышиный хвост, едва доставала до пояса. На ней был выцветший, тёмно-серый ханбок. Из-за пазухи выглядывал край старого амулета, обёрнутого в берёсту. Глаза у неё, узкие, чёрные, смотрели бойко, с искоркой, и казалось, знают о Наби больше, чем та сама о себе.

Голос её был скрипучим, но живым, как у старой вороны, радующейся гостю.

— Спокойно ли вы провели ночь? — Наби поприветствовала шаманку, склонив голову в лёгком поклоне, а затем спросила уже по-простому, с тёплой улыбкой. — Как у тебя дела, аджумма?

С этими словами она шагнула вперёд и радушно обняла старуху за плечи. От Ок Соль пахло сушёными травами, дымом очага и ещё чем-то древним, как старые корни.

— А, агасси... — улыбнулась Ок Соль, сверкнув щербатым ртом, и глаза её, узкие, чёрные, заискрились ласковым огоньком. — Всё хлопочу, милая. Хорошо, что пришла, детка. У меня три духа для тебя есть, два жениха и одна невеста— похвасталась она и даже приподняла руку, будто показывая невидимых клиентов.

Наби всплеснула руками, и на щеках её проступили ямочки.

— Что бы я без вас делала, аджумма! — воскликнула она звонко, и смех её, как колокольчик, рассыпался над тихим двором.

Достав из-за пазухи небольшой лист грубой, сероватой бумаги и огрызок угля, Наби быстро записала всё, что ей рассказала шаманка. От усердия она даже высунула кончик языка и, не заметив, измазала нос чёрной полосой.

— Аджумма, — спросила Наби, почесав кончик носа и сделавшись похожей на смешливого котёнка. — А вещи, чтобы вызвать их, вы у них взяли?

— Конечно, детка, конечно, — закивала Ок Соль, и бойкие огоньки в её глазах разгорелись ярче. — Вот, это колокольчик невесты. Говорит, висел у неё над кроватью, любила его очень.

Она протянула Наби маленький бронзовый колокольчик пхумджя, с истёртым рисунком, который тихо звякнул, будто вздохнул.

— А это кончик стрелы, от второго жениха. Воином был, красивый мужчина, жалко... — Шаманка вздохнула и протянула на ладони ржавый наконечник, всё ещё хранящий привкус старой крови.

— А это, — она достала ещё один предмет, завёрнутый в тряпицу, — вещь третьего. Он писцом в уездном управлении служил, сони (письмоводитель) назывался. Всю жизнь с бумагами да счётами возился, а как помер, так и дух его не может без дела. Вот, его счётная доска чанпхан и кисть, что с пальцев не выпадала.

Старуха протянула Наби тонкую, изящную кисть и небольшую деревянную дощечку с нанесённой сеткой для счёта.

— Это у него всё, главное было- вздохнула Ок Соль.

— Спасибо, аджумма. — Наби поклонилась старухе, коснувшись рукой её плеча в знак особой, тёплой благодарности, прижала все три предмета к груди и произнесла: — Я домой.

Глава 7

Уже смеркалось. Солнце давно село, и по узким улочкам поползли синие сумерки, густые, как чернила, разведённые водой. Где-то вдалеке залаяла собака, и её лай глухо отозвался эхом среди низких глинобитных стен. В вечернем воздухе пахло дымом, сырой землёй и чем-то горьковатым, неуловимым, словно сама ночь готовилась опуститься на землю.

— Возьми фонарь, неугомонная — сказала Ок Соль, и голос её, скрипучий, но тёплый, прозвучал в сумерках особенно отчётливо. — В темноте-то что ходить? Духов не боишься, а о ноги запнуться можно.

Она протянула Наби старый, плетёный из бамбука фонарь с потрескавшейся бумагой, внутри которого уже мерцал маленький, живой огонёк. Свет его выхватывал из темноты лицо шаманки, делая его ещё более древним, похожим на корявый корень старого дерева.

— Спасибо, аджумма. Как буду опять на рынке, занесу его — произнесла Наби, обернувшись на полпути к калитке.

Она вышла со двора, и сумрак тут же обнял её за плечи. Фонарь в руке мерцал неровно, выхватывая из темноты то кусок покосившегося плетня, то корявый ствол старой сосны, то лужу, в которой отражался бледный клочок неба. Дорога была неровной, камни то и дело выскакивали из-под ног, и Наби то и дело придерживала фонарь, чтобы не упасть.

Пахло вечерней сыростью, влажной землёй и дымком очагов, где в домах доваривали ужин. В воздухе витал сладковатый, чуть горьковатый аромат цветущей сакуры, смешанный с тонким, медовым дыханием форзиции, ярко-жёлтые кусты которой там и тут выглядывали из-за плетней. Изредка доносился приглушённый лай собак, да где-то вдалеке скрипнула калитка, и снова наступила тишина.

Фонарь бросал тени, которые вытягивались, искажались, бежали впереди Наби, как живые. Где-то за забором зашуршала кошка, и Наби невольно ускорила шаг. Но страшно ей не было, только немного не по себе, как всегда в этот час, когда мир живых медленно уступает место миру снов и теней.

Дорога пошла вверх, камни стали крупнее, а тени от деревьев, гуще. Наби свернула на знакомую тропу, что вела на холм, к её дому. Фонарь выхватывал из темноты стволы старых сосен, чьи корни цепко держались за землю. Ещё немного, и покажется калитка.

Уже подходя к своей калитке, Наби почувствовала холод. Не тот, что от вечерней росы, а другой, липкий, который забирается под одежду и сжимает сердце. Таким холодом веет от старых могил или от тех, кто не может забыть обиду. Она замерла, не дыша. Фонарь в руке задрожал, и тени заметались по траве, по стволам сакуры, по каменным плитам дорожки. А потом Наби увидела её.

Женщина стояла у калитки, чуть прислонившись плечом к дереву. Лицо её было бледным, как лепесток сакуры, но не живым, а тем, что уже упал на землю и начал увядать. Тонкие, точеные черты, высокие скулы, прямой нос, губы, которые при жизни, наверное, часто улыбались, а теперь застыли в горькой обиде. Чёрные волосы, гладко зачёсанные назад, стянуты в тугой узел на затылке, без единой шпильки, без ленты. И глаза, большие, тёмные, без дна, в которых, казалось, застыла вечная тоска. По платью и манере держаться, знатная, из хорошей семьи.

Она была красива. Не той яркой, цветущей красотой, а холодной, как лунный свет на замёрзшем озере.

— Госпожа? — спросила Наби, и голос её чуть дрогнул, но она взяла себя в руки. — С чем пришли?

Фонарь в её руке мигнул, будто испугался, и тени заметались по стене дома, по стволам сакуры, по лицу женщины, делая его ещё более чужим, нездешним.

— Сваха, ты была в доме моей матери — произнесла женщина, и в голосе её слышалась ледяная ровность. — Ты обещала ей найти нам с сестрой мужей. Меня зовут Хон, я старшая сестра. Я хочу высказать своё мнение по поводу будущего жениха.

От её слов повеяло холодом, и Наби почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Лепестки сакуры, ещё минуту назад кружившиеся в воздухе, вдруг замерли и упали на землю, будто наткнулись на невидимую стену.

— Да, конечно, госпожа, это ваше право. Ваше мнение очень важно, — сказала Наби. Она толкнула калитку, та со скрипом отворилась, и Наби пригласила Хон во двор, на лавку под сакурой. — Прошу, присаживайтесь. Расскажите, чего бы вы хотели для себя.

— Я хочу, чтобы он был старше меня, — тихо, почти неслышно проговорила Хон, и в её голосе вдруг прорезалась не ледяная пустота, а живая, давно забытая боль. — Умнее. Мудрее.

Она замолчала. Только ветер трепал её траурный ханбок.

— Я не хочу быть сильной, сваха, — выдохнула она, и этот шёпот был страшнее любого крика. — Хочу, чтобы муж принимал решения. И просто любил меня. Мне так нужна любовь... — её голос дрогнул и стал похож на девичий, испуганный, жалобный, совсем не подобающий знатной даме. — В доме ко мне все относились как к старшей дочери. А младшую баловали. Временами забывали, что я тоже ребёнок. Что я тоже хочу материнской ласки.

Тени от фонаря метнулись в сторону, и Наби на миг показалось, что на скамейке рядом с Хон сидит не холодная красавица, а маленькая, обиженная девочка в слишком взрослом платье. Но видение пропало, и перед ней снова была знатная госпожа, застывшая в гордом молчании. Наби на миг задумалась, перебирая в памяти женихов. Кто там у неё был? Один из старых заказов, что ещё бабушка вела. Да, точно. Он.

— Сунги! — резко позвала Наби. — Неси шкатулку тёмно-синего цвета с бирками.

Голос её разнёсся по двору, и где-то в доме тотчас зашаркали торопливые шаги старой служанки. Из дома вышла Сунги, неся в руках тяжёлую шкатулку. Поставила её на край каменного стола, вздохнула и засеменила обратно в дом, задвинув за собой раздвижную дверь.

Наби повернулась к Хон, и в глазах её, серых, с миндалевидным разрезом, мелькнула уверенность.

— Думаю, есть у меня тот, кто вам, госпожа, подойдёт хорошо. — сказала она.

— Он давно ищет жену. Ещё моя бабушка вырезала бирку с его именем и запросом, — продолжила Наби. — Вы очень подходите под описание, что он дал. Но, госпожа, я должна проверить совместимость по году и часу рождения. Без этого никак. Простите, традиция.

Хон чуть приподняла бровь, но ничего не ответила. Только холод вокруг неё стал чуть тише, будто дух замер в ожидании.

Высунув кончик языка от усердия, Наби вчитывалась в бирки. Пальцы её, тонкие и быстрые, перебирали одну за другой, а глаза скользили по иероглифам, выискивая нужные даты, имена, характеристики. Те, что не подходили, она откладывала обратно в шкатулку, и только три, положила рядом с раскрытой шкатулкой, на самом виду. Фонарь на столе бросал неровный свет, и тени от бирок плясали по каменной столешнице, будто живые.

— Вот, смотрите, госпожа, — Наби показала пальцем на первую бирку. — Это Ли Хакён, из рода Ли из Чхунджу. Служил управляющим в уезде, толковый был чиновник. Год рождения, Крыса, час рождения, Кролик. На четыре года старше вас при жизни был.

Она перевернула бирку и прочла то, что было написано на обороте:

— Требует послушания, но не глупого. Хозяйственную, умеющую хранить тайны. Без спеси. Сам он, по записям бабушки, был справедлив, но строг, любил порядок, не терпел лжи.

Наби помолчала, прикидывая в уме совместимость.

— С вашим годом Змеи и часом Тигра у вас выходит средняя совместимость. Не лучшая, но и не плохая.

— А это, госпожа, второй, — Наби взяла другую бирку. — Чхве Мунхо, воин. Тоже средняя совместимость. Притираться придётся долго. Не идеал. Но красивый мужчина. Очень.

Она отложила бирку в сторону и взяла третью.

— А это, госпожа, третий, — Наби взяла последнюю бирку, подержала её на свету, и фонарь бросил тень на её пальцы. — Пак Со Джун, из рода Пак из Андонга. Учёный, служил в королевском архиве. Год рождения, Дракон. Он был старше вас на тринадцать лет при жизни. Час рождения, Дракон, самый мудрый час.

Она перевернула бирку, провела пальцем по выцветшим иероглифам и прочла тихо, словно боясь нарушить тишину:

— Невесту с огнём в душе. Чтобы не молчала, если есть что сказать. Чтобы спорила, но умела и слушать. Не боится гордой, боится пустой. Пусть лучше яркая, как пламя, чем серая, как зола.

Наби подняла глаза на Хон. Женщина-дух застыла, не дыша. На миг Наби показалось, что она сейчас заплачет, губы её дрогнули. Но духи не плачут. Только тени от сакуры легли на её лицо, сделав его ещё более чужим, почти прозрачным в неровном свете фонаря. Где-то глубоко в груди у Наби кольнула жалость, острая, неожиданная. «И она ведь когда-то была живой, и хотела счастья», — подумалось ей, и стало не по себе.

— Вы, госпожа, подходите ему по всем статьям. Дракон со Змеёй в год и в час дают высокую совместимость, — Наби говорила негромко, но каждое слово падало в ночную тишину, как камень в воду. — Он старше, мудрее, будет принимать решения. А вашу яркость он не просто примет, а оценит. Он сам был учёным, привык к спорам. Тихая скромница ему бы не подошла.

Она помолчала, потом добавила, чуть наклонив голову:

— Единственное: у него с одной стороны лица и тела большие шрамы от ожога. Он умер, спасая библиотеку от огня.

Она помолчала, и только фонарь тихонько потрескивал, разгоняя тьму, да тени от сакуры качались на стене, будто слушали. Потом добавила, чуть наклонив голову:

— Он один из немногих, кому вы, госпожа, будете интересны такой, какая есть.

Глава 8

— Выбор за вами, госпожа, — голос Наби был тих, но твёрд. — Хотите познакомиться со всеми тремя?

Хон не ответила сразу. Только ветер чуть шевельнул её траурный ханбок, и лепестки сакуры, кружившиеся в воздухе, на миг замерли, будто тоже ждали ответа.

— Нет, сваха. Я хочу увидеть только третьего. Я верю твоим расчётам. Ты сказала, он подходит мне лучше других.

Наби взяла бирку Пак Со Джуна и поднесла к Хон.

— Если вы согласны, госпожа, оставьте знак, — прошептала она.

Хон медленно протянула руку и коснулась бирки кончиком пальца. Ледяной отпечаток проступил на грушевом дереве, и на миг в воздухе повеяло холодом, будто сама Хон выдохнула. Наби улыбнулась и убрала обе бирки в шкатулку.

Она перевела взгляд на другие бирки, те, что лежали отдельно, и тихо вздохнула. «Хорошо бы и сестру пристроить, — подумала она. — Но без согласия старшей не обойтись».

Осторожно дотронулась рукой до одной из бирок, лежащих в шкатулке, и спросила, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— Госпожа, простите... а какие отношения у вас с сестрой? Это не любопытство. Просто я вижу, есть жених и для неё.

Она подняла глаза на Хон и замерла, ожидая ответа. Тени от сакуры скользнули по лицу женщины-духа, делая его непроницаемым.

— Что значит «есть жених»? — тихо, с ледяной ноткой спросила Хон. — Ты хочешь выдать мою сестру замуж раньше меня?

— Нет, госпожа, — спокойно ответила Наби. — Просто хочу понять, не будете ли вы против, если я предложу кандидатуру и ей. Вы старшая, ваш брак, первый. Но если сёстры в ссоре, я должна знать, чтобы не навлечь беду.

Хон молчала долго. Фонарь на столе мигнул, и тени качнулись, заметались по стене дома, по стволам сакуры, по лицу женщины-духа, делая его то живым, то снова чужим. Где-то в темноте зашуршали сухие лепестки, ветер тронул ветви, и несколько розовых хлопьев упали на каменный стол, на раскрытую шкатулку с бирками.

— Мы были не в ссоре, — наконец произнесла она, и голос её дрогнул, потерял ледяную ровность. — Я... завидовала ей. Её любили больше. Но она была не виновата. Если жених хороший, я не против. Я не против, если брак будет и в один день. Может, это хоть как-то нас чуть сблизит.

Она замолчала. Только ветер снова вздохнул в ветвях, и тени успокоились, замерли.

Наби кивнула и убрала руку с бирки.

— Благодарю за откровенность, госпожа. Я запомню, — произнесла она, откладывая бирку в сторону. — Госпожа, дайте мне неделю. Я должна по обычаю узнать и его мнение.

Она подняла глаза на Хон, и в их серой глубине мелькнуло что-то тёплое, почти материнское.

— Неделю, госпожа. И я буду с ответом.

— Хорошо, сваха, я подожду, — грустно улыбнувшись, сказала Хон. — Что такое неделя по сравнению с моей вечностью?

Она начала таять. Не сразу, а будто растворяясь в ночном воздухе: сначала стали прозрачными её руки, затем плечи, лицо. Лепестки сакуры, которые до этого лежали неподвижно, вдруг всколыхнулись и закружились, будто кто-то невидимый выдохнул. И через мгновение от Хон остался только смутный, холодный след, запах мокрой земли и тихий, едва слышный вздох.

Фонарь на столе перестал мигать и загорелся ровно, спокойно.

Наби постояла, глядя на опустевшую скамейку, потом перевела дух и тихо позвала:

— Сунги, мы чай пить будем?

— Будем, будем, — отозвалась старая служанка, задвигая за собой раздвижную дверь. В руках она несла невысокий лакированный поднос. На подносе стоял белый фарфоровый чайник, две пиалы из грубой серой керамики, маленькая бамбуковая ложка и плошка с мёдом. Пахло от подноса жасмином и сушёными травами.

Ночь стояла тёплая, почти летняя. Ветерок, мягкий, как шёпот, доносил с восточного склона соседнего холма терпкий, медовый аромат цветущей липы. Запах переплетался с цветущей сакурой во дворе, и воздух казался густым, почти осязаемым, как сироп. Где-то в темноте стрекотали сверчки, и небо над головой было чистым, усыпанным звёздами.

— У меня всё наготове, агасси, — сказала Сунги, ставя поднос на край стола. — Ну рассказывай, почему такая довольная сидишь?

Наби широко улыбнулась, и на щеках её проступили ямочки. Она даже привстала на скамейке, будто не могла усидеть на месте.

— Сунги, это небывалая удача! — воскликнула она, хлопнув в ладоши. — Я нашла сразу две пары. Ты же знаешь, как редко бывает, чтобы за один раз две пары сошлись. Я сама не верю, но всё сходится!

Она рассмеялась, звонко, по-детски, и схватила старуху за руку.

— Хорошо бы, агасси, — Сунги покачала головой, но в глазах у неё тоже засветилась теплая искорка. Она села на скамейку, старательно поправив подол. — Только не торопи события. Посмотри бирки ещё раз, перепроверь. А то мало ли, что не так запомнила или перепутала.

— Перепроверю, аджумма, перепроверю, — Наби снова улыбнулась, но теперь уже хитро. — Но ты же знаешь, я редко ошибаюсь.

Она сделала несколько глотков, наслаждаясь теплом, что разливалось по телу, и тишиной ночи. Звёзды над головой светили ярко, и даже ветерок, словно замер, не желая мешать. Наби поставила пустую пиалу на поднос, отодвинула её в сторону и потянулась к шкатулке.

Достав свежие, ещё не заполненные бирки из грушевого дерева, она аккуратно и сосредоточенно принялась вырезать на них все данные: имена, годы и часы рождения, годы смерти, краткие характеристики, всё, что удалось узнать. Иероглифы ложились ровно, одно за другим. Данные сестёр Ким она переносила из свитков, что передала госпожа Ким. А сведения о трёх духах, из записей шаманки Ок Соль. Фонарь на столе мерцал ровно, тени от пальцев Наби плясали по каменной столешнице, и только иногда слышалось лёгкое поскрипывание резца по дереву.

Она работала медленно, не торопясь, перепроверяя каждую деталь. Нельзя было ошибиться. Судьбы тех, кто уже за гранью, зависели от её рук.

Удовлетворённо вздохнув, Наби стала перебирать все бирки, и старые, и новые, внимательно вчитываясь в характеристики и даты рождения. Бирку Ымхы положила рядом с биркой младшей сестры Ким Ми. Внимательно всё перечитала, довольно кивнула головой, с нежностью погладила бирки пальцем, наклонив голову набок.

Вдруг в голове всё встало на свои места, и Наби щёлкнула пальцами. Она взяла бирку девушки Чон Мисон, что дала старая шаманка, и положила рядом с биркой духа-воина Чхве Мунхо, которого предлагала госпоже Хон. Подумала, почесала кончик носа.

— Так-так, — прошептала она. — Чхве Мунхо, из рода Чхве из Кёнджу, что славился воинами, год Лошади, час Собаки. Из знатного рода. Вспыльчивый, но отходчивый. Любит порядок, но не терпит скуки. Ищет жену смелую, верную, чтобы не боялась разлук. Род ему не важен, сам из янбан (знать), а невесту хочет по душе, а не по гербу.

Она перевернула бирку и пробежала глазами записи.

— А вот Чон Мисон: год Собаки, час Дракона. Из рода мастеровых, из сословия чунъин. Её семья, потомственные лекари, травники. Не знатные, но уважаемые, без их отваров и мазей и знатные дамы не обходились. Внешне тихая, но внутри огонь. Умеет ждать, умеет прощать. Боится не врагов, а скуки.

Наби перечитала записи на бирках, потом посмотрела на три пары, разложенные перед ней, и широко улыбнулась.

— Они же идеально подходят друг другу! — воскликнула она, и глаза её засияли. — Три пары. Три! Это же просто подарок судьбы!