Наследство палачей

Гудман дождался, пока я закончу. Потом снял очки и протёр их краем рубахи, медленно. Зал ждал.

— Мисс Беннет, — сказал он. — Дело номер четырнадцать. Компания по торговле коврами. Вы пишете, что источник средств не подтверждён. Почему вы не рекомендовали закрыть счёт?

Я посмотрела на него. Он был гладкий, как стекло, но теперь, когда я была полна, я нашла в этом стекле трещину, тонкую, как волос. Через неё сочилось любопытство. Он не пытался меня поймать. Похоже, он хотел знать, умею ли я думать.

— Потому что владелец сам пришёл к нам и сам принёс бумаги, — сказала я. — Неполные, но сам. Те, кто прячет, так не делают. Те, кто прячет, приносят полные бумаги, всегда, до последней печати. Я считаю, что он не преступник. Он плохой бухгалтер. Ему нужно время до конца года, а не закрытый счёт.

В зале стало тихо. Гудман надел очки. Посмотрел на меня ещё раз, коротко, и опустил глаза к бумагам.

— Согласен, — сказал он. И сделал пометку.

Я вернулась на место. Шесть шагов. Колени больше не дрожали, тело было лёгкое и звонкое, как туго натянутая тетива. Я села рядом с Полом, и он посмотрел на меня так, как смотрят на корову, которая вдруг заговорила по-латыни. От него пахло облегчением и завистью, и тем, третьим, тревожным, что мелькнуло вчера. Сейчас оно было сильнее.

Когда все выходили из зала, Гудман остановился в дверях, пропуская других. Я шла мимо. Он сказал, не глядя на меня:

— Беннет.

Я остановилась.

— Хорошо.

И ушёл.

Я стояла у окна, пока зал пустел, и смотрела на зелёную женщину на острове. Она держала факел над водой, и я думала о площади, о том, что площадь, которая меня сожгла, меня же и наполнила тогда силой, а я не поняла, что это было, приняла за предсмертное. А это было то, что ко мне приходит, когда на меня смотрят. Теперь я знала. Я знала, почему в подземной повозке мне было зябко: там на меня никто не смотрел. Почему эта девушка, Нора, была такая слабая и всё время уставшая. Её никто не видел.

Мне стало холодно у этого окна, и не только от стекла. Если моя сила растёт от того, что на меня смотрят, то путь к силе один: туда, где смотрят. На помост. На площадь. Туда, где собирается толпа, и ждёт, и ей всё равно, на что смотреть.

Я отвернулась от окна.

На тридцать первом этаже было уже пусто. Люди ушли в кофейню на углу отмечать конец обзора, и меня тоже позвали, впервые. Рави позвал. Я сказала, что приду позже. Я села за свой стол, а сила ещё бродила во мне, и голова была ясная, и я подумала, что надо закрыть дела.

Двадцать три дела лежали в отдельной папке в Нориной части общего хранилища. Я хотела отметить их как доложенные. Пальцы сами нашли папку и открыли, и в ней было двадцать три файла, по номерам. Я отметила их и уже хотела закрыть, но заметила, что в папке на один уровень выше лежит ещё одна, маленькая, с названием из двух букв: «ЗК». Закрытые.

Тело не хотело её открывать. Я почувствовала это сразу: что-то сжалось под рёбрами, и пальцы замерли над клавишами, как над горячей сковородой. Нора не любила эту папку. Нора туда больше не заглядывала.

Я открыла. Внутри лежал один файл, двадцать четвёртый по номеру. В списке, который я докладывала Гудману, его не было. Его там и не могло быть: на нём стояла пометка «Закрыто. Не требует дальнейших действий», и дата, последняя неделя сентября. И подпись: П. Хендрикс.

Я открыла файл.

Это была Норина работа, такая же сухая и ровная, как остальные двадцать три, но длиннее. Она начиналась с того, что крупный клиент банка, обслуживаемый отделом по работе с ключевыми клиентами, совершил за квартал серию переводов на общую сумму, от которой у меня в глазах на мгновение снова поплыла мошкара. Деньги уходили через три компании, о которых не было известно ничего, кроме адресов на далёких островах, и через неделю возвращались другой дорогой, через фонд, который помогал бывшим солдатам, а оттуда расходились мелкими суммами к десяткам людей. Нора проследила одиннадцать из них. Почти все были при власти. Помощники. Советники. Люди, которые пишут законы и решают, кому достанутся заказы.

Внизу Нора написала: «Рекомендую эскалацию. Характер операций указывает на возможное использование благотворительного фонда для неправомерных платежей должностным лицам».

И ниже, другим шрифтом, явно добавленное позже: «Получено указание руководителя: клиент ключевой, проверка проведена на уровне отдела ключевых клиентов, вопрос закрыт. Возражения изложены устно. Н.Б.»

Возражения изложены устно. Она пошла к Полу и сказала ему, что не согласна. Нора, которая почти никогда не входила в его комнату без вызова. Пошла и сказала. И Пол закрыл.

Я вернулась к началу файла. К имени клиента, которое пропустила, потому что смотрела на суммы.

«Брандт Дифенс Солюшнз».

Тело ответило раньше, чем я успела подумать. Оно знало это имя, Нора видела его в списке ключевых клиентов, на табличке у лифта на сороковом этаже, где-то в новостях. Тело объяснило, коротко, сухо, как объясняют давно известное: компания, которая продаёт оружие и людей, умеющих с оружием обращаться. Охрана. Войны в далёких землях. Контракты с правительствами. Владелец — Виктор Брандт.

Я сидела и смотрела на эти два слова на стекле. Брандт. Защитные решения.

Ханс Брандт стоял у столба с верёвками в руках, высокий, сутулый, и предлагал удавить меня раньше огня. Его отец был палачом, и дед был палачом. Три года назад я вправила ему плечо, и он оставил на столе серебряную монету.

Нора нашла его раньше меня. Ещё в сентябре, за несколько недель до того, как я очнулась в её ванне, она сидела вот за этим столом и разматывала этот клубок, нитка за ниткой, и дошла до самого конца, и написала: рекомендую. И пошла к Полу. И ничего не поняла. Для неё это были просто цифры, просто грязные деньги, одни из многих.

Я посмотрела в сторону стеклянной комнаты у окна. Пол ушёл в кофейню вместе со всеми, и комната была пуста, и на стуле висел его пиджак. Я вспомнила мокрую шерсть под его дорогим мылом и тревогу, которая мелькнула в нём, когда я сказала, что смогу. Он боялся, что я полезу в старые дела. Он боялся этого файла.

Тело заныло под рёбрами, тем старым переломом. Норе было больно, когда Пол закрыл её дело. Она тогда пришла домой и долго сидела за столом у окна, не включая свет.

Рабочую машину видит банк. Всё, что делаешь на ней, ложится в чью-то книгу. Я не стала ничего копировать и никуда отправлять. Я достала из кармана Норино стекло, подняла его над рабочим стеклом и сняла файл, лист за листом, все шесть страниц, вместе с датой и подписью. Стекло тихо щёлкало. Потом я закрыла файл, закрыла папку «ЗК», закрыла папку выше и посидела, глядя на пустое стекло.

Внизу, в кофейне на углу, меня ждали Рави и остальные. Я встала, сняла со спинки стула куртку и пошла к лифту.

Глава 5. Тихие

На Шмидтов у меня ушло две недели.

Пятьсот лет назад мне хватило одного доноса, чтобы узнать о женщине всё. Теперь я сидела ночами за старым компьютером с совой, и Шмидты сыпались на меня, как зерно из прорванного мешка, и я перебирала их по одному, отбрасывая сорное.

Я начала с того, что знала сама. Урсула вышла за Конрада Шмидта, который торговал сукном и держал лавку у Нижнего моста. Детей у них было трое: двое старших, девочки, и тот, которого я поворачивала в утробе, мальчик, крещённый Михелем на Сретенье. Ещё был мёртвый. Его не крестили, и записывать его было некуда.

Тело подсказало, где искать: в церковных книгах. Нора никогда не имела с ними дела, но знала, что в этом мире многие старые книги переснимают и выкладывают, чтобы любой мог читать. Я нашла такое место. Там были книги вюрцбургских приходов, переснятые лист за листом, серые, в пятнах, и я листала их часами, и тут тело было бесполезно, потому что Нора не знала ни латыни, ни старого письма, а я знала. Вот где мы с ней сошлись: её руки умели найти книгу, мои глаза умели её прочесть.

Самые старые книги начинались позже моей смерти. Почти на сто лет позже. Я плакала бы от злости, если бы умела плакать от злости. Но в книге за тысяча шестьсот второй год, в записи о венчании, нашлась Катарина Шмидт, дочь суконщика, внучка Михеля, правнучка Конрада. Значит, Михель вырос. Значит, взял отцовскую лавку и передал её сыну. Дальше я шла от неё, вниз, и это было уже легче, потому что там начинались чужие деревья, люди, которые выращивали свою родню на дереве с зелёной картинкой. Они ошибались, путали, сливали двух разных Иоганнов в одного, но они делали половину работы за меня.

Ветки от Михеля разошлись широко. Одна вымерла в чуму. Одна ушла в Вену. Одна осталась в Вюрцбурге до самой последней большой войны, о которой тело рассказало мне такое, что я закрыла компьютер и ходила по комнате до утра. Одна ушла за море в тысяча восемьсот восемьдесят первом году, на пароходе из Гамбурга, и здесь мне повезло второй раз. Писарь в порту записал фамилию правильно. Шмидт так и остался Шмидтом.

Георг Шмидт, пекарь. Осел в Пенсильвании, в городке под названием Кеттлвуд. Открыл пекарню в тысяча восемьсот девяносто первом.

Я вписала в строку название пекарни. Строка принесла мне картинку: низкий кирпичный дом на углу двух улиц, вывеска с золотыми буквами и колосом, в витрине караваи. «Шмидтс. Хлеб с 1891 года». Строка знала и время, когда пекарня открыта, и что про неё говорят люди. Люди говорили, что ржаной там лучший в округе, что булочки с корицей по субботам надо брать до девяти, иначе не останется, и что старик за прилавком иногда забывает дать сдачу и сам потом бегает за тобой по улице. Были и другие голоса, потише: что пекарня теперь открыта не каждый день, что большие магазины на дороге в Ланкастер продают хлеб вдвое дешевле и что Шмидтам, наверное, недолго осталось.

Старик за прилавком. Вальтер Шмидт, семьдесят восемь лет. Правнук Георга.

Я долго смотрела на картинку, на кирпичный дом и колос на вывеске. Потом посмотрела, как туда добраться. Тело знало. Длинная железная повозка до Ланкастера, почти три часа, а оттуда ещё сорок минут другой, поменьше.

Я купила билет на субботу.

Собиралась я в пятницу вечером. Я не знала, что меня ждёт, и готовилась ко всему, как готовилась когда-то к трудным родам: всё, что может понадобиться, в одну сумку, и ничего лишнего. Я положила в Норину сумку на длинном ремне её стекло, бумажные деньги и её карточку на шнурке, чтобы я была похожа на человека с работой. Подумала. Потом пошла на кухню и взяла из ящика маленькие ножницы, которыми Нора подрезала цветам стебли. Ножницы были острые. Ими можно отрезать прядь волос. Я положила их в боковой карман.

Я не знала, что сделаю. Я знала, что могу. Мне достаточно было коснуться руки. Порча садится через прикосновение, как семя в рыхлую землю: бессонница, жар, сердце, которое начинает сбиваться с шага по ночам и пугать хозяина до холодного пота. Я никогда не делала этого со стариками, это было слишком легко, а то, что слишком легко, бабка называла недостойным. Но я никогда раньше и не стояла перед далёким потомком Урсулы Шмидт.

Длинная повозка ушла с огромного вокзала под землёй рано, когда за окном ещё не рассвело. Я сидела у окна и смотрела, как город тянется и тянется и всё никак не может кончиться: склады, свалки, речушки с железными мостами, дома, дома, дома. Потом, когда я уже думала, что конца не будет, он кончился, и пошли поля.

Я не видела полей с того июньского утра. Тело Норы видело их, проезжая мимо, но никогда не смотрело. Я смотрела. Ноябрь, урожай давно убран, земля лежала голая, бурая, в рыжих полосах стерни, и по ней ходили большие чёрные птицы, вороны или грачи, я не могла разобрать на ходу. Иногда земля поднималась пологими холмами, и на холмах стояли рощи, облетевшие, серые, как дым, только дубы ещё держали бурые листья. Над полями висел туман. Небо было низкое, белое, сырое. Пахло бы, наверное, мокрой землёй и прелым листом, но в повозке пахло только тёплым воздухом и чьей-то едой из бумажного пакета.

Потом пошли фермы. Большие красные амбары с белыми рамами. Силосные башни, серебристые, круглые, как огромные бочки. Белые дома с крыльцами. И на одной дороге, вдоль которой мы шли довольно долго, я увидела повозку. Настоящую. Чёрную, крытую, на высоких колёсах, запряжённую гнедой лошадью, и на облучке сидел мужчина в чёрной шляпе с широкими полями и с бородой без усов. Рядом с ним сидела женщина в тёмном платье и в белом чепце.

Я прижалась лбом к стеклу. Повозка осталась позади.

Тело объяснило: здесь живут люди, которые не берут ничего из нового мира. Ни света без огня, ни повозок без лошадей, ни говорящих стёкол. Их предки пришли сюда из немецких земель, из Швейцарии, и до сих пор говорят дома на старом немецком наречии, и одеваются, как одевались триста лет назад. Их здесь много. Их можно видеть на дорогах.

Я сидела и думала об этом до самого Ланкастера. Люди, которые ушли из моего мира и унесли его с собой. Сберегли. Как в холщовом мешочке. Я не знала, чего во мне больше от этой мысли, нежности или злости.

Повозка от Ланкастера шла ещё сорок минут, по узкой дороге среди тех же полей, мимо тех же амбаров, и остановилась на маленькой площади с белой церковью, почтой, лавкой, где продавали инструменты, и банком, таким крохотным, что в нём, наверное, работали три человека. Кеттлвуд. Я вышла. Повозка ушла.

Было тихо. Где-то лаяла собака. На площади стоял высокий клён, совсем голый, а под ним лежали его листья, жёлтые, красные, мокрые от тумана, и никто их не убирал. Две женщины в куртках разговаривали у почты, и одна из них, увидев меня, кивнула мне, просто так, как кивают незнакомцу в деревне. Я кивнула в ответ. На меня посмотрели. В городе, где я жила, на меня никто никогда не смотрел просто так.

Пекарня стояла на углу, в двух шагах от площади. Красный кирпич, вывеска с колосом. В витрине караваи, круглые и длинные, тёмные и светлые, плетёные косы с маком, булочки, посыпанные сахаром. Над дверью висел колокольчик.

Я стояла через улицу и смотрела на дверь, и ноги не шли.

Было без двадцати девять. Из двери, звякнув колокольчиком, вышла женщина с бумажным пакетом. Вошла пара стариков. Вышли. Вошёл мужчина с маленьким мальчиком на плечах. Ветер переменился, и до меня долетел запах.

Хлеб. Ржаной, с тмином. Тёплый, только что из печи. Тот самый запах, который каждое утро стоял над Домштрассе, когда я шла через город в Мариенкапелле к ранней службе, и над Нижним мостом, где у Конрада Шмидта была суконная лавка, а через три дома от неё — пекарня.

Я перешла улицу и открыла дверь.

Внутри было тепло, тесно и светло. Пол был из старых досок, вытертых до гладкости, прилавок из тёмного дерева со стеклом, за стеклом пироги и булочки. На полках вдоль стен лежали караваи. В глубине, за открытой дверью, виднелась печь, большая, железная, и возле неё работала женщина лет пятидесяти, в фартуке, с мукой на лбу. На стене висели картинки в рамках, старые, бурые: усатый мужчина в белом фартуке на пороге этого самого дома, люди возле телеги с мешками, свадьба, ещё свадьба. Под ними, в отдельной рамке, висела грамота с печатью и большими буквами: «Лучший хлеб округа Ланкастер, 1958».

За прилавком стоял старик.

Он был невысокий, сухой, с большими руками, слишком большими для такого тела. Руки были в муке до запястий. Белые волосы торчали из-под белой шапочки. Лицо в морщинах, глубоких, как борозды на пашне, и глаза, светло-голубые, выцветшие, с красными прожилками. Он отсчитывал сдачу женщине передо мной, медленно, шевеля губами, и уронил монету, и женщина засмеялась и сказала: «Ничего, мистер Шмидт», и он засмеялся тоже.

От него шло тепло. Ровное, слабое, как от печи, которую давно протопили и забыли. И усталость, такая давняя, что стала частью тепла. И ещё что-то, чего я сразу не поняла, тихое, привычное, тянущее под сердцем. Так в Вюрцбурге пахли вдовцы, которые по старой памяти ставили на стол лишнюю миску. Он кого-то потерял, давно, и носил эту потерю каждое утро, затемно, вместе с тестом. Это была не тоска. Тоска остра. Это было как камешек в башмаке, с которым ходят столько лет, что уже не вынимают.

Глаза у него были другие, чем у Урсулы. Нос другой. Рот другой. Пятьсот лет, двадцать колен. От Урсулы в этом лице не осталось ничего.

Подошла моя очередь.

— Доброе утро, — сказал он. — Что желаете, мисс?

Я не ответила сразу. Я смотрела на его руки на прилавке. На муку в морщинах на костяшках. Ножницы лежали у меня в боковом кармане сумки, и я чувствовала их сквозь ткань.

— Ржаной, — сказала я. — С тмином.

— Отличный выбор. — Он повернулся к полке, снял каравай, тёмный, с трещинами на корке, обсыпанный тмином, и стал заворачивать в бумагу. Пальцы плохо слушались его, и бумага не сходилась. Он заворачивал и разворачивал. — Вы не местная.

— Из Нью-Йорка.

— Издалека. Ради хлеба?

— Ради хлеба.

Он поднял на меня свои выцветшие глаза и улыбнулся, очень довольный.

— Ну, тогда вы не ошиблись. Этот рецепт мой прадед привёз из Германии. Вот он. — Он кивнул на картинку с усатым мужчиной на пороге. — Георг. Говорят, он сам привёз закваску. В кармане. Сорок дней на пароходе, а закваска выжила. Её до сих пор кормим. Ей больше ста лет. — Он подмигнул. — Как мне примерно.

Из глубины, от печи, донёсся смех, и женщина в фартуке крикнула:

— Папа, не ври людям, тебе семьдесят восемь!

— Я не вру, я округляю! — крикнул он ей через плечо.

Колокольчик над дверью звякнул у меня за спиной. Вбежали дети. Девочка лет семи, светловолосая, в красной куртке, и с ней мальчик, совсем маленький, года три, в шапке с помпоном. Девочка держала его за руку, крепко, обеими руками, и тащила к прилавку, а он упирался и смотрел на меня круглыми глазами.

— Деда! — крикнула девочка. — Мама сказала, можно одну булочку! Одну на двоих!

— Одну на двоих, — повторил старик сурово, и тут же достал из-под стекла две, и протянул каждому по одной. — Только маме не говорите.

Девочка взяла обе. Одну дала мальчику, и он сразу откусил, обсыпав себя сахаром. Потом она обхватила его, прижала к себе, маленького, в сахаре, и посмотрела на меня поверх его шапки, настороженно, как смотрят на чужого, который стоит слишком близко.

Урсула стояла в третьем ряду и прижимала к себе младенца. Младенец перестал плакать.

Я смотрела на девочку. У неё были светлые волосы, как у Урсулы. Нет. У Урсулы были тёмные. Я не помнила. Я пыталась вспомнить цвет волос Урсулы из-под праздничного чепца и не могла, и этого я и боялась: ил оседал, и то, что лежало на дне, заносило всё глубже.

— С вас шесть пятьдесят, — сказал старик.

Я положила на прилавок десять. Он взял бумажку, открыл ящик, стал отсчитывать сдачу, медленно, шевеля губами. Потом протянул мне монеты на большой раскрытой ладони, обсыпанной мукой.

Мне нужно было только взять монеты. Только коснуться этой ладони. Один миг, пальцами, и он ничего не заметит, решит, что у девушки из Нью-Йорка холодные руки.

Я стояла и смотрела на его ладонь. За спиной у него, в открытой двери, работала у печи его дочь, и я чувствовала от неё другое, острое, свежее: тревогу о деньгах. Я вспомнила тихие голоса в строке, про большие магазины на дороге в Ланкастер. Наверное, только по субботам, до девяти, здесь было как раньше. Девочка в красной куртке жевала булочку и смотрела на меня. Мальчик в сахаре смотрел на меня. Старик смотрел на меня и ждал, протянув ладонь.

Они на меня смотрели. Я чувствовала, как от их взглядов тепло ложится мне на кожу, три слабых, тёплых, ничего не требующих взгляда. И сила во мне откликалась на них, и ей было мало, и ей было всё равно, чьё это тепло, она брала бы и от них, если бы я позволила.