Проект Сенсум

Ксения Гарден

Проект Сенсум

Так что я жду тебя, как одинокий дом, пока ты не увидишь меня вновь и не начнешь жить во мне. До тех пор мои окна будут болеть

Пабло Неруда

SED SEMEL INSANIVIMUS OMNES

однажды мы все бываем безумны

Пролог

Мягкий закатный свет проникает в комнату через большое деревянное окно, освещая тысячи парящих пылинок. Воздух немного затхлый, пахнет деревом, книгами и шерстью. Из мебели только кровать, шкаф и письменный стол. Все из дорогого темного дерева в винтажном стиле.

Несколько цветов в керамических горшках греются в лучах солнца на подоконнике.

На столе бессистемно раскиданы бумаги, письменные принадлежности, стопками возвышаются книги, а на краю покоится чашка с давно остывшим кофе.

С оглушающим ударом распахнув дверь, в комнату вбегает молодая девушка и, споткнувшись, падает на колени. Ее темные волосы подстриженные аккуратным каре сейчас мокрые от пота и липнут к лицу.

Большие карие глаза обрамленные покрасневшими веками быстро бегают взглядом по комнате. Девушка что-то ищет на полу. Поднявшись, она подбегает к письменному столу и судорожно перебирает бумаги, ее дыхание сбивается, руки мелко дрожат. Одно неаккуратное движение и кружка летит вниз со стола, заливая пол темной жидкостью.

– Черт! – ее голос пронизан страхом. – Где они.. Где они?

Она сбивчиво повторяет эти слова и переходит от бумаг к выдвижным ящикам.

Открыв третий ящик девушка издает радостный возглас, выуживает оттуда стопку карточек, садится на пол, скрестив ноги и начинает раскладывать их перед собой.

– Я Лидия, я Лидия, – повторяет она, как молитву, немного покачиваясь вперед-назад.

Разложив перед собой пять карточек, она немного успокаивается и сосредотачивает взгляд на картинках.

– Страх, стыд, гнев, – шепчет она зажмурившись. – это я, я Лидия, я чувствую страх, стыд, гнев. И больше ничего.

Она раскачивается сильнее, так и не открывая глаз и повторяет вновь и вновь.

– И больше ничего, ничего, ничего.

Так продолжается пока она обессиленно не ложится на пол и не засыпает неразборчиво бормоча все те же слова.

Глава 1

background_scan_interrupted

Лидия

Я иду по коридору Академии держась одной рукой за шероховатую каменную стену, а другой сжимаю учебник экономики, так, что костяшки пальцев белеют.

Стараюсь дышать ровно и смотреть в пол. Мне нужно добраться до кабинета и попасть на занятие без происшествий.

Я создаю в своей голове пустоту, вакуум, отсутствие мыслей. Пока все идет хорошо. Шаг за шагом я ближе к своей цели.

Из кабинета чуть дальше по коридору выходит группа студентов. Два парня и девушка. Они двигаются навстречу мне, болтая между собой и не замечая моего присутствия.

Я глубоко вдыхаю, готовясь к тому, что сейчас произойдет. Постепенно на меня начинает наползать волнение. Хочется смеяться, взрывающаяся внутри радость заполняет меня. Зажимаю рот рукой, чтобы не расхохотаться. Проходящая мимо студентка смеется над шуткой своего спутника. Тут же меня пронзает гордость, триумф, глаза расширяются, спина выпрямляется, формируя уверенную осанку. Одновременно я чувствую невыносимую тоску, боль, ревность. Я хватаю ртом воздух, прижимаю руку к груди, будто это может унять боль. Внутри все сжимается. Третий студент из компании, который шел поодаль от остальных, оборачивается и я встречаю его полный тоски взгляд.

А потом они уходят и буря охватившая мое нутро отступает.

Такой была моя жизнь сколько я себя помню. Я очень сильный эмпат. Аномальный, нездоровый. Оказываясь достаточно близко к любому человеку, я могу чувствовать весь спектр его эмоций, будто они мои собственные.

Могу ощущать физическое и духовное состояние других людей, понимать их намерения – то, что ими движет. Иногда в моей голове картинками или голосами возникают образы и мысли из чужого сознания. Касаясь людей, я впитываю их чувства в себя, избавляя человека от душевной боли, разрушающей злости, и даже радости и счастья, если вдруг какому-то чудаку радоваться не по душе. Но это всегда разрушает меня саму. Я чувствую постоянную усталость и необъяснимые боли в разных частях тела. Поэтому я много сплю, около пятнадцати часов в сутки и принимаю обезболивающие лекарства.

Эти двое парней, что прошли мимо меня по коридору влюблены в девушку, что была третьей в их компании. А она в свою очередь влюблена лишь в одного из них. Все это я почувствовала на себе просто оказавшись с ними в коридоре.

Способность к эмпатии – главная причина моего присутствия в этом коридоре. Я учусь в Академии Ментальных Искусств. Здесь собирают самые разные таланты и способности: эмпатия, ясновидение, феноменальная память, гений математики. Здесь преподают обычные предметы вроде экономики и математики, как в обычных университетах. Но еще у нас есть лаборатория, где проводят небольшие исследования способностей студентов. Не ради науки, а просто чтобы понять, кто на что способен.

За учебу мы не платим, а отрабатываем ее. Студенты периодически получают задания, за которые им платят деньги, а Академия получает свой гонорар за предоставление таланта во временное пользование.

Меня часто покупали для политических саммитов, бизнес-встреч, переговоров и даже на чемпионат по шахматам. Моей задачей всегда было понять, что на уме у конкурентов или партнеров. Заказы делали даже целые государства для принятия очень важных решений. Я не знаю сколько именно мне платят, но суммы исчисляются в миллиардах.

Я глубоко вдыхаю, набираясь решимости, и продолжаю путь к кабинету. Академия представляет собой ансамбль из нескольких зданий в готическом стиле, каменные стены и полы, мебель из темного дерева, живопись на стенах. Коридоры везде длинные, как это было принято пару веков назад, и светлые, потому что вдоль стен располагаются большие окна, выходящие во двор. Вся территория вымощена дорожками и украшена пышной зеленью, так что смотреть в окна одно удовольствие. Обычно это помогает мне немного отвлечься от назойливых чужих чувств, которые осиным роем кружат вокруг меня.

Расположена Академия где-то среди вересковых полей Шотландии. Я никогда не знала, где точно. На задания и обратно меня возит тонированный черный автомобиль, вроде тех, в которых ездят важные личности, которые делают заказы на мои услуги. А сама я родом из маленького города, название которого вряд ли знакомо кому-то из моих заказчиков, там я жила вместе с мамой, пока не оказалась здесь.

Внезапно вспомнив о матери чувствую укол в сердце. Я так скучаю по ней.

Тут же стараюсь сосредоточиться на том, чтобы создать пустоту в голове.

Я всегда так измождена чужими эмоциями, что единственным спасением становится отгораживаться от своих собственных. Хотя бы это я могу контролировать. Будучи младше, я пыталась делать это снова и снова. И с годами добилась таких успехов, что теперь могу почти полностью отключаться от окружающего мира и часами находиться в эмоциональном вакууме.

Наконец, я достигаю достаточной чистоты своего сознания и добираюсь до нужной двери.

Я вхожу в просторный кабинет, оглядываюсь и нахожу свое место, которое всегда располагалось в отдалении от остальных. Мне необходимо полтора – два метра дистанции, чтобы меня не охватывали чужие эмоции.

Обессиленно упав на стул, начинаю раскладывать нужные для занятия вещи по столу. В Академии вся учебная мебель выглядит так, будто куплена на антикварном аукционе. Толстое темное дерево до сих пор сохраняет свой аромат. Я провожу пальцами по резным узорам на ножке стола, лак на них покрылся паутинками трещин, но я их не ощущаю. Из-за того, что я вынуждена отгораживаться от внешнего мира, работа моих собственных органов чувств притупляется. Пальцы теряют чувствительность, как и кожа по всему телу. Мой гардероб состоит в основном из объемных колючих свитеров, но я уже давно не чувствую ничего нося их. Я провожу рукой по изумрудному свитеру, потом по теплой твидовой юбке в клетку. Ничего.

Тут в мое сознание врывается твердый уверенный голос преподавателя.

– Добрый вечер! Эта пара у нас последняя, предлагаю сейчас же начать и быстрее отделаться.

Многие преподаватели здесь не особо любят свою работу, хотя им очень хорошо платят. Со студентами работать сложно. Обремененные странными талантами они сполна награждены проблемами – больной самооценкой, психическими расстройствами, фобиями и абсолютно не умеют общаться.

Преподавателя экономики зовут Уил Абрамс или Доктор Абс, как его зовут студенты. Мужчина довольно молод для доктора, но выглядит старше своих лет. Лицо испещряют мелкие морщинки и следы от акне. Глаза маленькие и светлые, почти не выделяются на лице.

Доктор Абс быстро пишет на доске короткое условие экономической задачи и на каблуках разворачивается к классу. Он блуждает взглядом по лицам студентов пока не останавливается на мне.

–Лидия! Прошу, – он делает жест рукой приглашая меня к доске.

Я неуверенно встаю, и затаив дыхание, иду мимо других студентов, стараясь стряхнуть липнущие ко мне эмоции. Останавливаюсь возле доски и начинаю читать условия задачи.

Вдруг внутри меня зарождается какое-то слабое зудящее чувство. Я замечаю, что доктор Абс не вернулся на место преподавателя, а стоит рядом. Весь преподавательский состав в курсе моей ситуации и всех вытекающих проблем и, обычно, никто не подходит ко мне ближе, чем необходимо.

Я беру мел и пишу решение, изо всех сил отгоняя странные ощущения.

Доктор Абс медленно обходит меня со спины и рассматривает решение. Но я краем глаза замечаю, что смотрит он не на доску. Он косится на меня. Его взгляд двигается от волос, к шее и ключицам, виднеющимся из под растянутого выреза свитера. В нем читается какая-то отчаянная мольба.

–Решение неверно, – громко говорит он, словно не для меня, а для остальных учеников. И добавляет шепотом: – Я помогу.

Он небрежно, будто специально, касается моей руки, пытаясь взять мел и в этот момент в мое сознание врываются его эмоции, которые до этого я так старалась вытеснить. В животе взрывается волна жгучего стыда и окатывает все мое тело кипятком. К лицу приливает кровь, щеки пылают, дыхание сбивается. В голове мелькают картинки мужского обнаженного тела, затем женского – колени, шея, ключицы. Я узнаю Доктора Абса и какую-то девушку, похожую на секретаря директора.

К горлу подступает желчь, меня тошнит, но чувства доктора Абса все еще во мне. Тягучая похоть, самоистязание и еле сдерживаемые желания заполнили всю меня.

Я роняю мел и с ужасом смотрю на преподавателя. Его лицо сначала выражает облегчение, руки опустошенно повисают вдоль тела, а потом, кажется, он понимает, что произошло.

–Лидия.., – шепчет он и делает шаг назад, выставляя вперед руки.

Но уже поздно. Я задыхаюсь от эмоций, которые с прикосновением перешли в мое сознание, оставив своего хозяина. Они перекрывают мои собственные отвращение и стыд, потом отходят на задний план и заполняют собой все вновь. Я срываюсь с места и выбегаю в коридор направляясь в свою комнату в противоположном крыле. Из последних сил я врываюсь внутрь, сильно вспотев и сбивчиво дыша. Мне нужна вещь, которая может помочь вернуть себя. Обыскав стол, я открываю наконец нужный ящик и нахожу тонкую колоду из пяти карточек, перевязанных красной атласной лентой.

Сажусь на пол, скрестив ноги и начинаю раскладывать карты по одной перед собой. Первая красная карточка с изображением пламени – гнев. Вторая карточка угольно черная – страх. Третья изображает пасмурное небо – грусть. На четвертой залитая солнечным светом зеленая поляна – радость. На третьей карточке прикрытый глаз с длинными ресницами – это любовь.

Пять карточек символизируют пять человеческих чувств, которые я чаще всего всего могу различать. Я нарисовала их в детстве, изображая то, что ассоциировала с этими чувствами. Так я помогаю себе отделять чужие чувства от своих.

Сейчас я сижу и перевожу взгляд с одной карточки на другую пытаясь услышать отклик внутри себя.

Страх – я чувствую, как внутри все сжимается от липкого страха. Что еще, Лидия, что еще?

Стыд, мне стыдно за ту похоть, хоть и чужую, что я испытываю.

Я зажмуриваю глаза. Дальше.

Гнев – я злюсь на себя, на преподавателя, на весь мир. Мне кажется несправедливым, что именно я получила такой отвратительный дар. Я не должна быть здесь, с этими людьми. Я хочу обычную жизнь.

Нужно сосредоточиться!

–Я Лидия, я чувствую страх, стыд, гнев!

Я повторяю эти слова пока не замечаю, что чужие чувства отпускают. Веки тяжелеют, я бросаю последний взгляд на карточку с изображением прикрытого века. «Мама..», успевает промелькнуть в моей голове и я проваливаюсь в сон.

Глава 2

background_process

Следующим утром меня будит негромкое щебетание птиц за окном. Сейчас раннее утро, солнце только только появляется из-за горизонта, поэтому пейзаж за окном чуть тронут мягким светом. Поднимаюсь и сажусь на полу. Я чувствую себя отдохнувшей, хотя тело ноет после сна на неподходящей поверхности. Сколько я проспала? Вспоминаю вчерашний день и к горлу подкатывает тошнота. Я закрываю лицо руками, потом провожу ими по спутанным волосам и бросаю ладони на колени. Чувство стыда и вины окутывает меня. Это мои чувства? Рядом никого нет, я одна в комнате. Значит, они принадлежат мне. Но я никак не могу отделаться от ощущения, что это чужие эмоции. Мне так сложно отделить то, что происходит со мной от чужих переживаний. Это сводит меня с ума каждый гребаный день моей жизни.

Хорошо. Вернемся к вопросам попроще. Я уснула в районе часа дня. Сейчас шесть. Значит, я проспала семнадцать часов! Это больше, чем обычно и я понимаю почему. Мне требуется больше времени, чтобы восстановиться, когда прикосновением я забираю себе чужие эмоции и чувства. Их всегда слишком много для одного сознания и они буквально разрывают меня изнутри.

Я думаю о том, чтобы бы поесть, но вспоминаю, что наверняка встречу в столовой доктора Абса. В Академии общая столовая для преподавателей и студентов. Это необходимо, потому что Академия слишком далеко от какого либо города и преподаватели живут здесь так же, как и студенты, уезжая домой лишь на выходные. И хотя, сегодня суббота, я чувствую, что мистер Абс захочет поговорить со мной. Это следствие того, что я побывала в его голове или просто человеческая интуиция я не знаю, но привыкла верить себе.

Я редко выхожу из своей комнаты без веской причины, поэтому со временем обеспечила себя всем необходимым: чайник, посуда, небольшой холодильник, как в гостиничных номерах, спрятан под письменным столом.

Решив позавтракать в комнате, я завариваю свой любимый жасминовый чай в винтажном заварнике, покрытом разноцветной глазурью. Его гладкая керамическая поверхность усыпана мелкими цветами и птицами.

Комната наполняется легким ароматом жасмина и утренней росы, когда я приоткрываю форточку и впускаю внутрь утренний воздух.

Быстро справившись с черничным йогуртом, я бережно наливаю чай в фарфоровую чашку из того же винтажного сервиза. Трепетно взявшись трясущимися от эмоциональных перенапряжений пальцами за ручку чашки подхожу к окну.

Это один из моих любимых ритуалов – пить чай глядя в окно. Такое простое и пассивное действие, но для меня оно почти священно. Винтажный сервиз – единственная дорогая вещь, которую я приобрела за все это время, пока на счету лежат миллиарды.

Однажды я попросила директора школы мистера Стивенса отвезти меня в магазин. Это не запрещено, но всех студентов должны сопровождать. Так безопаснее. Вдруг любимые питомцы решат сбежать. Тогда мне достался очень милый сопровождающий – парень примерно моего возраста. Он был очень внимателен ко мне. Да, сопровождающие всегда относятся к студентам, как к музейным экспонатам при перевозке. Открывают двери, ограждают от прохожих и всячески защищают. Ведь мы и правда очень ценны.

Но этот парень был другим.

– Куда тебя отвезти? – спросил он, когда я села в машину. Хотя мистер Стивенс наверняка сообщил ему цель нашей поездки.

– Хочу купить чайный сервиз в комнату. Люблю пить чай одна, это что-то вроде медитации, – ответила я, почему то решив сказать ему чуть больше, чем было необходимо. Я почувствовала исходящее от него спокойствие и трепет, которые он испытывал глядя на меня в зеркало заднего вида. Это не было сексуальное желание, а что-то сродни восхищению.

– Тогда нам нужен совершенно особенный сервиз, – сказал он и отвез меня в антикварную лавку в соседнем городе.

Открывая передо мной дверь, он сказал:

– Это лучшее место, которое я знаю для того, что ты ищешь.

Когда мы вошли внутрь у меня перехватило дыхание. Я всегда испытывала особую теплоту к старым вещам, у которых была история. Но здесь была просто невероятная атмосфера. Хозяин магазина будто воссоздал комнату в старинном поместье английских аристократов. Шелковые обои на стенах, лепнина под потолком и вокруг камина, живопись повсюду. Окна от пола до потолка были обрамлены плотными шторами изумрудного оттенка. В центре комнаты стоял огромный обеденный стол из черного дерева с резными ножками, а вокруг него сгрудились стулья с бордовой бархатной обивкой. А на столе стоял этот самый чайный сервиз.

Мы немного поболтали тогда с милым стариком, хозяином лавки. Я долго рассматривала все предметы в комнате и даже, казалось, улавливала тонкий налет эмоций тех людей, которые когда-то этими вещами пользовались. Потом я попросила упаковать сервиз, даже не спрашивая цены. Я и сейчас не помню сколько он стоил, кажется, около ста тысяч фунтов.

Когда мы вышли из лавки и я села в машину, сопровождающий попросил у меня разрешения отлучиться и через минут пять вернулся с небольшим бумажным свертком и термосом в руках. В молчании мы доехали до небольшой рощи недалеко от академии. С одной стороны простиралось бескрайнее вересковое поле, переливающееся на солнце лиловым и изумрудным. А с другой – шумела роща, слегка покачивая ветвями на ветру. Пейзаж был восхитительным. Машина остановилась, и сопровождающий попросил меня подождать еще минутку. В окно я видела, как он достал из багажника плед, расстелил его, а потом открыв мою дверь сделал приглашающий жест рукой.

– Что? – спросила я.

– Мы должны опробовать сервиз. Это ведь я подсказал, где его купить. Вдруг, чай в нем будет невкусным? – он улыбнулся совершенно простой и доброй улыбкой.

Я вышла из машины и достала с сиденья круглую коробку с золотым тиснением, в которую упаковали сервиз.

Мы сели на клетчатый плед, под которым чувствовалась мягкая смятая трава. Парень вынул сервиз из коробки и аккуратно расставил блюдца, чашки и чайник между нами.

Все это время я ощущала лишь его спокойствие и какую-то мягкую озабоченность. Это было так непривычно не ощущать поглощающих чужих эмоций, что сбивало с толку.

Парень достал из машины и развернул сверток, потом протянул его ближе, чтобы я могла видеть его. Там лежал какой-то рыхлый брусок.

– Это спрессованный чай. С жасмином. – сказал он и улыбнулся. Я подняла на него глаза и улыбнулась в ответ.

Сопровождающий отломил кусочек от бруска, поместил его в чайник и залил кипятком из термоса. Через какое то время я почувствовала тонкий цветочный аромат. Он окутывал нас, несмотря на легкий ветерок с поля. Я втянула носом воздух, пытаясь вобрать в себя все мгновение целиком вместе с ароматом чая, прохладой поля и запахом этого странного человека.

– Приятный.

– Я люблю бергамот, но увидев тебя, я сразу подумал о жасмине. Его аромат тебе подходит, – сказал он, разливая чай в чашки.

Меня вдруг коснулось его легкое смущение. Это было откровенно, но честно, я это чувствовала. Его эмоции были такими неуловимыми и легкими, что не доставляли мне никакого дискомфорта. Мы просидели так больше двух часов: просто разговаривали, пили чай и смеялись. Потом я помогла парню собрать все вещи и мы вернулись в Академию. Выходя из машины я остановила взгляд на лице сопровождающего и сказала:

– Спасибо.

Он только улыбнулся в ответ все той же честной улыбкой, сел обратно и поехал дальше в сторону парковки, что была с обратной стороны здания.

Через несколько дней я снова попросила мистера Стивенса дать мне того же сопровождающего, чтобы купить еще чая, но поняла, что даже не знаю его имени. А директор не помнил, кто это был. С тех пор я этого парня не видела и ездить за чаем перестала, а просто попросила привозить его каждый месяц.

Вынырнув из воспоминаний я поняла, что давно допила свою чашку и просто стояла и глядела в горизонт.

Я часто тепло вспоминаю тот день. Не могу похвастаться насыщенной социальной жизнью, с моим даром о наличии каких-либо отношений мне неловко даже думать. Бывает невыносимо сложно просто находиться рядом с человеком долгое время, а завязывать отношения, когда любое прикосновение обрушивает лавину чужих чувств? Единственный человек с кем я была близка – моя мама. При воспоминаниях о ней мое сердце сжимается. Валентина Петрас была очень чувствительным человеком с тонко организованным внутренним миром. Поэтому когда муж бросил ее с маленькой мной на руках она не смогла этого выдержать. Мама погрузилась в глубокую депрессию. Она часами сидела в кресле и смотрела на горизонт, лишь иногда приходя в себя и одаряя меня своим вниманием. Сначала я боялась за маму, потом поняла, что нужна ей. Я должна была помочь, должна была разделить мамину боль. Я садилась у ее ног, пока та сидела в кресле, и долго вглядывалась в ее лицо. Я пыталась уловить мельчайшее дрожание губ, движение уголков глаз, темп дыхания. Любое внешнее проявление боли. А потом вырастить его в себе. Как будто это был прекрасный цветок. Я поливала его своим одиночеством, удобряла сочувствием, рыхлила землю своим упорством. И спустя несколько лет он расцвел. Боль, печаль и одиночество раскинули свои лепестки. Им было просторно в огромной детской душе. Освободив себя от своих собственных переживаний я погрузила в себя всю мамину депрессию во всех ее проявлениях. Я гладила ее руки и видела, как светлеет ее лицо. Со временем я стала чувствовать и другие эмоции мамы – иногда радость, временами голод, теплоту, когда мама смотрела на меня.

Часто я гадала, появился ли мой дар сам по себе или я научилась эмпатии годами вглядываясь в любимое лицо. Но ответ так и не приходил.

Когда мне исполнилось шестнадцать, маме стало хуже и за ней приехали люди из психиатрической лечебницы. А с ними и люди в костюмах из Академии, которые говорили что-то о безопасности, деньгах и лечении для нее. Они показали ей какие-то бумаги и она, не глядя, подписала. Насколько мне известно, мама находится в лечебнице и по сей день, но нам никогда не позволяют видеться. Директор считает, что это может ухудшить состояние мамы, которое сейчас он называет стабильным. Спрашивала ли мама обо мне? Что ей отвечали? Я думаю об этом постоянно, но так ничего и не смогла узнать.

В первые свои месяцы в школе я пыталась общаться с некоторыми студентами, но вскоре поняла, что не смогу этого выдержать. Я была привычна к чувствам мамы и умела с ними справляться. Но другие были слишком тяжелы. Да и как дружить, когда чувствуешь, что подруга завидует твоей внешности, а этот парень только и ждет, что задрать твою юбку? И я смирилась с тем, что жить в одиночестве – все, что мне остается. Я жила одной мыслью – дождаться окончания контракта – моих тридцати лет и забрать маму из клиники. На те деньги, что лежат на моем счету мы сможем жить всю жизнь в прекрасном доме, где-нибудь у озера.

Но, что на самом деле случится после тридцати? Никто из ушедших, с кем я хоть как-то была знакома не написал ни строчки. Студенты ко времени окончания контракта были истощены и измотаны, их здоровье оставляло желать лучшего. Стивенсон постоянно говорил о свободном трудоустройстве, лечении, но верилось в это с трудом.

После встречи с тем парнем сопровождающим, в моей голове поселилась такая маленькая, но все таки надежда. Что, если с кем-то я смогу быть рядом? Как с мамой. Да будет трудно, но эту цену я могла бы заплатить. Только вот сможет ли кто-то заплатить ее, чтобы быть со мной?

Мои мысли прерывает стук в дверь. О нет! Я сразу понимаю, кто это. За дверью слышен голос доктора Абса:

– Лидия, пожалуйста, открой. Я не причиню тебе вреда, я просто хочу поговорить.

Его голос звучит взволнованно, но дружелюбно. Я уже чувствую в себе его волнение, вину и стыд. Действительно, никакой враждебности я не замечаю, но разговор все равно намечается неловкий. Театрально закатив глаза, я все-таки открываю дверь.

– Проходите. Я пью чай, – я жестом показываю на чайник на письменном столе, стараясь не встречаться взглядом с преподавателем. – Вам налить?

– Нет, не нужно, – отвечает он. – Я лишь хотел сказать, что ты все поняла неверно.