Проект Сенсум

Спустя еще неделю, я просыпаюсь выспавшаяся и отдохнувшая, что случается слишком часто, с тех пор как я оказалась в поместье. Завтрак уже на комоде заботливо накрытый специальной крышкой, чтобы не остыл. Я не спеша ем, выпиваю жасминового чая из винтажной чашки с блюдцем, гораздо красивее чем та, что я купила себе. Эта покрыта очень тонкими изящными узорами с позолотой и прекрасными пионовидными розами из эмали.

Закончив с завтраком, я нехотя отправляюсь в лабораторию. Там сегодня больше людей, чем обычно. Я замечаю двух незнакомых высоких мужчин, похожих на телохранителей, которые обычно бывают у моих клиентов, только одеты они в джинсы и футболки, а не в костюмы. Раньше я не замечала, чтобы у Саттона была охрана. Мужчины просто стоят и что-то обсуждают, неуклюже отхлебывая кофе из крошечных бумажных стаканчиков для эспрессо. Глайд суетится возле компьютеров, его ассистентка кружит вокруг на высоченных каблуках периодически что-то проверяя в планшете. Саттон стоит за спиной Глайда и первым поднимает на меня взгляд, поприветствовав кивком. Я подхожу к ним, не забывая о дистанции. Завидев меня Глайд хищно улыбается, как кот, которому принесли его любимую игрушку.

– Лидия, ты уже здесь! Прекрасно, сейчас мы приступим. Сегодня будем работать со страхом! – он говорит это с таким нездоровым восторгом, что я мельком смотрю на Саттона в поисках здравомыслия. Его лицо, как обычно ничего не выражает. Но мне этого достаточно. Если хоть что-то идет, как обычно, значит ситуация под контролем.

– Девушки, проходите на свои места, – командует Глайд, громко хлопая в ладоши и шепчет что-то проходящей мимо него ассистентке, едва заметно задевая рукой ее ягодицу. Саттон стоит, как каменное изваяние и я не понимаю: он не придает этому значения или в правду не замечает. Я сажусь на свой стул, ассистентка помогает мне прикрепить датчики. Меня обдает маниакальной одержимостью доктором Глайдом. Я уже так привыкла к ней, что перестала замечать.

Мы приступаем к работе. Глайд включает изображения и видео на экране, за которыми наблюдает девушка напротив меня. А я просто смотрю на нее и улавливаю то, что она чувствует. Ей неприятно, гадко, потом я чувствую, как по ее телу пробегает холод. Я замираю, так же как и она. Все тело сковывает от напряжения. Так продолжается около часа. Мышцы в теле начинают ныть от постоянного напряжения. Сердце колотится так, что у меня начинается одышка несмотря на то, что я сижу. Вдруг отсвет экрана на искаженном страхом лице девушки исчезает и к нам подходит Глайд. Он делает жест рукой, обращаясь к двум бугаям, про которых я уже забыла. Они быстрым шагом подходят к ассистентке и с обеих сторон прижимают ее к стулу. В это время Глайд спешно завязывает ремни на руках и ногах девушки. Она непонимающе смотрит на него, потом на мужчин.

– Что… Что вы делаете? – ее голос прерывистый, я слышу одышку, как у меня. Она вымотана, поэтому у нее еле хватает сил подергать конечностями. О сопротивлении и речи нет – она хрупкая и против трех мужчин у нее нет шансов.

– Доктор Глайд, Альберт, что происходит? – она умоляюще смотрит на доктора, едва успевая схватить его за руку. Но он резко вырывает ладонь и поднимается во весь рост, возвышаясь над ней, как гиена над своей добычей.

– Милая, ты же сама просила меня дать тебе значимую роль в проекте. Ты хотела внести свой вклад, – он сладко улыбается девушке, гладит ее раскрасневшуюся щеку. – Это он и есть. Я думал, ты будешь благодарна.

– Спасибо, – шепчет девушка и вжимается лицом в ладонь доктора. Я невольно морщусь. Глайд убирает руку и уходит в комнату наблюдений к Саттону, оставляя за собой след из ощущения превосходства и пренебрежения, от которого я снова морщусь, словно от неприятного запах.

– Начинайте, – равнодушно командует Глайд через динамики и парни возле ассистентки начинают шевелиться. Один из них наматывает ее волосы на кулак и тянет их так, что она вскрикивает и запрокидывает голову. Меня пронзает злость и я не могу разобрать чья она. Девушка зажмуривается, кривит лицо в мучительной гримасе, когда второй амбал замахивается и бьет ее по лицу, оставляя на щеке, которую только что поглаживал Глайд, красно-синий след. Я вскидываю руку и прижимаю ее к щеке. Я чувствую жгучую боль другого человека. Такое было со мной лишь однажды – когда мама залезла на табурет, просунула голову в петлю и спрыгнула. Я отчетливо помню, как шею разрывало от боли, как я хрипела не в силах кричать. Как и тогда, сейчас я сижу в оцепенении и хватаю воздух ртом, меня заполняет ужас, злость и ненависть. Чувства девушки смешиваются с моими и набирают мощь. Я замечаю, что Глайд пристально наблюдает за мной и шепчет что-то себе под нос. Саттон, раньше стоявший за его спиной, теперь подошел ближе и размахивая руками, едва не задевая лицо психиатра, что-то гневно кричит. Комната наблюдей звукоизолирована и я ничего не слышу. Бугай бьет ассистентку снова и слезы застилают мои глаза. Она начинает рыдать, сотрясаясь всем телом и сквозь всхлипы умоляет перестать.

– Продолжайте, – остервенело кричит Глайд, продолжая пожирать меня глазами, будто чего-то выжидая, не обращая внимания на разгневанного Саттона, пытающегося открыть дверь и попасть в комнату. Один из парней достает из кармана джинс карманный нож. Лезвие блестит в свете лабораторных ламп и ассистентка, увидев его, начинает громко кричать.

– Нет, нет, нет! – она с силой мотает головой, несмотря на то, что ее волосы до сих намотаны на кулак второго парня. Он кладет свою огромную ладонь на горло девушки и удерживает ее лицо от движений. Она несколько раз трепыхается в его руках, но безуспешно и тогда она просто замирает, зажмуривается и тихо шепчет умоляющие слова. Я чувствую ее животный страх – самый сильный на свете, страх за свою жизнь. Он выталкивает из головы все мысли кроме одной – выжить. В моей голове пульсирует эта мысль сплетаясь со злобой, обидой, подгоняемая ужасом, она жаждет вырваться из меня криком. Но я не могу набрать воздуха, его как будто выкачали из комнаты. В висках больно стучит. Мужчина резко полосует ассистентку ножом по щеке, прямо поверх синяка. Она истошно вопит, а на щеке проступает алая полоса из которой сочатся крупные капли. Я зажмуриваюсь. Я не хочу смотреть. Я хочу чтобы они прекратили. Они должны прекратить! Ногти больно впиваются в мои ладони. Я снова открываю глаза и вижу, что мужчины все так же прижимают девушку к стулу, но теперь один из них приставил нож к ее горлу. Я чувствую, как она боится сглотнуть, чтобы не потревожить холодную сталь ножа. Я обращаю умоляющий взгляд на Саттона. Он рывком припечатывает щуплую фигуру Глайда и стене и что-то кричит прямо ему в лицо. Мужчины тоже замечают это и сразу активизируются, сильнее прижимают девушку к месту и тут мою шею пронзает острой болью, я кричу, но не слышу себя. Все вокруг становится таким незначимым, кроме холодного лезвия на шее ассистентки, которое я чувствую, будто оно режет мою собственную кожу. Боковым зрением я замечаю, как Саттон обрушивает несколько ударов на ставшее совершенно безумным лицо Глайда. Но потом в моих глазах начинает темнеть от боли и сильного страха, который не дает мне вдохнуть. Я стараюсь найти опору в своем разуме. Ищу какую-то точку, от которой начнется мысль, которая вернет меня к реальности. Я щупаю в темноте, как слепая. Слышу крик ассистентки. Они издеваются над ней, ради того, чтобы исследовать меня. Чтобы превратить меня в алгоритм, который принесет им деньги. Гребанные деньги. Я ненавижу эти цифры на банковских счетах, ненавижу владельцев этих счетов. Я ненавижу Глайда, Саттона, директора Стивенсона и всех своих заказчиков. Снова крик – еще сильнее. Он мешает мне думать. Пусть они прекратят! Они должны прекратить это! Я чувствую, как что-то клокочущее поднимается во мне. Тьма клубится в моем сознании, а потом рассеивается уступая место сжигающей все злости. Мой взгляд резко становится ясным и фокусируется на двух мужчинах, мучающих девушку напротив меня. Все, что я знаю сейчас, это то, что они должны остановиться. Мощная сила толкает меня и я поднимаюсь с места, двигаясь уверенно и твердо, не сводя глаз со своей цели. Я смотрю на них из под бровей, слегка наклонив голову вбок, как того требует мое тело, поддавшееся хищной ненависти. Я делаю шаг навстречу трем человеческим фигурам, переставшим быть для меня людьми.

– Остановитесь! – мой голос рассекает пространство, заглушая все остальные звуки, он звучит неестественно, я не узнаю его. Мужчины поворачиваются на меня и в их лицах что-то меняется. Взгляд становится стеклянным, лица пластмассовыми, не выражающими ни единой эмоции. Они отпускают девушку и роняют руки, нож с противным звоном выпадает из рук одного из них. Они продолжают смотреть на меня пустым взглядом, словно ожидая следующей команды. Что это с ними? Я успеваю услышать слова Глайда, искажаемые треском динамиков:

– Ищущий да обрящет.

И падаю во тьму.

Прихожу в себя я уже в своей постели. В голове гул, мышцы ломит, как после простуды. В углу на кресле не шевелясь сидит Саттон со своим обычным каменным лицом, разве что немного бледнее, чем всегда, но может, дело в скудном освещении. Я замечаю, что солнце идет к закату.

– Как я здесь оказалась? – я хочу сказать это громко, но получается лишь помятый шепот.

– Я принес тебя, – холодно отвечает Саттон.

– Как же дистанция? – я говорю это в шутку, но он серьезен и, кажется чем-то раздражен.

– Была соблюдена ровно до момента, пока твое тело не решило, что горизонтальное положение на полу лаборатории приемлемая поза для отдыха, – он делает короткую паузу, скользя взглядом по моему лицу, будто оценивая повреждения. – В протоколы не заложен сценарий, где субъект исследования самовольно отключает питание. Пришлось импровизировать.

Я пошатываясь встаю с кровати и подхожу к окну. С треском открываю створку, впуская отрезвляющий прохладный воздух, и подставляю лицо мягкому закатному солнцу. Я ощущаю кожей его тепло.

– Чувствительность вернулась? – слышу я за спиной.

– Да, – я удивленно разворачиваюсь.

– Значит, его «терапия» сработала. Жаль, что в медицинской этике до сих пор нет пункта «не пытаться лечить пациента, взламывая его психику монтировкой», – в его словах нет злорадства, только густая, тяжелая горечь. – Я читал отчеты Глайда. Все это безумие он назвал «тестом гипотезы об эмоциональной блокировке». По его мнению, твое тело, не справляясь с выводом данных, запускает режим энергосбережения – отключает сенсоры. Весь этот ад был своеобразной попыткой… прочистить засор. Глайд уволен. Оказалось, он работал на сторонний интерес.

Безумие? Терапия? Да это чертовы издевательства над людьми! Я снова начинаю закипать. С чего вообще Глайд заботится о моем состоянии? Потеря чувствительности никак не сказывается на ходе исследований. Это выглядит, как попытка добиться своих мерзких целей, спихнув все на благородную помощь бедной Лидии, которая истосковалась по солнечному теплу. Бред! Я закусываю губу и спрашиваю:

– Что с девушкой?

– В сознании, если ты об этом. Морально – требует ремонта, но жива, – его тон становится еще суше, будто он докладывает о поломке оборудования. – Я бы отправил ее домой, но она приложение к Глайду и, кажется, сейчас помогает ему собрать вещи, – на лице Саттона наконец появляется подобие эмоции. Он презрительно щурится и у век образуются паутинки морщин.

– Что насчет тебя? У нас еще много работы, ты должна быть в норме.

– Я …

– У тебя кровь, – тихо говорит он, перебивая, и пристально смотрит на меня своими ледяными серыми глазами, под которыми пролегли фиолетовые тени. Сперва я не понимаю о чем он говорит, но потом чувствую, как теплая струйка стекает по подбородку. От злости я прокусила губу. Как бы я не ненавидела Глайда, похоже, он прав – у меня проблемы с выражением эмоций. И главная проблема в том, что единственная эмоция испытываемая мной последние годы это ярость. Но если я выпущу ее, она спалит весь мой мир.

– Иди за мной, – командует Саттон, вставая с кресла.

– Сейчас? – вымученно выдавливаю я, думая о том, что вообще-то предпочла бы принять душ и поесть.

– Это требование заказчика. Идем, – бросает он через плечо, минуя порог комнаты. Сейчас у меня нет сил спорить, так что я просто плетусь за ним параллельно стараясь распутать руками сбившиеся в клочки волосы. Мы спускаемся на первый этаж, а затем подходим к маленькой двери, которую я раньше не замечала. Она выкрашена одной краской со стенами, так что полностью с ними сливается. Саттон открывает ее прислонив большой палец к тому месту, где у дверей обычно бывает ручка. Он заходит первый, я за ним. Мы спускаемся по лестнице вниз по каменному тоннелю и оказываемся в самом настоящем подземелье. Тут пахнет плесенью, сыростью и потом.

– Свет, – громко командует Саттон, лампочки на стенах зажигаются освещая предметы в комнате и я понимаю, что это просто спортивный зал. А мой пульс уже успел участиться, ожидая очередных жутких экспериментов в подвале. Саттон копается в большом деревянном ящике со спортивным инвентарем. Я осматриваюсь. Тут стоят лишь несколько тренажеров: штанга, беговая дорожка, какая-то большая штука, назначение которой мне неизвестно, а в центре комнаты под потолком висит боксерская груша.

– Что..

– Держи, – перебивает меня Саттон, бросая под ноги две изрядно потрепанные боксерские перчатки и грязные бинты. Я недоумевающе смотрю себе под ноги, потом на него.

– Зачем мне это?

– Эмоциональный засор помнишь? Бокс – отличный способ избавиться хотя бы от части эмоций. И для этого не обязательно кого-то резать, – он кивает на перчатки, валяющиеся у меня в ногах. – Надевай.

Я подбираю перчатки и начинаю натягивать их на руки.

– Сначала нужно забинтовать кисти. Иначе можно вывихнуть запястье или палец.

Я поднимаю два грязных лоскута и подношу их к лицу.

– Выглядит так, будто их оторвали от мертвеца, – морщусь я.

– Так и было.

Я глупо моргаю. Уже начинаю прокручивать в голове варианты побега. Но Саттон заливается таким ребяческим смехом, что мрачные стены подземелья не выдерживают и эхом хохочут ему в ответ.

– Ты бы видела себя! – он корчит испуганную гримасу, пародируя меня. Абсолютно не похоже, и я корчу рожу в ответ, но внутри смеюсь от того, как обычно серьезный и холодный Саттон покраснел от смеха и от ледяного взгляда не осталось и следа.

Когда веселье постепенно растворяется в воздухе, мы неловко смотрим друг на друга. Мне становится не по себе, от того, что я увидела то лицо, которое Саттон предпочитает от всех скрывать. Он отводит глаза, перемещает руки за спину. Затем возвращает ко мне свой прежний взгляд и поднимает острый подбородок вверх.

– Начинай, у нас мало времени, – бросает он мне. Я начинаю неуклюже наматывать бинты на кисти, но Саттон почти сразу прерывает меня.

– Неправильно, – он разочарованно качает головой.

– Я не знаю, как правильно, – прося помощи, я протягиваю к нему руки. Саттон мрачно хмурится.

– Я не стану подходить к тебе.

– Есть, что прятать? – я показываю пальцем ему в грудь.

– Всем есть, что прятать, – он пожимает плечами.

– Тогда твой план по исцелению меня от злости провалился даже не начавшись, – я опускаю руки и сбрасываю бинты на пол.

– Эй, ты же мастер отзеркаливания. Я покажу, а ты повторяй за мной, – Саттон вытаскивает из ящика вторую пару бинтов и становится напротив меня на безопасном расстоянии.