Подмастерье инквизитора

Она переписывала его трактат себе. Для себя. Чтобы учиться. Тайком, ночами, при свече, в каморке размером с купе, а потом прятала в стену, потому что подмастерью не полагалось читать то, что пишется для папы. Это была копия. Неполная, рабочая, ученическая. Но копия. Если чистовик пропал с пакетом, то вот эти листы, может быть, единственное, что осталось от пятой части, кроме черновиков Бэкона на столе.

Под тетрадью лежали ещё два листа, отдельно. Один был сложен вчетверо, потрёпан на сгибах так, что сгибы почти протёрлись насквозь, и запечатан когда-то воском, от которого остался только бурый след. Второй был маленький, обрезок, клочок пергамента размером с ладонь, исписанный тем же круглым почерком.

Я развернула сначала большой.

Это было письмо. По-французски, но не тем французским, который я слышала вокруг. Другим, мягче, с непривычными окончаниями, нормандским, наверное, или пикардийским. Почерк был крупный, неуклюжий, с наклоном в разные стороны, с кляксами, человека, который писал редко и с трудом и держал перо так, как держат инструмент, слишком сильно. Буквы местами были обведены дважды. Пергамент дешёвый, жёсткий, с дыркой у края, которую писавший аккуратно обошёл.

«Дочери моей Жанне, от отца её Анри, стекольщика, писано в Оксфорде, на Святого Мартина, своею рукою».

Я прочла эту строчку и остановилась. Жанна. Её звали Жанна. Не Иоанн, не Жан, не «та, в чьём теле». Жанна, дочь Анри, стекольщика. Я сидела, держа в руках письмо, которое она хранила два года и перечитывала столько раз, что протёрла его на сгибах, и мне стало трудно дышать.

Я читала дальше. Медленно, потому что почерк был тяжёлый и слова приходилось угадывать.

«Дочь моя, я пишу тебе это письмо сам, потому что не хочу, чтобы его писал отец Годвин, он добрый человек, но он будет плакать и всё переврёт. Лекарь говорит, мне осталось до Рождества, а может, и меньше. Ты знаешь, кашель мой нехороший, ты сама слышишь. Я не боюсь. Я боюсь только за тебя.