Сваха с холма.

Резак служил для вечного, им вырезали имя, даты рождения и смерти. То, что останется на бирке навсегда, что не изменить и не стереть. А кисть предназначалась для того, что могло перемениться: характеристика духа, его пожелания относительно пары, пометки о совместимости. Эти слова можно было зачеркнуть или дописать, если дух вдруг менял решение.

Сама уселась поудобнее под сакурой, поджав ноги в мипхури, и открыла крышку. Изнутри пахнуло фруктово-сладковатым запахом, смешанным с сухим деревом и чем-то пряным, неуловимым, как старая память.

Шкатулка была разделена на три отделения.

В левом отделении лежали прямоугольные заготовки из грушевого дерева с округлёнными углами. Пахли они сухим, чуть сладковато. Груша, дерево долгое, помнит предков. Из него поминальные таблички вырезают, чтобы связь не прерывалась. Но цветёт груша недолго, облетает быстро, как и жизнь человеческая. Может, потому оно и подходит для записей о тех, кто уже за гранью.

В центре хранились такие же бирки, но уже с надписями. Полное имя человека, который умер, не успев вступить в брак. Год рождения по шестидесятилетнему циклу, час рождения, год смерти. На обратной стороне теснились краткие характеристики, буквально несколько слов: «вспыльчив, скромен, нетерпелив, боится воды». А также небольшие пометки о совместимости: «не подходит для рода Ким (год Змеи)», «пробовали с Ли, не сложилось». Их было около пятидесяти, и они терпеливо ждали своего часа, теснясь в тесном отделении, как пассажиры на пароме перед дальней дорогой.

Правое отделение предназначалось для бирок пар, которые находились в процессе сватовства. Они были связаны попарно красной шёлковой нитью, но это означало лишь то, что духам ещё только предстояло познакомиться, присмотреться друг к другу. Свадебный обряд ещё не проводили, нить не затягивали в узел. Здесь лежали те, кто пока только искали друг друга, и терпеливо ждали своего часа.

Взяв в руки резак и новую бирку, Наби не торопясь вырезала имя, год рождения, час рождения и год смерти нового клиента, Ымхы. На обороте тонкой кистью вывела несколько слов о его характере: «Суров, горд, справедлив. Не терпит лжи. В бою горяч, в покое холоден».

Затем, сосредоточенно, она стала перебирать бирки с предполагаемыми невестами. Одна за другой они проходили перед её мысленным взором, и одна за другой откладывались в сторону.

Вот эта была красива, но из слишком низкого рода. Ли из Чонджу не пристало родниться с простолюдинкой, даже мёртвой. Другая из хорошей семьи, и лицом пригожа, да только год рождения не подходит, Змея с Обезьяной хоть и ладят, но Ымхы просил скромность, а Змеи, как знала Наби, себе на уме. Третья и родом, и лицом, и годом вышла, а час рождения, час Крысы. Крыса с Тигром в ссоре, вместе им не ужиться, начнутся споры. Четвёртая подходила по всем цифрам, но в пометках значилось: «вспыльчива, спорит со старейшинами». Воин такого не поймёт, ему нужна женственная, но с огнём, а не с рогатиной.

Никто не подходил Ымхы по его запросам. Вздохнув, она убрала всё в шкатулку, закрыла её, подняла голову вверх и просто стала любоваться звёздами, что ярко светили в ночном небе над холмом, над сакурой, над её тихой, одинокой работой.

Глава 4

Утром, позавтракав белым рисом, Наби одела свои лучшие одежды. На ней был синий ханбок: короткая кофта чогори из тонкого шёлка, расшитая по вороту и манжетам серебристой нитью, цветущие сливы и летящие журавли, символы долголетия и чистоты, и широкая юбка чима того же цвета, мягко струящаяся при каждом шаге. Поверх она завязала широкий шёлковый пояс с длинными завязками, к которым прикрепила свою парадную подвеску из трёх ветвей с серебряным кинжальчиком-оберегом, колокольчиком и красной коралловой бусиной, от которой спускалась густая шёлковая кисть. Чёрные волосы были заплетены в тугую косу, перетянутую шёлковой лентой, и украшены длинной костяной шпилькой с навершием в виде летящего журавля. На ногах белые хлопковые носки и простые чёрные туфли.

Спустившись с холма, она направилась на рынок в соседний город, что был в получасе ходьбы. Рынок шумел, пах свежим хлебом, жареной рыбой и тушами быков, но Наби, как и любая девушка, не спеша прошла к лавкам с украшениями, они притягивали её, хотя сама она носила больше амулеты, чем драгоценности. Здесь продавали самые разные безделушки на любой кошелёк. Тут были простые серебряные кольца с агатом и тонкие браслеты из меди для служанок и крестьян, изящные заколки с жемчугом для разбитных купчих, большие парадные норигэ из золота с малахитом и бирюзой для знатных дам, которые не выходили из дому без охраны. Продавец, поймав взгляд Наби, тут же поднёс к ней на деревянном подносе несколько подвесок: одну с орхидеей и медным колокольчиком, другую с лотосом и янтарной бусиной, а третью с парой уток-мандаринок, символом любви, вырезанных из цельного куска белой яшмы.

Наби прикусила губу и тут же засмеялась над собой, сваха на рынке, как и все девушки, потеряла голову от блестящих безделушек. Она купила маленькую серебряную бусину для своего амулета и пошла дальше. Времени было много, а невесты и женихи сами себя не найдут, здесь надо было поговорить с торговками травами, заглянуть в чайные домики и перекинуться парой слов с базарными гадалками. Всё, что пригодится для поиска.

Дойдя до чайной и поздоровавшись с хозяйкой, Наби присела за стол в углу, откуда был виден весь зал. Заказала чайник хокчха (чёрного чая), крепкого, с дымным ароматом и терпким вкусом, какой любят пожилые купцы и старые шаманы. Хозяйка принесла небольшой чугунный чайник, тёмный, с выщербленной эмалью, но внутри он хранил жар долго. Рядом поставила пиалу из грубой серой керамики, без росписи, с неровной глазурью, такие делали в провинции Чолла для повседневной службы. Наби налила себе чай, подула на горячую поверхность, сделала маленький глоток.

Потом она просто сидела, слушала и ждала. Иногда нужная информация поступала именно таким образом: не через расспросы, а через тишину в чайной, где сталкивались слухи со всего города. Гомон голосов, звон пиал, кашель стариков, смех служанок, шарканье ног по деревянному полу, сквозь весь этот шум можно было уловить обрывок разговора, имя, жалобу. Наби прикрыла глаза, делая вид, что отдыхает, но уши её ловили каждое слово, каждый вздох, каждый шёпот.

— Ты слышала? Госпожа Хон из рода Ким из Андонга умерла. Совсем молодая, даже замуж не успела. А красивая какая была — говорила одна служанка другой, понизив голос до едва слышного шёпота.

Та, что рассказывала, была женщиной лет сорока, коренастой, с широким, в веснушках лицом и быстрыми, бегающими глазами. Её ханбок из грубой небелёной пеньки давно выцвел, передник засалился, волосы, стянутые в пучок на затылке, выбивались седыми прядями. Голос у неё был скрипучий, но живой, привыкший к пересудам на кухне и у колодца. Вторая, моложе, двадцати пяти лет, тонкая, бледная, с мелкими чертами лица и пугливым взглядом. На ней был такой же простой ханбок, но передник чище, а платок повязан аккуратнее. Она слушала, приоткрыв рот, и кивала, боясь пропустить слово. Рядом, на лавке, стояли две пустые пиалы из-под рисового отвара.

Наби стала прислушиваться к их разговору.

— Красивая то красивая, а вот жестокая при этом, — кивнула младшая. — Ты слышала, что она сделала со своей служанкой Ён-хи? Кипяток в лицо плеснула. И только потому, что во дворе сказали, что она красивая.

— Ай-я, — старшая прижала ладонь ко рту. — Вспомнила. Это было той весной. Госпожа Хон тогда рассвирепела, чуть служанку не забила. А теперь вон, боги наказали.

Наби чуть приподняла бровь, но тут же снова опустила взгляд в пиалу, будто рассматривала чаинки на дне. Пальцы её легонько погладили шершавую керамику.

«Красивая и жестокая, подумала она. Таких покойников боятся даже духи».

Она промолчала, только сделала маленький глоток. Чай уже остыл, но она не заметила.

— А про сестру её слышала, Сун-хи? — голос старшей служанки упал до шёпота, почти невидимого, как дымок над остывшим очагом. — Месяц назад умерла. Госпожа Хон толкнула её под лошадь, та пробегала рядом. Не захотела соперницу в виде сестры. А как мать с отцом это перенесли? Отец поседел сразу, с государственной службы ушёл. А мать до сих пор не разговаривает.

Расплатившись с хозяйкой чайной и расспросив, где живут Хон, Наби вышла на улицу. Солнце уже поднялось выше, рынок гудел, пахло жареной рыбой, дымом очагов, свежей выпечкой и разгорячённой кожей. Она шла быстро, ловко лавируя между телегами, корзинами с овощами и неторопливыми торговками, переругивающимися у лотков.

«Две сестры, две покойницы, — думала она. — Родителям, поди, горюшко, но и забота: обе не замужем, обе в могиле. Если я предложу найти мужей для обеих разом, глядишь, и согласятся скорее. А то и скидку можно сделать, за двух невест сразу». Она прошла мимо прилавков с рыбой пока не увидела старуху, перед которой горой лежали ситтхок - рисовые пирожки, аккуратно уложенные в плетёную корзину и накрытые чистой хлопковой тканью.

— Аджумма, дайте мне, пожалуйста, два свёртка, — попросила Наби, протягивая несколько медных монет. — В каждом по четыре пирожка.

Старуха, не спрашивая лишнего, достала из-под прилавка два больших зелёных листа бамбука, чуть влажных, пахнущих лесом и речной свежестью. Ловко свернула каждый кульком, выложила в один четыре пирожка, в другой тоже четыре, завернула плотно и перетянула тонкой бечёвкой из конопляного волокна.

Она уже привыкла, что молодая девушка, судя по примете - Сваха, покупает поминальные пирожки... Не для себя, для тех, кто уже за гранью. А сегодня, видно, для двоих.

Пальцы Наби невольно нащупали на поясе мешочек с сухой полынью. Работа начиналась.

Глава 5

Не торопясь, Наби шла по улице. Она любила просто идти, любила слушать этот многоголосый шум, в котором смешивались выкрики торговцев, звон посуды из открытых кухонь и далёкий смех детей. Её взгляд скользил по изящным узорам деревянных ворот, по выглядывающим из-за высоких каменных заборов зелёным кронам деревьев. Каждый дом, каждый сад хранил свою тайну, своё горе или радость. И сегодня её путь лежал к одному из них.

Вскоре она остановилась у глубокой тенистой улочки, где за глухой кирпичной стеной угадывалась большая усадьба. Это был дом Ким. Наби всегда было непросто переступать порог, где ещё не высохли слёзы, где горе ещё жило в каждом углу, выбеленном известью. Она была молода, двадцать весен, и сердце её ещё не успело обрасти той ледяной коркой, что появляется от долгой работы со смертью. Каждая потеря, каждый плач по-прежнему отдавались в груди щемящей нотой, хотя она уже давно привыкла не показывать этого.

Перед ней возвышались ворота «сотуль-дэмун». На массивных каменных тумбах покоилась высокая крыша из тёмно-серой черепицы, чьи загнутые края, словно ласточкины крылья, взмывали вверх. Сами створки ворот были сбиты из толстых досок старого дуба, окованных железными полосами, а из стены у входа свисал толстый шнур, сплетённый из синего и красного шёлка. Говорили, он обжигает злых духов, не пуская их во двор, а для живых служит знаком: здесь чтят законы предков и ждут только добрых гостей. По бокам от ворот тянулись длинные строения «хэннан-чхэ» — флигели для прислуги и хозяйственных нужд, выстроенные из дикого камня и укрытые соломой, чьи неказистые крыши лишь подчёркивали величие главного входа.

Наби глубоко вздохнула и дёрнула за тяжёлое кольцо, висевшее на воротах. Удар металла о дерево расколол утреннюю тишину этой улочки, возвещая о приходе.

За воротами послышались шаги, и дверь приоткрыла молодая служанка в поношенном ханбоке. Лицо её было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд живой, цепкий, сразу окинул Наби с головы до ног.

— Вам кого, агасси? — спросила она, чуть больше приоткрыв створку. Говорила негромко, но отчётливо.

— Мне нужно поговорить с госпожой Ким — сказала Наби, доставая из рукава два свертка с рисовыми пирожками. — Я пришла помянуть её дочерей.

На вид служанка была ровесницей Наби, но казалась старше, то ли от усталости, то ли от горя, что царило в этом доме.

— Госпожа не принимает, — ровно ответила та, не глядя на свёртки.

Тут из-за двери выглянул старик слуга. Он был седой, с редкой бородёнкой, одет в тёмный, застиранный чогори, но взгляд у него был спокойный, понимающий. Глянул на Наби, на её родинку, и поклонился.

— Проходите, агасси. Хозяйка сейчас примет вас.

Он шагнул в сторону, пропуская Наби, и тихо добавил.

— Мы надеялись, что вы придете.

Молодая служанка, что открыла дверь, отступила на шаг, округлив глаза. Ещё минуту назад она смотрела на Наби с лёгкой надменностью, даже дверь приоткрыла нехотя. А теперь в её взгляде читалось удивление и, кажется, лёгкий испуг. Она вдруг поняла, кого не пускала.

Слуга, согнувшись в почтительном поклоне, жестом пригласил Наби следовать за собой. Он шёл медленно, чуть шаркая, но не от старости, от усталости, что въелась в кости за это время. Они миновали внутреннюю калитку чульчук, и перед ними открылся просторный двор мадан, вымощенный плоскими камнями, меж которых пробивалась молодая трава. Вдоль стен тянулись хозяйственные строения, а в центре возвышалось главное здание с широкой верандой тэчхон.

Слуга не оборачивался, но уверенно вёл её, и Наби шла следом, стараясь ступать бесшумно. Она рассматривала усадьбу: аккуратные бумажные окна, резные карнизы, старый дуб у колодца, чьи корни вздыбили каменные плиты. Пахло здесь не так, как на улице, тяжело, приторно, ладаном и сушёными травами, а ещё той особой тишиной, что бывает только в домах, где недавно была смерть. Только птицы беззаботно щебетали, не ведая о горе, что затаилось за этими стенами.

Они подошли к женской половине дома, анчхе. Слуга остановился у раздвижной двери, оклеенной белой бумагой, и, чуть наклонив голову, негромко произнёс:

— Подождите здесь, агасси. Я доложу хозяйке.

Наби кивнула, поправила свёртки в руке и перевела дыхание. Сердце колотилось где-то у горла. Она вдруг подумала, что сейчас ей предстоит говорить с женщиной, у которой умерли обе дочери. И никакая магия, никакие договоры не могли сделать это легче.

Слуга скользнул за дверь, и Наби осталась ждать в тени старого клёна. Лепестки сакуры, занесённые ветром с другой стороны усадьбы, кружились над её головой, но она их не замечала.

Прошло не больше нескольких минут, но Наби показалось, что прошла целая вечность. Наконец дверь бесшумно отъехала в сторону, и слуга вышел. Лицо его было всё так же спокойно, но в глазах мелькнуло что-то, то ли усталое понимание, то ли облегчение.

— Агасси, — тихо сказал он, — хозяйка узнала, кто вы. Она велела проводить вас не в гостевую комнату, а в саданг, поминальную. Это священное место, туда редко приглашают чужих, но сегодня… — он чуть помедлил, — сегодня она готова нарушить обычай.

Он чуть наклонил голову, приглашая следовать за собой, и зашагал не к двери, в которую только что заходил, а в обход дома, узкой тропинкой, петляющей между старыми соснами. Гравий под ногами чуть похрустывал, но звук этот был глухим, будто прибитым к земле тяжестью горя.

Наби молча пошла за ним.

— Сюда, агасси, — тихо обронил слуга, указывая на небольшое, но строгое здание в глубине сада, чья черепичная крыша темнела на фоне старых сосен.

Это был Саданг. Место, куда женщины заходили редко, а посторонних не пускали почти никогда. На возвышении, в центре, на изящном алтаре стояли два ряда поминальных табличек «випах», на чёрных табличках золотом были выведены имена предков семьи. Перед ними, на низком столике, поминальные яства.

В комнате было сумрачно, окна затянуты белой бумагой, сквозь которую сочился ровный, приглушённый свет. Пахло ладаном и ещё чем-то горьким, неуловимым, как давно засохшие слёзы. Посередине, на циновке из рисовой соломы, сидела женщина в глубоком трауре. Госпожа Ким.

Лицо её было бледным, почти прозрачным, словно сама скорбь высветлила его изнутри. Чёрные волосы, без единой серебряной нити, гладко зачёсаны назад и стянуты в тугой узел на затылке, без единой шпильки, без ленты. Чогори цвета слоновой кости из неотбеленного сырого шёлка. Ни одного украшения. Лишь руки, тонкие, с набухшими синими жилами, неподвижно лежали на коленях.

Наби опустилась на колени у порога и поклонилась, коснувшись лбом сложенных рук. Глубокий, почтительный, как перед старшей, чьё горе священно.

— Благодарю, что приняли меня, госпожа, — тихо сказала она, поднимая голову. — Я пришла почтить память ваших дочерей и поговорить о деле, которое может принести покой их душам.

Госпожа Ким не шевельнулась. Её тёмные, сухие глаза не мигая смотрели куда-то мимо Наби, в пустоту, где, казалось, ещё блуждали тени тех, кого не вернуть.

— Добро пожаловать, сваха, — голос её, прозвучавший в тишине, показался Наби неестественно громким, — Души моих дочерей сегодня здесь. Я попросила проводить тебя в саданг, чтобы ты могла почтить их по-настоящему. Вы принесли поминальные пирожки, — голос её был ровным, безжизненным, как гладь старого пруда. — Слуга сказал. Положите их на алтарь. Вон там.

Наби чуть подалась вперёд, перенеся тяжесть тела на колени, и бесшумно, плавными толчками, двинулась к алтарю. Свёртки с рисовыми пирожками она держала в руках. Подол ханбока мягко зашелестел по циновке, а коса чуть качнулась. Спина прямая, глаза опущены, дыхание затаено, она не хотела потревожить даже воздух, что висел здесь густо, пропитанный ладаном и тишиной. Она скользила, как тень по воде, боясь нарушить покой этого места.

Достигнув столика с подношениями, она замерла. На мгновение ей показалось, что кто-то незримый стоит за спиной, но она не обернулась. Пальцы чуть дрожали, но она взяла себя в руки. Осторожно, двумя руками, словно передавая драгоценность, положила принесённые свёртки рядом с дымящимися благовониями. Кончики пальцев на миг ощутили тепло от курильницы, но она тотчас отдёрнула руки, не касаясь ни алтаря, ни других предметов, только свёртков и того места, где они должны были лежать.

Затем она сложила ладони вместе перед грудью и чуть склонила голову, чувствуя, как масляная лампа на алтаре бросает тёплый, колеблющийся свет на её лицо Опустив руки на колени, Наби беззвучно зашевелила губами. Молитва была короткой, почти безмолвной, как вздох:

— Примите эту скромную пищу, души усопших. Я пришла не с пустыми руками, а с миром и надеждой. Помогите мне найти для вас покой.

Свет в лампе чуть моргнул, или ей только показалось? И по стене пробежала дрожащая тень. Наби коснулась ладонями сердца, склонила голову в последнем беззвучном поклоне и так же плавно, на коленях, откатилась назад, на своё место. Там она застыла в позе ожидания: спина прямая, кисти рук свободно лежат на бёдрах, взгляд направлен на алтарь, но в ушах всё ещё звучал тот едва слышный шелест, то ли одежды, то ли тишины, то ли чьего-то незримого шага.

Госпожа Ким не проронила ни слова. Только свет в лампе на алтаре чуть моргнул ещё раз, и замер ровным, спокойным светом, будто души приняли дары.

Госпожа Ким подняла на неё глаза.

— Сваха, принеси покой моим дочерям, — попросила она тихо. — И пусть их души будут счастливы.

В тот же миг воздух в комнате дрогнул, не шевельнулся, а именно дрогнул, как от упавшей капли. Дым от благовоний, что висел неподвижным, тяжёлым облаком, вдруг закружился, заметался, стелясь по алтарю и окутывая поминальные таблички. На миг Наби почудилось, что кто-то невидимый выдохнул, глубоко и облегчённо, прямо у неё за спиной.

Лампа на алтаре моргнула, но не погасла. Тени на стенах качнулись, будто кланяясь.

Госпожа Ким склонила голову, и слеза скатилась по её щеке. Она бесшумно и плавными толчками двинулась к алтарю. Движения её были плавными, но какими-то неживыми, будто она сама уже стала частью этого святилища. Она замерла перед рядом поминальные таблички «випах».

— Здесь, — сказала она, не оборачиваясь. — Вся жизнь моих дочерей. Рождение, смерть, всё, что между ними.

Она не касалась табличек. Только осторожно, кончиками пальцев, взялась за верхний край первой из них и чуть наклонила вперёд, чтобы свет масляной лампы упал на обратную сторону. На чёрном лаковом дереве золотом были выведены ровные иероглифы: имя, год, месяц, час рождения. Такие же знаки, на второй табличке, младшей.

— Год Змеи, час Тигра, — прочитала Наби, едва шевеля губами, и поклонилась, благодаря за позволение видеть священное.

Госпожа Ким кивнула и чуть отстранилась. Тут же из тени, у внутренней стены, бесшумно выступила старая служанка. В руках она держала свиток из плотной кремовой бумаги, перевязанный тонкой синей лентой. Передала его госпоже, та приняла, прижала на миг к груди.

— Это отдельные записи — произнесла госпожа Ким. — Здесь всё, что вам понадобиться: характеры дочерей, их привычки, что любили, чего боялись. Чтобы вы могли лучше понять их души.

Она развязала ленту, развернула свиток и опустила его на колени Наби.

— Читайте, — тихо сказала она. — Время рождения, час, когда умерла, что успела сделать при жизни. Всё, что я помню.

Её голос дрогнул, но она сдержалась, только сжала пальцы, лежавшие на коленях.

Наби приняла свиток обеими руками, склонила голову и пробежала глазами иероглифы. Старшая, Хон. Год Змеи, час Тигра. Нрав: гордая, отходчивая, но не терпит, когда её красоту оспаривают. Умна, начитана, прекрасно ведёт дом, требует к себе уважения. Служанки её побаивались.

Однажды, услышав, как во дворе назвали другую девушку красивее её, Хон плеснула в ту служанку кипятком, рефлексы сработали быстрее разума, накатила ревность. Сама потом корила себя. А сестру толкнула в ссоре, не желая ей зла, просто хотела заставить замолчать. И вышло роковое падение под лошадь. Сама потом плакала, но поздно было. Госпожа Ким, как могла, скрывала этот позор, но правда открылась.

Младшая, Ми. Год Дракона, час Дракона. Характер: тихая, скромная, но с живым огоньком в глазах. Любила цветы, старые песни, много читала, умела поддержать беседу.

Наби чуть задержала дыхание. Обе сестры, непростые, но для каждого духа есть своя невеста.

— Я сделаю всё, что в моих силах, госпожа. Души ваших дочерей обретут покой.

Она сжала свиток чуть крепче, стараясь не выдать волнения, и подняла глаза на госпожу Ким.

Глава 6

Наби решила пойти к шаманке, через рынок. Рынок всё так же шумел и пах, жареной рыбой, дымом очагов, свежей выпечкой. Солнце уже клонилось к закату, и тени от навесов стали длиннее, будто торговцы растягивали день, не желая расходиться.

Проходя мимо чайного дома, Наби увидела паланкин. Тёмно-синий шёлк, серебряная бахрома, родовой знак на дверцах, вышитая слива, не кричаще, но со вкусом. Занавески из плотной, чуть золотистой на просвет бумаги ханчжи были чуть приспущены, и внутри угадывался женский силуэт. От паланкина пахло дорогим, южным сандалом и сухими хризантемами. Деревянные ручки для переноски отполированы до тёплого блеска, носильщики, отошли отдохнуть, оставив слугу караулить паланкин, который и сидел рядом на корточках, сонно хлопая глазами. В воздухе, над этой неподвижной повозкой, кружились сухие лепестки сакуры, занесённые ветром откуда-то с ближних холмов.

Рядом стоял молодой мужчина. Лицо его было узким, с высокими, острыми скулами и прямым, чуть длинноватым носом. Глаза темно-карие, пристальные, тяжёлые, в них читалась суровая сила, которая могла испугать, но притягивала своей уверенностью. Чёрные брови чуть сдвинуты, отчего лицо казалось хмурым даже в покое. Он был высок, строен, одет в тёмно-синий чогори из плотного шёлка и свободные штаны чогори, заправленные в высокие чёрные сапоги для верховой езды.

Длинные чёрные волосы стянуты в тугой пучок на макушке и заколоты костяной шпилькой-пхёнси, знак того, что он из воинской знати. На поясе висел прямой длинный меч хванду в чёрных лакированных ножнах с серебряной инкрустацией. Из-за плеча выглядывала рукоять короткого лука, а за спиной, кожаный колчан со стрелами, украшенный тиснёным узором. Охранник или старший сын, сопровождающий мать. Возможно, и то, и другое. Он смотрел прямо на Наби.

Из-за приспущенной занавески паланкина показалась женская рука. Тонкие пальцы, унизанные серебряными кольцами, с длинными, чисто выточенными ногтями. Кисть чуть дрогнула и сделала короткий, почти неуловимый жест, «подойди». Ничего лишнего, ни единого слова. Просто белая, бледная рука на фоне тёмно-синего шёлка, и запах сандала стал чуть гуще. Где-то рядом звякнула сбруя проезжавшей телеги, и на миг на паланкин упала тень.