Сваха с холма.

Ксения Веснянка

Сваха с холма.

Глава 1

При работе над рукописью автор использовал нейросетевые инструменты для проверки орфографии, поиска логических повторов и первичной вычитки. Все сюжетные решения, характеры героев, диалоги и художественные образы созданы автором самостоятельно. Текст является авторским произведением.

Дом её стоял на холме, крепкий, ладный. Стены глинобитные, обмазанные белой известью, ровные, без трещин. Крыша из тёмно-серой черепицы, не новой, но крепкой, ни одна плитка не сбита. На коньке торчала керамическая голова утки, выщербленная временем, но всё ещё сердитая, как и положено оберегу.

Сегодня Наби решила перебрать все травы, старые и новые, что лежали в коробах и сундуках, чтобы подготовить их для дальнейших ритуалов. Весна в её деле была временем самым хлопотным. Женихи и невесты, живые и не очень, хотели обрести пару, и каждый приносил свою боль, свою надежду, свой странный заказ.

Склонив голову набок и от усердия высунув кончик языка, Наби сидела на низкой деревянной скамейке, врытой в землю, под старой сакурой. Скамейка была без спинки, выструганная из толстой доски, отполированная до мягкого блеска частым сиденьем. Ноги её, в соломенных мипхури (плетеные тапочки), чуть не доставали до земли, и она покачивала ими в такт своим мыслям. Розовые лепестки сакуры, кружась, падали ей на плечи, прилипали к влажным стеблям трав на столе, и Наби время от времени сдувала их, даже не глядя, просто привычно.

Коса её, чёрная, с густым синим отливом, тяжёлой змеёй свешивалась через плечо, и конец, перетянутый яркой зеленой лентой, чуть покачивался при каждом движении. Травы лежали на каменном столе, том самом, который когда-то поставила здесь бабушка. Откуда взяла камень и как подняла на холм, Наби не знала и каждый раз, проводя ладонью по прохладной шершавой поверхности, думала: «Вот бы мне её силу, такую тихую, что камни слушаются». Ладонь у Наби была маленькая, пальцы тонкие, почти прозрачные на свету, точь-в-точь как у фарфоровой куклы, что стояла когда-то у бабушки на полке.

Травы шуршали под её тонкими пальцами, тёплые, чуть влажные от утренней росы. Весенний ветерок, ленивый, пахнущий дальними горами, играл с их стеблями, перебирал, как струны, и отдавал в воздух пряный, горьковато-сладкий дух. А заодно путался в её длинных волосах, выбивая из косы тонкие пряди, и они падали на щёки, на родинку, что темнела на левой скуле, ту самую, которую бабушка называла «печатью договора»: кто заметит, тот и душу продаст, шутила. По этой примете Наби могли узнать в любом незнакомом месте. Род Хван славился своим ремеслом: женщины здесь веками соединяли живых с мёртвыми, помогали духам обрести пару, а людям уладить дела на том свете.

Говорили, что душа умершего без брака может стать беспокойной, насылать болезни или неудачи. Но чаще всего она просто тосковала, скиталась неприкаянной, и ей было нестерпимо одиноко. А уж если начинала вредить, поздно было каяться. Потому родственники и стремились найти для покойного жениха или невесту, не дожидаясь беды.

Сами же духи, те, что ещё не ожесточились, нередко приходили к Наби сами. Им было одиноко, они хотели любви, внимания, надеялись, что сваха поможет найти пару.

Пахло первой полынью, терпкой, с медовой ноткой. Пахло молодой черемшой, острой и свежей, так что щипало в носу. Наби шмыгала, улыбалась, и на щеках её проступали ямочки. Сама она была невысокая, тонкая в талии, лёгкая. На вид ей можно было дать шестнадцать-семнадцать, но Наби уже минуло двадцать. Она была как бабочка, чьё имя носила.

Пахло сушёными корнями пиона, тяжёлый, пряный, чуть приторный дух, от которого кружится голова. И ещё хризантемой зимней, засушенной и ломкой, пахнущей мёдом и покоем.

Иногда ветер доносил сладкий дурманящий запах цветущей сакуры. Тогда Наби на миг замирала, закрывала глаза, подставляя солнцу лицо с фарфоровой белой кожей, и на нём едва проступали редкие веснушки. А когда открывала их снова, в серых, миндалевидных глазах, чуть приподнятых к вискам, вспыхивали искорки смеха.

Светлые глаза в этих краях были редкостью. В деревне привыкли, бабушка была такой же. А чужаки пугались: слишком холодный, нездешний взгляд. Но стоило Наби улыбнуться, и глаза становились мягкими, пепельными, и страх проходил. Только во время ритуала они темнели: зрачок расширялся, занимал почти всю радужку, и казалось, что она смотрит за грань, туда, где кончается солнечный свет.

-Хорошо- шептала она сама себе, проводя тонким пальцем по родинке, будто проверяла, на месте ли. -В этом году травы знатные.

И снова склонялась над столом, перебирая стебель за стеблем, лист за листом, напевая старую песню-вздох, ту самую, которую бабушка когда-то пела на поминках по осенним листьям. Ни начала, ни конца, только долгие, тягучие ноты, похожие на рябь на воде от упавшего лепестка. Говорили, эту мелодию знали ещё прабабки, и в каждом её выдохе жила память ушедших. А ветер играл с косой Наби, и лента в волосах билась в такт, и вся она была сама весна, сама жизнь, несмотря на мёртвые травы в руках.

— Бабочка, бабочка, расправь крылья, — тихо напевала Наби, и голос её струился, как шёлк на ветру, — в этот день цветущий, солнечный, лети же к сливе, что у крыльца…

... а я тут коренья сушу в тишине.

Знаешь, бабочка, там, за холмами,

ждут невесты с пустыми глазами,

а ветер им шепчет: «Забудьте о сне».

Бабочка, бабочка, крылья, как пламя,

унеси моё имя за дальние храмы,

где духи танцуют на тонком огне.

Нитки с высушенными красными перцами, развешанные над дверью, тихо качнулись. Ветер уже утих, а они качнулись. Наби подняла голову от трав, и кончик языка сам собой втянулся обратно.

Бабушка учила: красный перец жжёт духов, полынь отгоняет, а вороньи перья путают след, чтобы нечисть не нашла дорогу обратно. Наби свято соблюдала заветы, даже лишние перья вешала, на всякий случай.

Обереги эти берегли только порог и стены дома, не пускали духов под крышу. Но двор, сад, старый каменный стол, скамейку под сакурой, туда духи могли заходить. Так было заведено: живым дом, а мёртвым двор, если пришли с миром или по зову.

Наби замерла, положила руку на пояс, втянула воздух носом, почуяла холод.

И вот перцы качнулись еще раз.

Воздух поплыл. Не нагретый полуденным солнцем, а другой, тяжелый, густой, как старая патока. Он потек от калитки к скамейке, закручиваясь вокруг ножек обтекая каменный стол. Травы на столе притихли, перестали шуршать. Даже запахи, ещё минуту назад такие яркие, травяные, медовые, пряные, вдруг прижались к земле, будто испугались.

А вместо них пришёл другой запах. Холодный. Пахло старой кровью, въевшейся в кожу и железо, пахло сырой землёй, могильной, глубинной, и ещё чем-то чужим, от чего Наби захотелось чихнуть, но она сдержалась. Где-то на грани слышался тонкий, едва уловимый звон, как будто кто-то перебирал ледяные иглы.

Наби ощутила, как волосы на затылке шевельнулись. Не от ветра, нет, ветра не было. Просто холод пробрался под косу, пощекотал кожу, заставил плечи чуть сжаться. Во рту появился металлический привкус, будто она прикусила медную монетку. Она сглотнула, не показывая страха.

Перед ней соткался из этого воздуха дух.

Мужчина. Воин.

Высокий, даже на полголовы выше любого воина, каких ей доводилось встречать на базаре или провожать на тот свет. Доспехи на нём были чёрные, лакированные, с бронзовыми заклёпками, местами погнутые, местами покрытые тёмными пятнами, похожими на засохшую кровь. От них пахло железом и старым потом, и ещё чем-то приторно-сладким, как от давно засохших цветов на могиле.

Шлема нет. Волосы длинные, спутанные, собраны в хвост на затылке кожаным шнурком. Лицо узкое, скуластое, с глубокой впадиной под левой скулой: не хватает куска плоти, видна кость. Из пустоты тянуло холодом, таким сильным, что у Наби заныл зуб, и она потерла щеку.

Глаза чёрные, узкие без белка, и смотрели они прямо на Наби, не мигая, но и без злобы. В их глубине, если приглядеться, мерцало что-то, похожее на угли, что давно потухли, но ещё хранят жар.

Он не шагнул, не поклонился. Просто стоял, и от него веяло холодом. Там, где он стоял, трава на мгновение покрылась инеем, но тут же растаяла.

Наби сглотнула ещё раз, но не отвела взгляда. Только пальцы сами собой нащупали на поясе мешочек с сухой полынью, так на всякий случай.

Глава 2

— Сваха, — произнёс он шипящим, тяжелым голосом. — Я хочу найти себе невесту.

— Вы не ошиблись, господин — Наби даже не сбилась, хотя внутри всё сжалось. Она затараторила быстро, как привыкла, перебирая пальцами край пояса. — Какую невесту вы хотите? Живую? Мёртвую? Из какого рода? Дата рождения? Внешность? Любит ли долгие беседы или предпочитает тишину? Умеет ли готовить рисовые пирожки? Вопросы стандартные, но их много, вы уж потерпите.

Она говорила и смотрела на него. Вблизи дух был ещё страшнее. Сквозь рваную рану на скуле просвечивала белая кость, и Наби вдруг подумала, что, наверное, это было от удара мечом. Или топором.

Дух помедлил. Ветер, которого не было, шевельнул его спутанные волосы, и из пустоты на месте раны пахнуло холодом, как из открытого погреба. Наби поёжилась, но не отвела глаз, повернувшись к дому.

Вход встречал лёгким раздвижным проёмом. Деревянная решётка, простая, без излишней резьбы, только квадратные ячейки, но аккуратная, сработанная на совесть. Оклеена плотной, чуть золотистой на просвет бумагой ханчжи, из-за чего дверь казалась невесомой, почти прозрачной преградой между миром людей и тайнами внутри. Из косяка свисала плетёная конопляная верёвка, за которую дёргали гости, чтобы открыть дверь, а вечером Наби сама тянула створку, закрывая дом от ночной темноты.

— Сунги! Принеси мою шкатулку с кистями. Ту, что тёмно-красного цвета.

Из-за раздвижной двери, шелестя бумагой, послышался шорох, и чей-то старческий голос прошамкал:

- Сейчас, сейчас, агисси (маленькая госпожа). Уже несу.

А Наби снова посмотрела на духа, и тени от сакуры легли на её лицо, сделав его чужим, почти древним.

— Мёртвую — прошелестел дух, и голос его стал похож на шорох сухих листьев на могильной насыпи. — Не хочу хоронить потом. Род любой, только не низший. Невеста должна быть красива и скромна.

Он говорил, и иней на траве под ним выступал снова и снова, таял, не успевая как следует окрепнуть.

Наби кивнула, будто ничего необычного не услышала. Кончики пальцев у неё побелели, но голос остался звонким, как всегда.

Из-за двери вышла старая женщина. На ней был персиковый ханбок: короткая кофта чогори, чуть выцветшая на плечах, и широкая юбка чима, мягко струящаяся при каждом шаге. Голова повязана белым платком, из-под которого выбивались седые пряди. Повязан он был просто: накинут на макушку, а концы завязаны тугим узлом на затылке. Лицо в мелких морщинах, как печёное яблоко, но глаза живые, чёрные, быстрые. В руках она несла шкатулку тёмно-красного цвета с медными уголками.

— Господин — Наби быстро промокнула кончик кисти о край тушечницы. — Ваше имя, возраст, час рождения, год рождения, год, когда умерли. Я сейчас всё запишу и буду искать для вас невесту.

Она говорила бойко, привычно, а сама краем глаза следила за инеем на траве у ног духа. Тот таял медленно, неохотно, будто не хотел отпускать холод.

— Меня зовут Ымхы, — голос его скрипел, как ветки старой сосны на морозе. — Тридцать два года мне было, когда погиб. Родился в год Обезьяны, в час Тигра.

Наби чиркнула кисточкой по бумаге, оставляя иероглифы, но рука её чуть дрогнула. Год Обезьяны, шестидесятилетний цикл подходил для воина, рождённого под знаком напористости и удали. А час Тигра, самый тёмный, предрассветный, час хищников, что выходят на охоту.

— Род мой, Ли из Чонджу — добавил дух, и в голосе его проступила гордость, несмотря на смерть. — Умер в год Собаки.

Она чиркнула что-то на бумаге, но взгляд её вдруг оторвался от листа и уставился на духа. Серые глаза её, подёрнутые дымкой, расширились.

— Год Собаки — повторила она и облизала пересохшие губы.

В голове замелькали даты, словно листья на ветру. «Год Собаки… так это ж почти пятьдесят лет назад!» Холод пробрался под её ханбок, добравшись до самых костей.

Она не договорила, не спросила. Только взяла себя в руки и снова обмакнула кисть в тушь.

«Ли из Чонджу, это сильный род, воинский», — мысленно отметила она. Такому не подсунешь первую попавшуюся невесту. Здесь нужен особый выбор.

— Так — продолжила она, обмакивая кисть в тушь. — Невеста должна быть красивой, скромной.

Наби быстро прикинула в уме годы и часы, подходящие под описание «красивая и скромная», но пальцы её замерли над бумагой. Она подняла глаза на духа, и в них, мелькнуло что-то живое, почти озорное.

— Ымхы-сси, тут есть одна строка… Характер. Красивая и скромная, это понятно. А что для вас важнее: послушание и покорность или пламя в глазах? Цифры, они ведь могут и обмануть. Если год рождения или час названы неверно, весь поиск пойдёт по ложному следу.

Дух помедлил. Холод, что исходил от его доспехов, стал будто тяжелее. Иней на траве под ним замер, перестал таять.

— Скромная, женственная, но с пламенем в глазах, — голос его проскрежетал, как несмазанный дверной крюк. — Не хочу невесту, что всегда молчит и во всём соглашается. Хочу умного и начитанного собеседника, чтобы не боялась молчания и одиночества. И чтобы слово её было крепче камня. За гранью ложь не прощают.

Наби чуть приоткрыла рот, потом улыбнулась, и на щеках её проступили ямочки.

— Вот это другой разговор, господин — Она снова взялась за кисть. — Значит, ищем не просто стену для разговора, а искру. Хорошо. Запишем.

Она склонилась над бумагой, и кончик её языка снова высунулся от усердия. Лепесток сакуры упал на край свитка, но она не сдула его, только пальцем отодвинула в сторону.

— Господин, от чего вы умерли? И есть ли разница, от чего умерла предполагаемая невеста? — спросила Наби, подняв голову и чуть расправив плечи.

— Умер от ран после боя — голос духа стал глуше, будто он не хотел вспоминать. — От чего умерла невеста, не имеет значения.

— Господин, должна ли она быть религиозна или безразлична к вере? Как вы относитесь к женщине, которая может рассмеяться в неподходящий момент? Вам важно, была ли она замужем при жизни? Остались ли дети? Какая внешность предпочтительнее: классическая красота, бледная кожа, тёмные волосы, овальное лицо, или что-то особенное?

Вопросы лились, как вода из ведра. Наби даже не заметила, как голос её стал звонче, а пальцы, державшие кисть, замерли, ожидая ответа. Лепестки сакуры кружились между ней и духом, не касаясь земли.

Закончив с вопросами и всё записав, Наби получила от духа кольцо для его призыва. Кольцо было холодное, железное, с выцветшей печатью рода Ли, и оно неприятно холодило ладонь. Она поклонилась духу, как положено свахе, не низко, но почтительно, и сказала:

— Дело это не быстрое, господин. Я буду искать. А теперь позвольте предупредить сразу: я беру предоплату в тридцать процентов. Эти деньги пойдут на поминальные дары, без них в дом, где умерла девушка, не войдёшь с чистыми руками. С той же предоплаты куплю и подарок для невесты.

Она чуть помолчала, перебирая пальцами кисточку пояса.

— По обычаю, жених посылает в дом невесты лакированный ящик «хам», а в нём свадебное письмо «чхонхонсо» и два отреза шёлка, синий и красный: синий завёрнут в красную бумагу, красный в синюю. Это знак единения, знак того, что уговор нерушим. Но вы… — Наби чуть улыбнулась, и в глазах её мелькнули озорные искорки, — вы дух. И невеста ваша, если найдётся, тоже с того света. Так что красный с синим шёлком я принесу к её могиле, а ящик заменю на зовущую ленту. Надеюсь, вы не в обиде?

Ымхы помедлил. Холод, исходивший от его доспехов, чуть отступил, будто он задумался.

— Я всё понимаю, Сваха. На аванс согласен. Давай заключим договор, произнёс он, чуть наклонив голову. От этого движения волосы упали на рану, и снова пахнуло могильной сыростью.

— Отлично, господин, это уже серьезный разговор— Наби щелкнула пальцами, и звонкий звук разнёсся по саду, заставив лепестки сакуры взлететь с земли. — Сунги, принеси шкатулку чёрную лакированную. Будем заключать договор.

Из дома, шаркая ногами, уже спешила старая служанка, шелестя юбками. Для договорных дел у неё была особая шкатулка.

Чёрная, как безлунная ночь, покрытая густым лаком, в котором тонул даже отблеск фонаря. Серебряный замок на ней был сделан в виде свернувшейся змеи, с крошечными рубиновыми глазками, которые, казалось, следили за каждым движением. Говорили, что змея живая: когда договор заключали честно, она спала, а когда кто-то пытался обмануть, её глаза начинали мерцать, и шкатулка не открывалась, пока обман не исчезал.

Сунги поставила её на край стола, и Наби, погладив ладонью прохладную, скользкую поверхность, нажала на голову змеи. Замок щёлкнул, и крышка медленно, почти нехотя, приоткрылась. Внутри лежало несколько свитков договоров, перетянутых шёлковыми лентами разных цветов: чёрные, красные, синие, в зависимости от того, с кем и на каких условиях был заключён союз. Пахло оттуда старой кожей, тушью и чем-то неуловимо сладковатым, напоминающим ладан.

Сунги знала своё дело: не нужно дважды повторять.

Наби развернула лист плотной, кремового цвета бумаги ханчжи, сделанной из коры тутового дерева. Размером лист был в два десятка пальцев в длину и полтора в ширину, на ощупь мягкий, но крепкий, с лёгким шорохом, который в тишине сада под дрожащим светом фонаря звучал почти как шёпот. На листе уже был выведен её рукой стандартный договор, оставалось только заполнить пустые места.

Она взяла кисть, обмакнула в тушь и начала читать вслух, медленно, чеканя каждое слово, вписывая данные в пропуски.

— Пункт первый. Настоящий договор заключён между Наби, свахой из рода Хван, и Ымхы из рода Ли из Чонджу, рождённым в год Обезьяны, в час Тигра, умершим в год Собаки.

Пункт второй. Сваха обязуется найти для духа Ымхы подходящую пару из числа умерших, отвечающую требованиям: красивая, скромная, но с пламенем в глазах, начитанная, не низшего рода, не проклятая.

Пункт третий. Поиск ведётся с учётом совместимости по году и часу рождения. Высокая или средняя совместимость рассматривается, низкая — нет.

Пункт четвёртый. Сваха начинает поиск с момента подписания и вправе использовать любую информацию.

Пункт пятый. Срок поиска не ограничен.

Пункт шестой. Сваха не отвечает за задержки из-за отсутствия подходящих кандидатур. Если кандидат, полностью отвечающий требованиям, найден, но Ымхы отказывается без уважительной причины, аванс не возвращается. Договор может быть расторгнут Свахой в одностороннем порядке.

Пункт седьмой. Аванс — тридцать процентов.

Пункт восьмой. Плата за услуги — частица духовной силы, переходящая к свахе в момент сжигания договора после успешного завершения свадебного обрядаНаби отложила кисть, подула на свежие иероглифы, и подняла глаза на Ымхы. Иней на траве под ним замер, будто тоже слушал.

— Господин, вы, наверное, заметили: в договоре везде сказано «Сваха», а не моё полное имя. — Она чуть усмехнулась, но глаза остались серьёзными. — Это не случайно. Если я не успею найти для вас невесту при жизни, невестой займётся другая женщина из рода Хван: моя дочь, внучка, племянница. Кто продолжит дело. Договор не сгорает со мной. Он остаётся в родовой шкатулке, и аванс переходит к следующей свахе. Так делали ещё моя бабушка и прабабка. У нас, у Хван, долги перед духами не пропадают.

Ымхы чуть наклонил голову, и холод вокруг него стал глубже, но не злее.

— Разумно, — проскрежетал он.

— Ымхы-сси, я зачитала всё. Если согласны, поставьте отпечаток пальца здесь— она указала на место под текстом.

Ымхы медленно протянул руку. Холод от его пальцев ударил по лицу Наби, будто она сунулась в ледяную прорубь. Он коснулся бумаги большим пальцем.

В тот же миг лист ханчжи покрылся тонким слоем инея. Розовые лепестки сакуры, упавшие на край стола, замерцали, покрылись крошечными ледяными иглами. Иней исчез так же быстро, как появился, а на его месте остался чёрный отпечаток пальца, глубокий, будто выжженный, но холодный на ощупь.

— Теперь мой черёд — сказала Наби.

Она взяла свою печать из персикового дерева с именем и знаком рода Хван 黃 나비, макнула в киноварную пасту и поставила алый оттиск рядом с чёрным следом духа. Красный рядом с чёрным. Жизнь рядом со смертью.

— Всё, — выдохнула она, отворачиваясь. — Договор заключён. Аванс тридцать процентов.

Она свернула договор, перевязала красной шёлковой лентой и убрала в шкатулку. Ымхы молчал, но холод вокруг него стал чуть тише. Он передал ей аванс, частицу духовной силы. Наби собрала её в маленький стеклянный пузырёк с притёртой пробкой; пузырёк тотчас покрылся изнутри серебристым туманом, который мерцал, как далёкие звезды.

Ымхы кивнул и начал таять в воздухе, как утренний туман над прудом. Только иней на траве остался да холод, который ещё долго не хотел уходить. Наби постояла, глядя на опустевшее место, потом перевела дух и убрала кольцо в шкатулку с кистями.

Глава 3

— Сунги, давай пить чай — устало произнесла Наби.

Сунги понимающе кивнула и засеменила к печи, где у неё с утра томился небольшой глиняный котелок с горячей водой. Пока служанка хлопотала, Наби, словно ничего и не случилось, принялась собирать чайный столик-чабан. На низкий, до блеска отполированный поднос с ножками она поставила всё необходимое: белый фарфоровый чайник, на удивление изящный для её скромного быта, ценный подарок от благодарных клиентов; несколько пиал небольшого размера, похожих на раскрытые бутоны цветов, и маленькую бамбуковую ложку.

— Ну, рассказывай, кого на этот раз боги принесли? — проворчала старуха, с трудом опускаясь на циновку. Скрывать от Сунги было нечего, старая служанка знала о посетителях почти столько же, сколько и сама хозяйка, а имена многих духов помнила ещё со времён бабушки.

— Воин из рода Ли, — Наби взяла в руки бамбуковую ложку и аккуратно переложила сухие листья хокчха в чайник. — Мрачный, страшный и уже пятьдесят лет как мёртвый. Ищет невесту.

— Ох уж эти мне эти женихи да девицы загробные — покачала головой Сунги, подавая котелок. — А сам-то старый уже?

— Тридцать два — Наби плеснула кипяток в пустую пиалу и тут же вылила, ополаскивая её.

Сунги хмыкнула и протянула своей госпоже тканевую салфетку.

— Не женское это дело, с мертвецами разговаривать.

— Да ладно тебе, аджумма, — Наби широко улыбнулась, и ямочки на щеках стали ещё заметнее. — Зато это ремесло кормит нас обеих. И чай из жасмина я тебе покупаю именно на те деньги, что платят. Так что не ворчи.

С этими словами она налила кипяток в чайник, подождала ровно столько времени, сколько требовалось, чтобы заварить чай, и разлила напиток по пиалам. Подавая чашку старой служанке, Наби придержала её двумя руками с двух сторон и лишь затем отпустила, дожидаясь, пока та примет угощение.

Сунги степенно и с видимым удовольствием поднесла пиалу к губам. Глубоко вдохнула цветочный аромат, закрывая рот от посторонних глаз, и сделала маленький глоток.

— Хорош чаёк в этом году, — крякнула она, хитро поглядывая на Наби. — Умеешь ты выбрать.

Вечером Наби вынесла из дома фонарь. Был он из бамбукового каркаса, оклеенный плотной рисовой бумагой ханчжи, с железной ручкой и масляной лампой внутри. Такие фонари носили с собой простые люди и торговцы, а знатные предпочитали более богатые. Для Наби он был верным спутником в ночных походах: стойкий к ветру, с тёплым светом, который не привлекал лишнего внимания.

Рядом с фонарём она поставила на стол большую шкатулку тёмно-синего цвета, покрытую лаком, с серебряными уголками по краям, а перед ней положила маленький острый нож для вырезания иероглифов, с тонким костяным лезвием и потёртой рукоятью, а также кисть и небольшой керамический сосуд с чёрной тушью, чтобы делать пометки на обороте бирок.